ЧЕЛОВЕК ГАЛАНТНОГО ВЕКА

Нравы и облик людей галантного века. В поведении и внешнем облике людей, относящихся к «верхам» общества (а именно они определяли физиономию эпохи), сочеталось стремление обладать легкой веселостью и элегантной непринужденностью. Человек, претендовавший на звание хорошо воспитанного, должен был быть жизнерадостным и остроумным, не принимать ничего всерьез, избегать тягостных сцен и серьезных проблем, а ежели с таковыми приходилось все-таки столкнуться, то уметь тщательно скрывать их от посторонних ушей и глаз. Многие из них «предпочитали умереть на балу или на театральной сцене, чем в постели»[1].

Над созданием внешнего облика знатных особ работали многочисленные мастера — портные и парикмахеры. Сложный силуэт костюма (как мужского, так и женского) приобретал дополнительную дробность из-за обилия деталей и пристрастия к тканям с мелким, преимущественно растительным рисунком. Сияющая белизна кожи и пушистая пепельность напудренных волос оттенялась ярким румянцем, черным бархатом многочисленных мушек (искусственных родинок) и сиянием блестящих глаз (для того чтобы сделать их более яркими и выразительными, в них закапывали белладонну). Нежные, но плотные шелка костюма дополнялись пеной воздушных кружевных отделок и многочисленных драгоценностей, которыми злоупотребляли тогда модницы и модники. Из драгоценных камней особенно ценились прозрачные, такие как бриллианты, вставленные в ажурную золотую оправу. Объединенные в «цветы» и «букеты» драгоценности эффектно сияли среди муаровых лент и пенящихся кружев.

Кавалеры и дамы, одетые и украшенные таким причудливым образом, державшие себя с жеманной грацией, стремились представлять собой некую особую человеческую «породу»—людей привилегированных, тех, кто живет и действует по своим особым законам, подчиняется только собственным настроениям и капризам, а также неофициальным нормам поведения, сложившимся в их узком кругу. «Привыкнув все украшать, сообщать каждому жесту приятное выражение, каждой улыбке оттенок очарования, век этот требует... и особого способа выражения: образуется напыщенный язык, где преобладают восклицания и превосходная степень»[2].

Самым страшным для них была угроза показаться серьезным, а значит смешным. В одном из частных писем той поры дама советует своей корреспондентке: «Зачем быть героиней, если при этом плохо себя чувствовать?.. Если добродетель не делает нас счастливыми—на кой черт она?.. Я вам советую, имейте столько добродетели, сколько нужно для вашего удовольствия и удобств, не более... И никакого героизма, прошу вас»[3]. Трагическое допускалось только после соответствующей художественной обработки и предпочтительно в интерпретации блестящих актеров Комеди Франсез, потому что, по господствовавшим тогда представлениям, «обнаженная правда, действие, лишенное прикрас, выглядело бы жалким и противоречило бы поэзии целого»[4]. Не случайно один из французских просветителей Мерсье писал о своем времени: «Великие страсти нынче редкость»[5].

Этот круг людей, подчеркнуто отличавшийся манерой поведения, образом жизни, внешним обликом, кажется сегодня нам олицетворением времени, когда общество чувствовало себя перед «отплытием», ожидающим больших и обнадеживающих перемен. Для этих людей прошлое не имело ценности, а будущее представлялось смутно и неясно, смысл существования также был лишен серьезного значения и сводился к умению приятно заполнить время. Живым воплощением этого настроения был французский король Людовик XV, всю жизнь озабоченный тем, как уберечься от скуки, как избежать этой неприятности, всюду его преследовавшей и настигавшей. Этот круг людей исповедовал «светскую мудрость, видящую в человеческом существовании одну только провиденциальную цель: развлечение»[6].

Между тем эти люди составляли ничтожное меньшинство общества. Большая часть европейцев жила по нормам и обычаям традиционной деревенской общины. Выглядели эти люди так, как выглядели их предки, жившие десятки и даже сотни лет назад: домотканая одежда (серо-буроватого цвета нижняя часть одежды у мужчин и женщин, светлый верх), деревянные башмаки, белые чепцы и темные шляпы. Так одевалось простонародье.

Однако в «верхах» и средних слоях третьего сословия, особенно среди городских жителей, костюм приобретает линии, сходные с модным силуэтом рококо. Модницу-мещанку из парижского предместья отличает от придворной дамы скромность фасона (вырез обычно прикрыт легкой косынкой), цвет и качество ткани (горожанки на полотнах Шардена одеты в коричневатые или сероватые платья из холстинки). Позы и жесты этих женщин полны изящества и грации, которые столь характерны для эпохи рококо.

Семейный уклад. В дворянской среде семья и семейные радости не представляли особой ценности, часто вообще не имели никакого значения. Брак заключался для того, чтобы обеспечить продолжение и процветание рода, самым важным при этом признавались знатность и богатство жениха и невесты. Для супругов обязательными условиями были обеспечение фамилии наследником, соблюдение определенных приличий и отсутствие каких бы то ни было взаимных претензий. В этом отношении весьма характерен разговор, приводимый известным автором той поры Ретифом де ля Бретоном: «Маркиза просто сказала, что она выдала свою младшую дочь за барона, вместо того, чтобы отдать ее в монастырь, и что ее старшая дочь дала их семье очень выгодные связи, выйдя замуж за человека, который в фаворе»[7].

Дети в аристократических семьях воспитывались вдали от родителей: сначала у кормилицы, а затем девочек отправляли на долгие годы в монастырь, а мальчиков —в закрытые учебные заведения. Даже в период пребывания в доме родителей общение между поколениями сводилось к утреннему приветствию, когда дети приходили поздороваться с матерью, и вечернему прощанию, когда они получали благословение на ночь. Из монастыря девушек в возрасте примерно пятнадцати лет забирали с тем, чтобы выдать их замуж по взаимной договоренности родителей жениха и невесты. Молодые люди чаще всего никогда не видели друг друга до дня помолвки.

Иное дело условия семейной жизни людей третьего сословия (речь идет о городской его части — буржуазии и ремесленной среде). Там дети (особенно девочки) постоянно находились рядом с матерью, ощущали ее заботу и внимание, ее ласку или осуждение. Домашние дела становились частью их жизни, сферой их постоянных интересов и забот. Там, у окна родительского дома или у чана с бельем, в котором стирает мать, они пускали мыльные пузыри, читали, сидя в потертом кресле, строили карточный домик за маленьким столом. Детское ощущение безопасности и уюта связывалось в душе подрастающего человека с родителями и родным домом.

Отсюда особое, почти религиозное отношение к самым обычным вещам, окружающим человека. Предметы быта (медный бак, котел, корзина, кресло) на полотнах Шардена представлены подчеркнуто уважительно. Вспоминается голландское название картин, где изображены только предметы быта, снедь, цветы, — все, что объединено понятием — «тихая жизнь вещей». Все это начищенное, прибранное, ухоженное и обжитое человеком, но имеющее собственное бытие и вызывающее почтение и симпатию. Глядя на изображение медного бака, выполненное Шарденом, хочется сказать —«достопочтенный господин медный бак»—так почтенно выглядит этот ветеран домашнего хозяйства, с помятыми, но блестящими боками. И таким путем тоже третье сословие утверждало новую систему ценностей —полезность как некий аналог разумности, оправдывающая право на то, чтобы «быть чем-нибудь» (именно так сформулирует аббат Сиейс в своем памфлете претензии третьего сословия на признание его значимости в жизни общества).

Интересно отметить, что в Великобритании, где новое общество уже формировалось, а новые жизненные ориентиры и ценности (назовем их условно-буржуазными) стали занимать заметное место в умонастроениях общества, достаточно распространенным мотивом при написании портрета становится тема семейной привязанности, родительской любви. На парадном портрете работе Джошуа Рейн- долса (1723—1792) блестящая светская красавица герцогиня Девонширская забавляется игрой в «ладушки» со своей малюткой дочерью, а «Утренняя прогулка» Томаса Гейнсборо (1727—1788) — это не просто «парный» портрет, написанный по случаю бракосочетания, но воплощенная в красках идея о гармонии душ, нашедших друг друга.

Мир детства в искусстве рококо. Каждая эпоха культивирует определенный тип внешности, манеры поведения. Поражает ребячливость внешнего облика мужчин и женщин, изображенных художниками и скульпторами эпохи рококо. Думается, что в известной степени распространению такого эстетического идеала способствовали философские интересы, свойственные времени. «В рамках рокайльной культуры сложилась своеобразная утопия “продленного детства”, жизни как бездумной игры... А формирующееся Просвещение приобщило “возраст нежный и невин- ный”к системе представлений о “естественном человеке”, в котором говорит сама природа, еще не подвергшаяся искажающему воздействию сословного общества»[8].

Для просветителей ребенок воплощал надежду на то, что благодаря правильному воспитанию и образованию, усовершенствованию человеческой породы можно создать идеального человека. Новую тенденцию отношения общества к детству «озвучил» Ж.-Ж. Руссо в сочинении «Эмиль, или О воспитании»: «Любите детство, будьте внимательны к его играм и забавам, к его милому инстинкту»[9]. Эстетический идеал эпохи — прелесть распускающегося бутона, пробуждение чувств, утро человеческой жизни. Культ юности проявился в повышенном интересе к детству как периоду становления человеческой личности. Попутным продуктом этого интереса стала мода на ребячливость внешнего облика вполне взрослых людей. В портретах Перроно, детских образах Шардена воплощен не идеал, а надежда на возможность появления идеала. Отсюда привлекательность этих образов. Очень распространенный мотив — юный человек, читающий или задумавшийся над книгой, широко открытыми глазами смотрит на нас, зрителей, на то, что будет (Перроно «Мальчик с книгой», Фрагонар «Девушка с книгой»).

  • [1] Иоффе И.И. Синтетическая история искусств. Л., 1933. С. 154.
  • [2] Плещеева Л.Н. Указ. соч. С. 38.
  • [3] Иоффе И.И. Указ. соч. С. 154.
  • [4] Дидро Д. Эстетика и литературная критика. М., 1980. С. 548.
  • [5] Цит. по: Мутер Р. История живописи от средних веков до наших дней. М.,б.г. Т. 3. С. 6.
  • [6] ? Плещеева Л. Н. Указ. соч. С. 39.
  • [7] Ретиф де ля Бретон. Картинки из жизни XVIII века. М., 1913. С. 36.
  • [8] Прокофьев В.Н. Гойя в искусстве романтической эпохи. М., 1986. С. 90.
  • [9] Руссо Ж.-Ж. Избранное. М., 1976. С. 94.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >