ИСТОРИКО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ КООПЕРАЦИИ В НАУЧНОМ НАСЛЕДИИ РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ

Роль и место кооперации в досоветской России и СССР

Историко-экономическими исследованиями отечественной кооперации до Второй мировой войны активно занимались все ведущие профессора Русского института сельскохозяйственной кооперации в Праге (А.Н. Анцыферов, И.В. Емельянов, В.Ф. То- томианц). Все они не были кабинетными учеными, наблюдавшими со стороны за кооперативным движением, наоборот, на протяжении всей своей жизни они являлись активными участниками этого движения, причем не только в досоветской России, но и за рубежом (в Европе и США)[1].

После войны повсеместное расширение кооперативного движения и усиление его значения обусловили повышенный интерес к кооперации во многих странах. Кооперативная мысль русского зарубежья не могла обойти это вниманием и в своих трудах освещала роль и место кооперации, ее значение, формы и принципы. В частности, видный представитель кооперативизма В.Ф. Тотомианц в своей последней работе “Кооперация (история, принципы, формы, значение)” выделяет наиболее важные экономические и моральные предпосылки кооперации. К ним он относит наличие большого числа ненужных посредников, произвольно устанавливаемые цены и обман со стороны продавцов, фальсификацию товаров и услуг, рекламу и продажу товаров в кредит, дороговизну контроля и экономическое значение честности и т.п.[2]

Изучению проблем исторического пути развития российской кооперации наибольшее внимание уделяет профессор

А.Д. Билимович. В своих работах он убедительно повествует о том, какую кооперацию потеряла Россия, почему это произошло, что представляет собой советская кооперация и есть ли место кооперативному движению в будущем страны[3].

Представители кооперативной мысли русского зарубежья всегда признавали большое значение кооперации для народного хозяйства России и, исходя из этой точки зрения, они рассматривали ее как фактор общенародного прогресса. Они обращали внимание на то, что за жизнь только одного поколения перед октябрем 1917 года кооперативное движение в России достигло крупномасштабных успехов. По разным подсчетам в это время свыше 50 тысяч разного рода кооперативных организаций охватывали от 10 до 20 миллионов членов. России принадлежало мировое первенство по числу кооперативных организаций, а по оборотам и числу участников она находилась в лидирующей тройке стран[4].

Для того чтобы это произошло спустя полвека после отмены крепостного права в стране, русским народом при активном участии интеллигенции была совершена громадная организационная работа. Было положено основание эволюционному подъему хозяйственного и культурного уровня русской деревни, где кооперация охватила от трети до почти половины крестьянских хозяйств. Крестьянство само начало свободно участвовать в этом процессе, и проникновение этой самодеятельности в деревенскую среду стало подлинным освобождением крестьянства от вековой его угнетенности и подопечности, проявлением им плодотворного хозяйственного и культурного творчества.

В своих трудах ученые русского зарубежья особо отмечали значение сельской кооперации. Об этом свидетельствуют крупнейшие труды И.В. Емельянова “Кооперативные организации среди земледельцев” и А.Н. Анцыферова “Кредитная и сельскохозяйственная кооперация в России”, посвященные сельскохозяйственной кооперации. Сельские кооперативы в Российской империи объединяли больше населения, чем любые иные институты. В 1914 году в 17 тысяч кооперативов входило от 8 до 9 млн. членов, т. е. до трети всех крестьянских хозяйств[5].

Трудно оспорить дату возникновения кооперативного движения в России (1865), которая связывается с именами князя А.И. Васильчикова и братьев В.Ф. и С.Ф. Лугининых, явившихся инициаторами насаждения в России учреждений мелкого кооперативного кредита по образцу возникших в Германии ссудо-сберегательных товариществ шульце-делического типа.

Но исторически взаимопомощь организовывалась изначально зачастую в форме русских “артелей”, которые можно обнаружить еще в глубокой русской старине. Убедительны документальные доказательства существования артелей в XVII веке. Русские артели затрагивали область производственной деятельности, т. е. ту сферу хозяйства, которая везде на Западе до сих пор признается менее всего доступной кооперативной организации. В течение веков существовали и развивались на севере Европейской России многочисленные и процветающие артели: рыболовецкие, по заготовке рыбной продукции, звероловные, лесорубочные, артели по сухой перегонке дерева (смолокуренные) и целый ряд подобных объединений.

Отечественные кооперативы в известных на Западе формах стали появляться только с середины 60-х годов XIX столетия. С одной стороны, возникает в кооперативной форме кредит, потребность в котором стала настоятельной после освобождения крестьян от крепостной зависимости. С другой стороны, с этого момента к кооперативному делу привлекается внимание правительственных учреждений. Наступает период административного, а затем и законодательного регулирования. Законодательными актами 1895 и 1904 годов устанавливается твердая база для учреждений мелкого кредита.

Два типа кооперативов, допущенных законом, под названием ссудо-сберегательные (паевые) и кредитные (непаевые) товарищества стали развиваться довольно быстро, причем непаевые товарищества преобладали. Если в 1900 году насчитывалось 13 кредитных и 686 ссудо-сберегательных товариществ, к 1910 году соответственно 3610и2786,ток началу 1917 года — 11929 и 4256. На 1 января 1917 года их оборотные средства достигли почти 1 млрд рублей, и они объединяли 10,5 млн человек1.

Роль учреждений второй степени выполнялась земскими кассами мелкого кредита (уездными и губернскими) и союзами учреждений мелкого кредита. К моменту революции первых было 254 и вторых 106. В качестве Центрального кооперативного банка начал функционировать Московский народный банк, основанный в 1912 году.

Вся система кооперативного кредита была поставлена под строгий контроль правительственных органов. Закон установил разрешительную (концессионную) систему для открытия товариществ; было учреждено особое “Управление по делам мелкого кредита” в центре и развитая Инспекция на местах, обладавшая значительными полномочиями. С другой стороны, товарищества пользовались льготными кредитами в Государственном банке и целым рядом налоговых льгот.

Этот вид кооперации был наиболее развит в России и имел наибольшее значение для хозяйственной жизни. По числу членов товариществ Россия занимала первое место в мире. В товарищества объединялось 10,5 млн дворов, что составляло около 60 млн человек, т.е. больше трети всего населения Российской Империи[6].

Потребительская кооперация, начало которой также относится к середине 1860-х годов, занимала второе место и перед революцией развивалась довольно быстро. К концу XIX века число потребительских обществ достигало всего трехсот, а к началу 1915 года, когда российская кооперация отмечала свой 50-летний юбилей, их было уже почти 11 тыс., три четверти которых располагались в деревнях. Почти все они были построены по классическому, так называемому рочдельскому типу. Из центральных организаций главную роль играл Московский союз потребительских обществ, превратившийся к 1918 году во “Всероссийский”[7].

В обширной и разнообразной группе производственной кооперации бесспорно наибольшее значение имели Сибирские маслодельные артели. Западная Сибирь оказалась поистине “жемчужиной” русской сельскохозяйственной кооперации. Эта громадная территория обладала превосходными природными свойствами для ведения молочного хозяйства, но оно совершенно не развивалось до тех пор, пока по инициативе одного из крупнейших кооперативных деятелей А.Н. Балакшина в этой отрасли хозяйства не было применено кооперативное начало. Дело пошло в начале XX века и к 1918 году уже действовали больше 2 тыс. маслодельных артелей, а заграничный экспорт сибирского масла достиг 3,5 млн пудов в год. Движение возглавлялось Сибирским союзом маслодельных артелей[8].

Вторая группа кооперативов только стала развивать свою деятельность, пытаясь объединить производителей льна. Эта начавшая развиваться группа льноводческих товариществ во главе с Центральным товариществом льноводов, основанным в 1915 году, успела все же собрать в кампанию 1917-18 гг. около 2,5 миллионов пудов льна[9].

Подводя итоги дореволюционному кооперативному движению в России, А.Д. Билимович отмечал, что “кооперация стала необходимым элементом крестьянской жизни и жизни широких трудовых слоев городского населения как одной из основ всей хозяйственной структуры России. Прогресс сельского хозяйства, столь характерный для России начала XX века, был тесно связан с развитием кооперативного кредита и всех видов сельскохозяйственной кооперации. С другой стороны, освобождение крестьян от гнета общины, рост индивидуальных крестьянских хозяйств и возникновение миллионов новых переселенческих хозяйств на свободных земельных пространствах Сибири явились мощными факторами, ускорившими развитие кооперативного движения”[10].

Эта кооперация была продуктом массового народного движения как в городах, так и особенно в деревне. Она не была насильственно навязана. Наоборот, ее рост был результатом глубоких изменений в экономической и социальной жизни России перед войной 1914 г. Даже в первое время после февраля 1917 г. она продолжала усиленно развиваться и несла населению экстренную экономическую помощь среди начавшейся разрухи, хотя и страдала уже от инфляции, отсутствия товаров и общего хаоса в стране.

Русские кооперативы показали, что страна в состоянии приспособиться к серьезным переменам, мобилизовав для этого людей и ресурсы даже в тяжелые годы мировой и гражданской войн. Различные социальные группы участвовали в общем деле, достигая заметного прогресса. Открывались возможности достижения равновесия социальных интересов. Кооперативы в селах Российской империи объединяли больше населения, чем любые иные неказенные общественно-хозяйственные институты. Они привлекали сельское население тем, что давали возможность довольно быстро и реально улучшить материальные условия жизни. В сословном государстве, каким оставалась еще в начале XX столетия Россия, кооперативы оказались единственным организованным массовым движением, способным объединять все сословия на добровольных началах.

Научная эмиграция с восхищением и гордостью писала о русском кооперативном движении, его бурном росте в последнее десятилетие перед 1917 годом. Это была демонстрация того, “на какую высоту мирной созидательной работы может подыматься народный дух и какие творческие силы таятся в народах России. Это движение дало пример исключительной предприимчивости, практической сметки и редкой способности народа к свободной хозяйственной жизни, начиная с устроения своих маленьких низовых кооперативов и кончая созданием мощных центральных финансовых, торговых и производственных кооперативных организаций.

Но и над кооперацией, как и над другими сторонами русской жизни, висело политическое проклятие. Крестьянству и рабочим нужна была кооперация, и они пошли в нее. Пошли они и за кооперативными союзами, которые помогали строить и ширить кооперацию. Но многие союзы, попавшие в руки революционно и социалистически настроенной интеллигенции, стали пользоваться кооперацией для своих политических целей и пропаганды революционных идей среди крестьянства и рабочих. Для них кооперация была очень удобным средством для подготовки революции”[11].

Об этом же пишет А.Н. Анцыферов: “Сельские общества желали улучшить свое хозяйство и повысить свои доходы. Но в молодых, недавно основанных союзах, слишком часто господствовали городские социалистические элементы, стремившиеся любой ценой и сразу совершить скачок в “светлое царство социализма” и жаждавшие немедленной перестройки всех экономических отношений”[12].

Эти тенденции подготавливали приход революционного 1917 года, но эти же тенденции, будучи по характеру противоречивыми, подготавливали также гибель кооперации после победы революции[13]. “Слишком многие считали, что переворот откроет самые радужные перспективы для политической свободы в России, для ее экономического расцвета и даже для победы над врагом, с которым страна была тогда в войне. И слишком многим русским кооператорам казалось, что этот переворот откроет столь же радужные перспективы для свободы и прочного расцвета русской кооперации.

И действительно, с первых же дней после переворота кооперация стала свободна от каких бы то ни было, даже необходимых для нее самой, регламентаций. Кооператоры приветствовали этот “скачок из царства необходимости в царство свободы”. Но очень скоро этот скачок оказался провалом в бездну, в которой погибла всякая свобода и умерла свободная кооперация. Вожди кооперации, если им была дорога кооперация, могли и должны были предвидеть этот результат”[14].

Революционные события 1917 года сняли с кооперации все административные ограничения, и она оказалась свободной с большими перспективами и открывающимися возможностями. “Но не сразу поняла она две вещи: 1) что все существование, весь ее расцвет и, в частности, вся ее культурная работа имели своим основанием здоровые корни быстро развивавшегося хозяйства России и что, как только будут расшатаны эти корни и это хозяйство, неизбежно окажется расшатанной выросшая на них кооперация; она окажется расшатанной, как бы внешне в своих номинальных числовых выражениях она еще ни продолжала возрастать; и 2) что полученная свобода не только дала кооперации права, но и наложила на нее тяжелые обязанности, подвергла ее опасным соблазнам и смертельному риску”1.

Ученые русского зарубежья обращали внимание на то, что весной 1917 года Временное правительство опубликовало новый кооперативный закон, называвшийся “Положение о кооперативных товариществах и их союзах”. Этот законодательный акт, подготовленный в кооперативных кругах, представлял собой один из замечательнейших образцов единого кооперативного закона, хотя практически он не оказал почти никакого влияния на кооперативное движение в России ввиду наступившего вскоре прихода большевиков к власти.

Исследователи подчеркивают, что период Временного правительства ознаменовался еще большим численным ростом кооперации, хотя это был в значительной мере лишь внешний рост. Но объяснялся он отнюдь не тем, что с кооперации снимались все административные ограничения. Ведь они были незначительны, касались главным образом политической, а не хозяйственной деятельности кооператоров и “вовсе не задерживали развития здоровой кооперации. На самом деле он (рост) вызван был теми хозяйственными затруднениями, которые постепенно нарастали во время войны и резко усилились вследствие политического и экономического хаоса, навалившегося на население после переворота. Рост кооперации был вызван теми продовольственными и прочими трудностями, в которые попали все классы населения, разрушением и параличом, в которые погрузилась вся частная хозяйственная жизнь. Естественно, что в этих условиях люди массами бросились в кооперативы, которые одни могли, казалось, дать им то, чего нигде, кроме дорогой черной биржи, не было, и одни могли, опять-таки, казалось, укрыть их от поднявшегося разгула законных и незаконных реквизиций и просто грабежей”1.

В этой обстановке кооперативы и их союзы открывались, росли и “пухли”. Но это не было губительным, как и влияние мировой войны 1914-1918 гг., которая не остановила ни работы, ни развития русской кооперации. На самом деле русскую кооперацию загубила революция и политика большевиков начиная с первых лет их нахождения у власти, когда одни кооперативы упразднялись, а другие реорганизовывались, стали использоваться как распределительный аппарат, противоречащий сути кооперативных основ. В период 1918-1920 гг. кооперативное движение продолжало развиваться в местностях, свободных или освобождавшихся от власти большевиков. Экономика Дона, Сибири, северной части Европейской России в это время во многом держалась благодаря кооперативным организациям. Но вообще это было, по единодушному мнению зарубежных русских исследователей, началом угасания. Через двадцать лет из эмиграции А.Н. Анцыферов подытожит: “Кооперация оказалась в ситуации страшной катастрофы, от последствий которой она, как и вся страна, до сих пор не может отойти и восстановиться на своих традиционных основах. Вся постройка русской кооперации, созидавшаяся в течение полувека с огромными усилиями, разрушена системой большевизма до основания в тот именно момент, когда наше кооперативное движение выросло из пеленок, встало на собственные ноги и начало приносить богатые плоды. Это одна из печальнейших страниц того тяжелого и жестокого периода русской истории, который совпадает с концом европейской войны и тянется вот уже больше двадцати лет”[15].

Ученый отмечает, что в период военного коммунизма первые акты советской власти уничтожили всю систему русской кооперации, распылили ее средства и функции по разным правительственным и превращенным в полуказенные потребительским организациям (ЕПО — единое потребительское общество). При этом погибли все капиталы кооперативного кредита, собранные упорным трудом в течение полувека.

Однако, констатирует А.Н. Анцыферов, после этого периода приходит время новой экономической политики, и указанное отношение, принципиально единственно правильное с точки зрения большевистского правительства, сменяется жалким компромиссом. Ленинские идеи о кооперации видоизменяются, и “рост кооперации в условиях диктатуры пролетариата” признается “тождественным с ростом социализма”. Кооперация с предикатом “советская” признается как предварительный этап развития социалистического устройства общества, а для кооперации открываются некоторые возможности кажущегося самостоятельного существования.

Открывается эпоха чрезвычайно энергичного законодательства, рекордная по количеству принятых законов. В период с 1921 по 1927 г. издается не менее 35 законодательных актов, касающихся только непосредственно кооперативного кредита и 34 акта о сельскохозяйственной кооперации, близко затрагивающих кооперативный кредит, так как обе эти формы в большевистском законодательстве в значительной степени смешаны. Кажущейся остается при этом и объявленная явочная система возникновения кооперативных учреждений, в действительности являющаяся глубоко концессионной (разрешительной).

Эта система государственно-кооперативного кредита питалась казенными кредитами и пособиями, но действовала очень слабо. В конце 1926 года местные товарищества объединяли 4,3 млн. членов. Общий их баланс составил около 460 млн червонных рублей, из которых большая часть падает на казенные средства и казенные кредиты, а вкладами покрывается лишь 14% баланса. На 1 члена в среднем приходилось вкладов меньше 2 червонных рублей, т.е. вкладная операция, составляющая всегда основу кооперативного кредита, была совершенно неразвита.

В период нэпа кооперация формально оживает. Единственным наследием кооперативного кредита остался Центральный кооперативный банк, курьезным образом сохранивший название “Всероссийского” (Всекобанк), будучи уже учреждением не кооперативным, а государственным. Числилось формально около 7 тыс. кредитных товариществ с 2,5 млн членов.

За 1928—1929 годы рост товариществ сильно замедлился. Но и эти, по инерции продолжавшие действовать товарищества, были лишены кооперативной сущности и структуры и превратились в казенные раздаточные конторы. Наступившая затем коллективизация сельского хозяйства и истребление “кулаков”, разумеется, сделали работу кооперативного кредита невозможной и ненужной.

В другом виде кооперации потребительские общества продолжали считаться десятками тысяч. Но А.Н. Анцыферов видит, что потребительское кооперативное движение прекратило свое существование. Потребительские общества утеряли всякую самостоятельность и были превращены в казенные распределительные пункты. А затем простым росчерком пера в 1935 году все городские потребительские общества были вообще упразднены. Остался только “Центросоюз” — вполне утративший свою кооперативную структуру уже к этому времени.

На сельскохозяйственной кооперации надолго оставил свой след ущерб, нанесенный принудительной коллективизацией. Лишь после того, как колхозы приобрели статус официальных сельскохозяйственных институтов, жизнь на селе упорядочилась, прекратился жестокий массовый террор. Но даже после этого продолжалась национализация, как это случилось с промысловой кооперацией в конце 1950-х годов.

Политика коллективизации сельского хозяйства, переход к формированию административной системы управления — все это полностью заблокировало способности развиваться и укрепляться кооперативным учреждениям в рамках рыночных отношений, которые необходимы для свободного кооперативного движения. К началу 1930-х годов исчезают многие виды кооперации и перерождаются оставшиеся ее формы.

“Советская власть сохранила видимость кооперации в колхозных “артелях”, потребительской кооперации и промысловых кооперативах, но превратила их в организации, не имеющие ничего общего с настоящей кооперацией, а полностью подчиненные государству и партии. Этой ложной кооперацией власть широко пользуется для своих целей. Вместе с тем большевики тотчас после захвата власти уничтожили пышно расцветшую до них и сказочно быстро росшую подлинную кооперацию России”[16].

А.Д. Билимович указывает на то, что существо и положение советской кооперации определяется “диктатурой пролетариата” в той форме, в какой она осуществляется в Советском Союзе. Не только колхозы, куда принудительно загнаны крестьяне, не имеют ничего общего с настоящими кооперативами, но и все остальные виды советской кооперации не являются кооперацией в ее настоящем смысле. Они лишь называются кооперативами, на самом же деле превращены в простые государственные и партийные организации, выполняющие задания власти. Ученый замечает, что вопреки сущности подлинной кооперации советская кооперация является такой же классовой, проникнутой идеей классовой борьбы организацией, как и все другие организации советской системы.

По мнению А.Д. Билимовича, “это отомстило за себя. Ибо кооперация может выполнять свои задачи лишь тогда, когда она представляет свободное объединение людей на здоровой индивидуальной основе со свободным проявлением принципа самопомощи и самодеятельности ради достижения основной цели, состоящей в обслуживании хозяйственных и нехозяйственных нужд объединившегося в кооперативах населения. Из этого существа кооперации с непреложной ясностью вытекает, что для успешной работы кооперации необходима определенная степень свободы и самостоятельности. И столь же ясно, что тотальное принуждение, тотальное вмешательство советской власти во все стороны жизни и деятельности кооперации, всяческое исключение из нее индивидуального элемента в угоду советскому коллективизму, или вернее самому грубому этатизму, извращает и губит советскую кооперацию как кооперацию. В таких условиях она вообще не может нормально работать и перестает быть кооперацией. Остается кооперативная вывеска, но нет кооперации”1.

А.Д. Билимович показал на примере потребительской кооперации, как много с ней власти имели коллизий, которые не принесли пользы ни кооперации, ни населению, которое она должна была обслуживать. В связи с этим подчиненная советской власти потребительская кооперация пережила целый ряд этапов. Если во времена “военного коммунизма” с 1917 по 1920 г. старая потребительская кооперация была уничтожена и превращена в принудительный распределительный аппарат “по поручению власти”, то в период нэпа, когда была вновь допущена частная торговля с участием в ней частного капитала, разрешено было основание потребительских обществ на началах добровольного членства с уплатой членских взносов. В этот период по текстам партийных документов “кооперация была одним из основных торгово-заготовительных аппаратов в СССР. Она играла ведущую роль в монопольном положении в товарообороте страны”. Возрожденная потребительская кооперация помогла в это время советской власти решить в пользу “социализма” состязание, кто победит — частный капитал или социализм, о котором, разрешая временно частную торговлю, Ленин говорил уже в начале нэпа.

В период ликвидации нэпа, коллективизации, первой пятилетки государственная торговля благодаря поддержке власти стала выдавливать потребительскую кооперацию, рост которой вызывал ревностное чувство у советской власти. Застрельщиком в походе против “монополии” кооперации явился И.В. Сталин на XVI съезде партии в 1930 году. Решительный удар был ей нанесен в 1935 г. постановлением партии и правительства “О работе потребительской кооперации в деревне”. Потребительская кооперация была удалена из городов. Вся городская сеть отнималась и отдавалась наркомату торговли, т.е. государственной торговле, хотя кроме кредитов, полученных от государства, потребительская кооперация имела значительные собственные накопления и взносы членов. Это вторичное ограбление потребительской кооперации продемонстрировало полное бесправие ее в СССР.

Уже в 1935 году Центросоюз безвозмездно передал Нарком- внуторгу в 651 городе 26138 розничных предприятий и 7096 предприятий общественного питания. Были переданы государственной промышленности 255 хлебозаводов, 1139 хлебопекарен, 6 чайных фабрик, 43 молочных завода, Московский и Ленинградский пивоваренные заводы, 17 холодильников общего пользования, рыбные хозяйства и рыболовецкий флот. За год розничная сеть сельской кооперации сократилась со 116 тысяч до 97 тысяч торговых предприятий[17].

Долгие десятилетия такое разграничение деятельности потребительской кооперации и государственной торговли подавалось как свидетельство заботы партии и правительства об улучшении торгового обслуживания в городе и на селе. На самом деле упразднение городской кооперации не дало выигрыша пайщикам, которые потеряли свои средства. Сосредоточивая деятельность Центросоюза на селе, власть ясно представляла себе тот выигрыш, которая давала эта организованная система и послушный им хозяйственный аппарат. Власть освобождалась от лишних обязанностей, могла регулировать и контролировать процесс снабжения села товарной продукцией. А заготовки потребительской кооперации, заменившие в деревне сбытовую кооперацию, вместе с колхозами обеспечивали гарантированное и дешевое поступление сельскохозяйственной продукции и сырья в государственные фонды. Для тоталитарного государства сосредоточение советской кооперации на селе имело оправдание, а ее деятельность окончательно завершила охват сельского населения псевдокооперативными формами хозяйства. Советское кооперативное строительство целиком заменило свободное кооперативное движение, а потребительская кооперация превратилась в малоподвижную систему, обслуживающую интересы разрастающегося аппарата, а не создавшего и содержащего его населения.

В послевоенные годы советская потребительская кооперация представляла собой громадную систему, имевшую десятки тысяч низовых организаций с десятками миллионов членов, но обрастала чрезмерной бюрократией, а вся ее деятельность до последних мелочей и деталей нормировалась и регламентировалась часто совершенно нелепыми планами и предписаниями властей. Эта колоссальная система не могла служить полному удовлетворению нужд миллионов своих членов и их семейств, но должна была “по призванию” работать на советское государство. Она не могла свободно выбирать своих руководителей, которые назначались и смещались против ее воли, и не по признакам хозяйственной пригодности, а по чуждым ей партийным признакам и оценкам. Ни судьба, ни личные и имущественные права ее членов и служащих, ни ее собственные имущественные права не были ничем обеспечены, а могли грубейшим образом нарушаться по неограниченному произволу властей.

  • [1] Antsiferov A. Effect of the War...; Анцыферов А.Н. Курс кооперации...; Емельянов И.В. Кооперативные организации...; Тотомианц В.Ф.Кооперация в России...
  • [2] Тотомианц В.Ф. Кооперация (история, принципы, формы, значение)...
  • [3] Билимович А.Д. Кооперация в России до, во время и после большевиков. Франкфурт-на-Майне, 1955; его же. Советская кооперация послеВторой мировой войны. Мюнхен, 1956; его же. Экономический строй освобожденной России. Мюнхен, 1960.
  • [4] Билимович А.Д. Кооперация в России до, во время и после большевиков. М.: Наука, 2005. С. 52.
  • [5] Antsiferov A. Effect of the War...; Емельянов И.В. Кооперативныеорганизации...; Билимович А.Д. Кооперация в России... С. 52.
  • [6] Архив А.Н. Анцыферова. Библиотека-фонд “Русское зарубежье”;Билимович А.Д. Кооперация в России... С. 50-52.
  • [7] Архив А.Н. Анцыферова. Библиотека-фонд “Русское зарубежье”;Билимович А.Д. Кооперация в России... С. 56—58.
  • [8] Архив А.Н. Анцыферова. Библиотека-фонд “Русское зарубежье”;Билимович А.Д. Кооперация в России... С. 65-69.
  • [9] Архив А.Н. Анцыферова. Библиотека-фонд “Русское зарубежье”;Билимович А.Д. Кооперация в России... С. 62.
  • [10] Билимович А.Д. Кооперация в России... С. 73.
  • [11] Билимович А.Д. Кооперация в России... С. 73—74.
  • [12] Antsiferov A. Effect of the War... P. 418.
  • [13] Тотомианц В.Ф. В.Ф. Кооперация в России. С. 146-150.
  • [14] Antsiferov A. Effect of the War... P. 418; Билимович А.Д. Кооперацияв России... С. 75.
  • [15] Архив А.Н. Анцыферова. Библиотека-фонд “Русское зарубежье”.
  • [16] Билимович А.Д. Экономический строй... С. 144.
  • [17] История экономики / Под общ. ред. А.В. Соболева. М.: Центр, 1996.С. 97; Всесоюзная торговая перепись 1935 г. М., 1935. С. 164.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >