Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Культурология arrow История культуры: от Возрождения до модерна

ПАФОС ОБНОВЛЕНИЯ В КУЛЬТУРЕ ВЕЛИКОЙ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ИДЕЯ РАВЕНСТВА И ЕЕ РЕАЛИЗАЦИЯ

Лозунги Просвещения накануне революции. Новые умонастроения в обществе и новые эстетические веяния начали проявляться задолго до начала политических событий, положивших конец «старому порядку» во Франции. Краеугольным камнем новой системы идеей стало обоснование принципа политического равенства людей. По мере нарастания в обществе всестороннего кризиса, рассуждения об изначальном естественном равенстве всех людей приобретали все большую воинственность и злободневность, превращаясь из абстрактно-отвлеченных рассуждений в расхожие лозунги дня.

Можно сказать, что своего рода качественный сдвиг в этом отношении произошел в тот момент, когда идея равенства была озвучена парижанами в виде уличных куплетов. Наиболее показательным эпизодом в этом смысле можно считать историю, связанную с постановкой пьесы Пьера Карона Бомарше (1732—1799) «Безумный день, или Женитьба Фигаро». В 1778 г., когда после долгих проволочек комедия увидела свет рампы, горожане не бросились сразу же штурмовать Бастилию, как предрекал прочитавший ее текст король Людовик XVI, но что-то неуловимо изменилось в настроениях общества, после того как со сцены в присутствии королевского двора прозвучали финальные куплеты:

Но рожденье —это случай,

Все решает ум один.

Повелитель всемогучий Обращается во прах,

А Вольтер — живет в веках1.

Мысль о том, что люди от рождения равны между собой и поэтому должны обладать одинаковыми правами (обычно к их числу относили право на жизнь, свободу, собственность и иногда право на счастье), стала привычной для ученых трактатов, философских поэм, сказок, трагедий. Эта мысль постоянно звучала в светских салонах Парижа и на заседаниях провинциальных академий, где воль-

Бомарше П. Безумный день, или Женитьба Фигаро // Бомарше П. Драматические произведения. Мемуары. М., 1971. С. 257.

нодумствующая аристократия собиралась вместе с интеллектуальной элитой. Но лишь после того, как ее в виде задорных куплетов стали распевать санкюлоты на улицах парижских предместий, можно было говорить о том, что она стала частью массового сознания.

Другой эпизод, отражающий настроения общества, произошел несколькими годами позднее при открытии выставки парижского Салона 1785 г. Среди портретов обворожительно улыбающихся дам и кавалеров, веселых пейзажей, игривых жанровых сценок с флиртующими пейзанами, среди торжественных библейских и мифологических композиций зрителей поражала своим своеобразием картина Ж.-Л. Давида «Клятва Горациев». Картина была написана по заказу одного из братьев короля (графа д’Артуа) и посвящена эпизоду из сочинения Тита Ливия. Этот эпизод рассказывает о том, что между городами Римом и Альбой возник конфликт, который можно было разрешить путем поединка между представителями двух аристократических семей — Горациев и Куриациев. Поскольку оба семейства связаны между собою дружбой и родством, ситуация выглядела вдвойне трагично. В середине XVII в. П. Корнель создал трагедию на этот сюжет. Для драматурга главным был конфликт между личными чувствами героев и их общественным долгом. Полотно Ж.-Л. Давида героизирует идею красоты подвига во имя общего дела.

Посетитель Салона 1785 г., воспитанный на античных текстах, знал и то, что предшествовало изображенной сцене, и то, что должно за ней последовать. Ему было известно, что за кровавым поединком, в ходе которого погибнут пятеро из шести участников (победителем остался один из Горациев) последует убийство Камиллы, отказавшейся приветствовать брата, погубившего ее жениха, и оправдание царем Горация, пожертвовавшего личными привязанностями во имя выполнения долга перед государством. Для современника понятна была покорная обреченность, объединяющая группу плачущих женщин в правой части полотна. Смысловым центром картины стала группа, состоящая из старого Горация и трех его сыновей: отец благословляет их на подвиг. Отец вскинул руку, благословляя протянутое к нему оружие. Поднятая рука и поднятые острия мечей образуют вершину композиционного треугольника. Фигуры плачущих женщин тоже объединены в треугольник, но как бы оплывающий, оседающий под бременем скорби. Он соседствует с динамичной группой мужчин, образующих треугольник, устремленный ввысь.

Первых зрителей «Клятвы Горациев» поразил волевой импульс, самоотверженность, жажда самопожертвования, которой преисполнены персонажи картины. Это совершенно не соответствовало лениво-сибаритской эстетике рококо, суть которой прекрасно выражена в той фразе, которую традиция приписывает Людовику XV:

«После нас хоть потоп». Персонажи на полотне Давида стремятся к выполнению долга, с готовностью встречают обязанность совершить героический поступок. Они способны на патетические жесты, столь чуждые насмешливому скептицизму рококо.

Пережив впечатление от эмоциональной новизны картины, можно переключиться на осмысление использованных при ее написании приемов: небольшая глубина пространства, отказ от сложных цветовых сочетаний ради локального цвета; стремление к исторической точности в изображении интерьера и костюмов персонажей. Конечно, эта историческая достоверность весьма приблизительна, ведь художник использовал в качестве реквизита зарисовки с предметов позднеримской эпохи, известные по проводившимся в его время раскопкам Помпей и Геркуланума, а история, рассказанная Титом Ливием, относится к временам раннего, еще царского Рима. Тем не менее интересна попытка живописца отказаться от практики наряжать свои персонажи в нечто среднее между придворным костюмом XVIII в. и античными одеяниями.

Но главной в «Клятве Горациев» была декларация новой жизненной позиции, требующей жертвенности и стремления к деяниям во имя высоких идеалов. Важно отметить, что формирование новых умонастроений тесно связывалось с распространением просветительских взглядов, чему в немалой степени должны способствовать искусства. Несколько позднее эта мысль прозвучит в одном из докладов Ж.-Л. Давида: «Искусства должны могущественным образом содействовать народному просвещению»1. Из контекста становится ясно, что речь идет именно о формировании нового революционного мировоззрения, а не просто о развитии грамотности.

Интересно сравнить судьбы двух авторов — Бомарше и Давида: первый из них останется выразителем настроений предреволюционных, а второй станет во главе большинства начинаний в области культуры в период революции.

Реализация идеи равенства. Идея равенства, понимаемого как равенство юридическое, получила мощную поддержку среди французских просветителей накануне революции и стала одним из основных требований начавшейся революции. Мотив прославления равенства звучит в стихах публициста С. Марешаля, посвященных дню открытия Генеральных штатов в мае 1789 г.:

Приносит нам происхождение Почет, покой.

Но кем дается нам рожденье?

Судьбой слепой.

'Документы истории Великой французской революции. М.: Изд-во МГУ, 1990. Т. 1.С. 479.

Кто господином стал повсюду И неспроста?

Завоеватель, вождь откуда?

Из Trers etat[1].

По сути строки Марешаля могут восприниматься как разработка идеи равенства в том виде, как ее преподносил еще в предреволюционный период П. Бомарше в куплетах, завершающих «Женитьбу Фигаро», и как отклик на памфлет Сийеса «Что такое третье сословие», в котором высказывается скромное пожелание, чтобы третье сословие стало «чем-нибудь» в жизни нации.

В начале революции просветительские идеи и идеалы быстро и охотно были приняты обществом, получили статус официально признанных. Показательным является факт принятия Учредительным собранием в августе 1789 г. «Декларации прав человека и гражданина», провозгласившей равенство всех жителей Франции. Вопреки старой средневековой традиции, закреплявшей каждого человека за определенным сословием с соответствующими правами и обязанностями, этот документ начинался словами: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах»[2].

Король еще некоторое время сопротивлялся, отказываясь подписать «Декларацию», а на улицах Парижа певец Ладре уже распевал: Французы пред лицом закона Теперь в правах уравнены,

И заноситься не должны Дельцы, дворяне, люди трона[3].

Спустя год, в июне 1790 г. Учредительное собрание своим декретом отменило все титулы. Постановлялось, «что всякий гражданин сможет носить лишь свою настоящую фамилию»[4]. На волне всеобщего воодушевления представители дворянства брали себе фамилии, соответствующие настроениям времени. Так кузен короля герцог Орлеанский избрал в качестве фамилии Эгалите (Равенство). Позднее были введены новые нормы революционной вежливости: «гражданин» или «гражданка» и обращение на «ты», которое предписывалось всем чиновникам особым декретом от 8 ноября 1793 г. Новорожденным стало модным давать имя Эгалите.

В какой-то момент в Конвенте даже заговорили о необходимости разрушить башни всех соборов, дабы они не нарушали принципа республиканского равенства. План этот не был реализован из-за нехватки средств и времени.

  • [1] Третьего сословия. — Там же. С. 51.
  • [2] Свобода. Равенство. Братство. Великая французская революция: Документы,письма, воспоминания, песни, стихи. Л., 1989. С. 51.
  • [3] Тамже. С. 91.
  • [4] Документы истории Великой французской революции. Т. 1. С. 31.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы