Развитие частной периодики в период нэпа

В период нэпа впервые в послереволюционной практике возникают негосударственные издательства и типографии. Печатную продукцию выпускали частно-кооперативные, частно-общественные и частно-единоличные предприятия. К 1922 г. только в Москве их су-

шествовало уже более двухсот[1]. Издательства придерживались различных идейно-политических воззрений (несмотря на ликвидацию к этому времени практически всех политических партий). Если для «Книги» основной была марксистская литература, то «Народ» издавал преимущественно сторонников эсеровских взглядов. В свою очередь, издательство «Каторга и ссылка» тиражировало работы бывших меньшевиков и т.д.[2].

Большевики предпринимали меры для осуществления госконтроля над издательской деятельностью. Так, в соответствии с Декретом Совнаркома «О частных издательствах» (1921 г.) эти предприятия не могли создаваться без разрешения Госиздата, в случае нарушения этого положения виновные должны были привлекаться к судебной ответственности[3]. Кроме того, частным издательствам предписывалось проходить перерегистрацию. Однако вскоре выяснилось, что эти меры не дали ощутимых результатов: общее число издательств почти не уменьшилось. Это объяснялось тем, что, с одной стороны, плюрализм мнений, возросший в это время, ослабил контроль власти над свободой слова, а с другой — существующие печатные и издательские предприятия стремились приспособиться к сложившимся условиям и не позволяли себе откровенной критики политического режима.

В ходе нэпа подверглась изменению и сложившаяся система СМИ. К традиционным партийным изданиям добавились издания различной политической направленности: от так называемых беспартийных, лояльно относившихся к существующей власти, до враждебно настроенных к ней. Обновлению подверглась преимущественно журнальная периодика, более свободная в выражении своих взглядов по сравнению с газетной прессой. Именно здесь получила продолжение ярко выраженная до революции полемика по насущным общественно-политическим вопросам дня.

Существование в годы нэпа различных по своим взглядам журнальных изданий обусловливало заметные разногласия между представителями интеллигенции в трактовке многих общественно- политических вопросов. Вместе с тем ориентация многих журналов на расширение свободы творчества и заметная критичность в оценке окружающих явлений предопределили в дальнейшем их участь: они были закрыты уже в первой половине 1920-х гг.

Обратимся к характеристике наиболее заметных групп изданий.

Журналы сменовеховского направления. Название этому направлению дал эмигрантский сборник «Смена вех», вышедший в Праге в 1921 г. по инициативе либерально настроенных представителей интеллигенции Н.В. Устрялова, А. В. Бобрищева-Пушкина, Ю.В. Ключникова и С. С. Лукьянова[4]. Название «Смена вех» перекликается с названием более раннего сборника — «Вехи» (1909 г.), где известные философы Н. Бердяев, П. Струве, С. Булгаков и другие попытались дать оценку сложившейся в начале века общественной обстановки в России и обозначить роль интеллигенции в происходящем. Однако содержание двух сборников существенно разнилось. Если авторы «Вех» склонны были воспринимать общественную обстановку того времени как проявление духовного кризиса, как безвыходный тупик для духовного возрождения России, то сменовеховцы занимали принципиально иную, возрожденческую, позицию, хотя по своему социальному положению и первоначальным политическим взглядам были далеки от большевизма.

Содержание «Смены вех» повлияло на содержание отдельных изданий не только за границей, но и в России. Поэтому следует коротко остановиться на идейных ориентирах сменовеховства как идейно-философского направления.

Авторы «Смены вех» попытались оценить роль российской интеллигенции в проведении нэпа. Они попытались в сложившихся условиях «познать, наконец, истинный смысл творящей себя ныне революции»[5] и обрисовать свое видение перспективы развития страны. Сменовеховцы считали, что нэп дает России возможность стать стабильно развивающейся страной, отстаивающей приоритеты рыночной экономики. Интеллигенция, по их мнению, должна была признать существующую форму государственного строя, пусть даже с ограниченной демократией. «Нет такой силы, которая могла бы прийти на смену теперешнему режиму, разломав все сделанное им, и которая вместе с тем могла бы сама что-то осуществить и что-то хорошее создать, — указывал Ю.В. Ключников. — Спасение России и остальных народов — в естественной эволюции к новым формам социальной жизни...»[6]

Ю.В. Ключникову вторил Н.В. Устрялов, видевший причину тогдашнего состояния общества в отсутствии у интеллигенции готовности к преодолению испытаний. «Ни нам, ни “народу” неуместно снимать с себя прямую ответственность за нынешний кризис», — писал он[7]. Вследствие этого сменовеховцы готовы были положить демократию на алтарь пролетарской диктатуры, но при одном условии — сохранения государства как целостной общественно-экономической системы.

Преодоление экономического кризиса в России сменовеховцы воспринимали как предпосылку нравственного возрождения общества. «Колоссальный рост государственного, национального, экономического и социального сознания народных масс в России за время революции, — отмечал С.С. Лукьянов, — вот то неоспоримое и бесконечно ценное, что уже дала нам Великая Русская революция...»[8] Но сборник «Смена вех» не давал ответа на вопрос, в какой мере в сложившихся условиях возможно развитие духовности в России. Вместо очертания реальных перспектив авторы сборника предпочли сетовать на тогдашнюю действительность, видя в ней разрушения, голод, смерть...

Позиция сменовеховства не получила одобрения ни партийных идеологов, ни эмигрантских кругов. Большевики воспринимали авторов сборника как враждебно настроенных по отношению к новой власти. Так, выступая на XI съезде РКП(б) в 1922 г., Ленин признавал, что «сменовеховцы выражают настроения тысяч и десятков всяких буржуев»[9]. В свою очередь, представители эмиграции критиковали сменовеховцев за чрезмерную лояльность по отношению к России, считая этот подход чуть ли не предательством интересов интеллигенции.

На начальном этапе формирования нэпа философия сменовеховства оказала влияние на развитие журнальных изданий в самой России. Это объяснялось тем, что идея примирения с Родиной оказалась активно востребованной в сознании эмиграции. Только в 1921 г. ведомые лозунгом «Назад в Россию!» и патриотическими чувствами, в Россию возвратились почти 122 тысячи человек[10]. Этот процесс наложил отпечаток на развитие журнальной периодики.

Появились научно-публицистические журналы сменовеховского направления — «Экономист», «Экономическое возрождение», «Мысль», ставившие целью формирование общественного мнения по экономическим, философским и социологическим вопросам. Сходство названных журналов с идейной позицией «Смены вех» проявилось в том, что они стремились привлечь интеллигенцию к обсуждению актуальных вопросов дня. Кроме того, «Экономисту» и другим подобным журналам, поддерживавшим идею укрепления государства (пусть даже в ущерб развития подлинной демократии), были свойственны сомнения в скором выходе России из экономического и духовного кризиса.

Эта позиция не могла вызвать одобрение власти. По поводу позиции «Экономиста» жестко высказывалось оргбюро ЦК РКП (б): «С первого же номера журнал занял позицию резко враждебной критики экономической политики Сов. России»[11]. Журналом «самой разнузданной поповщины» была названа «Мысль»[12].

Непримиримое отношение власти к этим изданиям привело к тому, что в 1923 г. они были закрыты. В результате сменовеховство как идейное течение прекратило свое существование в России. Правда, год спустя на одном из совещаний в ЦК РКП(б) указывалось на целесообразность развития журнальных объединений сменовеховцев, «поскольку они ведут борьбу с контрреволюционными настроениями [...] русской интеллигенции»[13]. Однако в данной формулировке можно усмотреть не более чем красивый жест: сами объединения к тому времени были уже практически ликвидированы.

Роль интеллигенции в российском обществе воспринималась критично и на страницах первых «беспартийных» журналов (как они себя называли сами). К их числу можно отнести, например, «Новую Россию» (1922). «Надо подвергнуть решительному пересмотру все старые понятия, все идейные и этические предпосылки нашего интеллигентского миросозерцания...», — отмечалось в первом номере этого журнала. Свою миссию издание видело в развитии духовности народа и интеллигенции, «заново рожденной» в процессе революции.

На этих же позициях стоял и журнал «Россия» (1922—1925), ставший прямым последователем «Новой России» и заявивший о себе как о «беспартийном публицистическом органе».

Редактор «России» Иван {Исая) Лежнев в своих статьях неоднократно указывал на ключевое, по его словам, свойство российской интеллигенции — всегда находить свое место в потоке социально- политических перемен, опираясь при этом на интересы народных масс. Эту позицию И.Г. Лежнев унаследовал от сменовеховства во время пребывания в эмиграции. Он указывал на то, что интеллигент должен помочь строительству нового государства, отвергая при этом соглашательскую позицию. Схожие соображения высказывал в журнале и профессор в области энергетики И. Александров. «Мало быть добросовестным “спецом”, — нужны инициатива, устремление, творческая работа, искание новых путей. Нужно отрешиться от той трагической черты, которая лежит до последнего времени между интеллигенцией и народом»[14].

«Россия» сближалась со сборником, а впоследствии с парижским журналом «Смена вех» не только в общем понимании роли интеллигенции в преобразовании общества, но и в необходимости бережного отношения к дореволюционной культуре.

Вместе с тем было бы принципиально неверным уравнивать позиции «России» и «Смены вех». По целому ряду вопросов они существенно разнились. «Россия» упрекала сменовеховцев за то, что они стоят на позициях идеологической всеядности: с одной стороны, отрекаются от эмиграции, а с другой — не в состоянии окончательно порвать с нею. «Смена вех», писал И.Г. Лежнев, пытается примирить «диаметрально противоположные позиции»[15]. «Вы... красные снаружи и белые внутри — как свежая редиска», — добавляла в другом материале в адрес сменовеховцев «Россия»[16]. Сам журнал демонстрировал приверженность позициям новой власти, призывая «исторгнуть мертвые воды меньшевистской схоластики и эсеровского краснобайства»[17].

Казалось бы, критика журналом «Россия» сменовеховства должна была вызывать поддержку издания со стороны новой власти. Этого не случилось. «России» инкриминировали «беспринципность» в подборе авторов. Публикуя произведения Е. Замятина, М. Пришвина, Б. Пильняка, А. Ремизова, редакция журнала стремилась сохранить преемственность литературных традиций, воспринимая эту прозу как духовную основу для развития новой личности. В то же время прозе и поэзии пролетарских авторов уделялось второстепенное место.

Журнал пренебрегал наклеиванием ярлыков на тех, чьи взгляды не разделял (чего нельзя было сказать о партийных изданиях того времени). На его страницах долгое время бытовала даже рубрика «Дискуссионная кафедра», которую вел лично редактор журнала И. Лежнев. Все это в конечном итоге предопределило судьбу «России»: журнал был закрыт.

Реакция власти выглядела еще более враждебной в отношении тех изданий, которые занимали откровенно аполитичную позицию. К ним относились, в частности, «органы внутренней эмиграции»: журналы «Москва», «Вестник литературы» (позднее «Литературные записки») и «Летописец дома литераторов». Тираж изданий ограничивался несколькими тысячами экземпляров, а сами они по внешнему виду напоминали собой школьные тетради.

Наиболее активное хождение эти «тетради» получили в среде интеллигенции. Интерес к ним объяснялся тем, что, с одной стороны, в них находили место критические статьи, касающиеся творчества А.С. Пушкина, Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского и др. В новых условиях обращение к литературной классике выглядело спасительным якорем для читающей публики. С другой стороны, «органам внутренней эмиграции» были присущи пессимизм, уход от реальной действительности, что также соответствовало настроениям интеллектуальной части общества того времени. Например, журнал «Москва» то погружал читателя в мир римской античности (в рассказе М. Кузмина «Невеста»), то переносил его на Восток (в рассказе А. Глобы «Ножки императрицы Чай-Чай»). Стиль и слог публикаций бросали вызов тогдашнему времени, где «голодно, холодно, жутко». Крушение надежд, усталость от «навалившейся суеты», непонимание всего того, что происходит вокруг, — эти настроения отчетливо видны на страницах журналов. Эстетическая программа «Москвы» и других подобных изданий реализовывалась в появлении так называемой «чистой» поэзии, главными героями которой представали боги и души жителей древних Фив и Сахары.

Отход журналов «внутренней эмиграции» от реальности не был безыдейным. Интеллигенция должна уйти от взаимодействия с властью в любом его проявлении — вот основной лейтмотив этих изданий. Нэп, инициированный решениями советской власти, также воспринимался ими со скепсисом. По мнению «внутренних эмигрантов», в новых условиях российскому обществу не суждено было ощутить долгожданной свободы. Писатель Евгений Замятин писал в «Вестнике литературы», что пролетарская культура не способна привить эту свободу и что правдивую литературу могут творить лишь «безумцы, отшельники, еретики, мечтатели, бунтари, скептики»[18].

Схожую критическую позицию занимали издания с дореволюционным прошлым, прервавшие свое существование в первые годы советской власти и вновь возникшие в годы нэпа. Среди них следует назвать «Былое», «Голос минувшего», «Записки мечтателей», «Дом искусств».

Этим журналам были свойственны тема одиночества, горечь по тому, что Советы «упразднили» литературу, лишили ее притока свежего воздуха. Эти интонации звучали в творчестве А. Ремизова, Ф. Сологуба,

А. Белого и других литераторов, увидевшем свет на страницах этих изданий. Публикуя прозу А.С. Пушкина, И.С. Тургенева.

Ф.М. Достоевского, мемуары министра С. Витте, статьи русских историков Н. Карамзина и В. Голицына, «Голос минувшего» и другие издания стремились прикоснуться к духовности дореволюционного времени и противопоставить его современности. Русская дореволюционная интеллигенция воспринималась как идеал, создавший «истинную» культуру, что во многом определялось присутствием в руководстве изданий писате- лей-символистов. «Я боюсь, — вторил им тот же Е.И. Замятин, анализируя специфику тогдашнего духовного процесса в России, — что настоящей литературы у нас не будет, пока не излечимся... от нового католицизма, который не меньше старого опасается всякого еретического слова. А если неизлечима эта болезнь, я боюсь, что у русской литературы одно только будущее — ее прошлое»1. Эта мысль рефреном проходила в критических статьях, увидевших свет в изданиях с дореволюционным прошлым.

Большевики не могли принять позицию журналов «внутренней эмиграции» и изданий с дореволюционным прошлым по их идейно-политическим причинам. В результате журналы были закрыты уже в 1922—1923 гг. Многие сотрудники вынуждены были эмигрировать, однако продолжили издавать аналогичные журналы за границей. Так, с 1926 г. в Париже начал выходить журнал «Голос минувшего на чужой стороне». Он не только подчеркивал свое неприятие советской действительности, но и выражал приверженность литературным традициям.

Е. Замятин

1 Цит. по: Очерки истории русской советской журналистики: 1917—1932. С. 74.

  • [1] Печать и революция. 1922. № 6(3). С. 130.
  • [2] Шарапов Ю.П. Из истории идеологической борьбы при переходе к нэпу:Мелкобуржуазный революционаризм — опасность «слева». 1920—1923. М., 1990. С. 129.
  • [3] История советской политической цензуры. Документы и комментарии. М.,1997. С. 34- 35.
  • [4] Н.В. Устрялов, до революции приват-доцент Московского университета, былпоследователем П.Б. Струве. В годы Гражданской войны руководил бюро печатив правительстве Колчака, редактировал белогвардейскую газету «Русское дело»(г. Омск). Известный российский адвокат А.В. Бобрищев-Пушкин входил в правительство Деникина. Ю.В. Ключников — писатель, кадет, друг и единомышленник Н.В. Устрялова. С.С. Лукьянов — профессор, в 1909—1911 гг. обер-прокурор Священного Синода, один из организаторов антисоветского мятежа вЯрославле.
  • [5] Смена вех. Прага, 1921. С. 6.
  • [6] Цит. по: Варламов А. Красный шут: Биографическое повествование об АлексееТолстом // Москва. 2005. № 8. С. 93.
  • [7] Устрялов Н.В. Patriotica // Смена вех. Прага, 1921. С. 54.
  • [8] Лукьянов С.С. Революция и власть // Смена вех. Прага, 1921. С. 89.
  • [9] Цит. по: Политическая история русской эмиграции. 1920—1940 / Под ред.А.В. Киселева. М., 1999. С. 171.
  • [10] Шкаренков Л.Г. Агония белой эмиграции. М., 1986. С. 86.
  • [11] Цит. по: Шарапов Ю.В. Указ. соч. С. 130.
  • [12] Очерки истории русской советской журналистики: 1917—1932 / Под ред.А.Г. Дементьева. М., 1988. С. 72
  • [13] Протокол объединенного совещания коллегии агитационно-пропагандистскогоотдела ЦК РКП(б) // История советской политической цензуры. С. 41.
  • [14] Цит. по: Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. М., 1986. С. 82.
  • [15] Лежнев И. Смена вех // Россия. 1922. № 2. С. 63.
  • [16] Логвинович О. О культурном ревизионизме // Россия. 1923. № 8. С. 10.
  • [17] Лежнев И. Живая и мертвая вода // Россия. 1923. № 8. С. 8.
  • [18] Вестник литературы. 1921. № 3. С. 2.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >