ЭВОЛЮЦИЯ СТРУКТУРНО-СЕМИОТИЧЕСКОГО НАПРАВЛЕНИЯ В ПОСЛЕВОЕННЫЕ ГОДЫ

В послевоенное время широкое распространение получила дистрибутивная, или дескриптивная, лингвистика 3. Харриса и порождающая грамматика (генеративизм) Н. Хомского. В основе дистрибу- тивизма, известного также под именем «американский структурализм», лежит таксономический анализ, включающий в себя вычленение в речевом образовании (синтагме) различного рода единиц, их классификацию и установление между ними структурных и иерархических отношений.

Наибольшее влияние и распространение получила генеративная (порождающая) грамматика Н. Хомского (р. 1928). Его называют «одним из отцов когнитивной революции», «одним из самых великих лингвистов XX века» (42. С. 62). Он стал не только известным ученым, но и не менее известным политиком — резким критиком внутренней и внешней политики США. Среди существовавших и существующих подходов к языку Хомский особо выделяет философскую грамматику и структурализм, определяя их как две действительно продуктивные традиции, относя при этом свою концепцию к первой и критически воспринимая вторую. В этом плане он возрождает и продолжает традицию, сложившуюся bXVII-XVIII вв. (Декарт), получившую развитие в романтизме XIX в. (Гумбольдт) и затем забытую. Свой подход Хомский противопоставляет бихевиоризму, который объясняет поведение человека через формулу «стимул-реакция», в соответствии с которой усвоение языка происходит с помощью проб и ошибок. Такой подход игнорирует врожденное знание языка.

В своей философии языка Хомский опирается на концепцию «врожденных идей» Р. Декарта и его последователей, картезианцев, разработавших грамматику Пор-Рояля, откуда Хомский берет то, что называет «творческим аспектом использования языка». Поэтому одна из его книг носит название «Картезианская лингвистика», а всю свою теорию он именует картезианской. Хомский считает себя последователем Гумбольдта, его концепции «формы языка», через которую происходит выражение мысли. Вяч. Иванов полагает, что Хомский испытал влияние Р. Якобсона.

Весьма важным для него выступает также положение Ч. Дарвина о том, что язык не является ни чистым инстинктом, поскольку языку надо учиться, ни простым культурным явлением или техникой — подобно письменности, поскольку существует спонтанное и раннее стремление детей начинать говорить. Начиная с первых работ 50-х гг., Хомский выдвигает и разрабатывает идею, что язык является врожденной способностью (компетенцией) человека, что существует универсальная порождающая грамматика. Он рассматривает язык как исключительное достояние человеческого вида, считая, что «нет ничего более неверного, чем сравнивать человеческий язык и коммуникацию у животных» (Там же. С. 64).

Американский ученый учитывает и опирается на лингвистику Ф. де Соссюра, которого называет «великим швейцарским лингвистом», но к его концепции относится весьма критически. Тем не менее Хомский во многом продолжает Соссюра, между их взглядами имеются не только различия, но и общие моменты. Хотя у швейцарского лингвиста в центре внимания находится знак и язык, он затрагивает языковую способность и связывает ее с мозгом, на чем сосредоточивает свое внимание американский ученый. Соссюр жестко разделяет язык и речь, считая, что наука может быть только о языке, но оставляет творческую функцию за речью. Хомский также «проводит фундаментальное различие» между языком и речью, заменяя их соответственно на компетенцию (знание языка) и перформанс (умение говорить), но настаивает на творческом характере языка (18.

С. 9). Соссюр редко употребляет понятие структуры, а в научном плане — не употребляет вообще, но его лингвистика является по- настоящему структурной. Хомский часто и широко использует понятие структуры, однако его лингвистика в гораздо меньшей степени является структурной. В отличие от Соссюра Хомский намерен охватить язык во всех его аспектах — фонологическом, синтаксическом и семантическом, хотя не раз отмечает, что успехи в исследовании семантики выглядят не слишком впечатляющими. Американский лингвист оценивает структуралистскую фонологию Н. Трубецкого и Р. Якобсона как «открытие величайшего значения». Свою лингвистику он рассматривает в качестве одной из современных когнитивных наук.

Хомский располагает свои работы «на пересечении лингвистики, философии и психологии» (12. С. 6), считая при этом, что лингвистика является частью или ветвью психологии. Свою лингвистику он называет философской, формальной, научной. Фактически она является порождающей грамматикой, под которой Хомский понимает «описание скрытой компетенции говорящего-слушающего, которая лежит в основе его конкретного исполнения (перформанса)» (20. С. 146). Порождающую грамматику можно также определить как совокупность универсальных принципов и правил, позволяющих из конечного числа элементов порождать бесконечное число фраз данного языка.

В своих исследованиях Хомский опирается на такие понятия, как языковая способность, синтаксические структуры, универсальная грамматика и конкретные грамматики, компетенция и перформанс, управление и связывание, глубинная и поверхностная структуры, внутренний и внешний языки, рекурсивность, минималистская программа. Эволюция творчества Хомского условно делится на три периода, в каждом из которых в центре внимания находится какая- либо одна категория, хотя некоторые из них (в частности, универсальная грамматика) проходят через все творчество. В первом периоде (50—70-е гг.) таковой выступают синтаксические структуры, во втором (80-е гг.) — управление и связывание, в третьем (с 1993 г.) — минималистская программа.

Н. Хомский исследует язык в единстве двух его составляющих. С одной стороны, он видит в нем природный объект, входящий в структуру мозга и составляющий «языковую способность». Вслед за Соссюром Хомский считает, что дети рождаются с «языковой способностью». Он также считает, что «языковая способность является частью биологического наследия человека» (21. С. 126). В этом плане язык предстает как нечто врожденное и передаваемое по наследству. С другой стороны, Хомский признает, что язык является продуктом культуры, и в этом плане он предстает как нечто приобретенное.

Многовековую проблему соотношения между врожденным и приобретенным применительно к языку американский лингвист решает в пользу первого. Роль генетической составляющей в языке для него выступает главной, определяющей и решающей. В обоснование своей позиции он приводит лингвистический и биологический аргументы. Первый состоит в том, что дети имеют способность к языку, которая является очевидной и которая выходит за рамки того, чему ребенок может научиться в контакте с взрослым. Второй подкрепляется тем, что современная биология выделила в мозге человека зону, ответственную за языковую функцию. В то же время Хомский отмечает, что «отделить врожденное от приобретенного почти невозможно, так как уже со стадии внутриутробного развития эмбрион оказывается в атмосфере родного языка» (31. С. 65).

Н. Хомский определяет язык как «множество (конечное или бесконечное) предложений, каждое из которых имеет конечную длину и построено с помощью операции соединения из конечного множества элементов» (23. С. 18). Это определение подходит как к естественным, так и искусственным языкам. В основе языка и всего, что с ним непосредственно связано, находится врожденная языковая способность, или языковая компетенция, исключительное свойство которой заключается в том, что Хомский называет «творческой природой языка», и что составляет «способность говорящего производить новые предложения — предложения, которые мгновенно понимаются другими говорящими» (19. С. 103). Компетенция представляет собой скрытое, неявное знание языка, который, в свою очередь, является врожденной компетенцией, присущей людям и позволяющей им мыслить и говорить.

Хотя Хомский стремится изучать язык во всех аспектах, основное внимание он уделяет языку в его отношениях с мышлением, его ментальной функции, тому, что он называет «внутренним языком». Он считает, что первейшая функция языка заключается в выражении мысли. Коммуникативную функцию он рассматривает в качестве второстепенной, вторичной. В этой функции язык становится «внешним». В отличие от Соссюра, который в отношениях языка и мышления отдавал приоритет языку, Хомский придерживается традиционного подхода, считая, что язык «отражает» или «выражает» мысль, представляет собой «зеркало разума», что отношения слов в языке «соответствуют потребностям мышления» (20. С. 95). Он также полагает, что языковая деятельность зависит от мыслительной. Для него язык — «орудие ничем не ограниченного мышления и самовыражения» (Там же. С. 66). Лишь иногда он отдает предпочтение языку, отмечая, что язык «управляет» мышлением.

В своих исследованиях Н. Хомский исходит из идеи, что все языки наделены общей архитектурой, воплощением которой выступает универсальная грамматика, составляющая объект генеративной лингвистики. Традиционная грамматика является нормативной, она отделяет грамматически правильное от неправильного. Универсальная грамматика смотрит на «грамматичность» несколько иначе. Она берет языковые факты такими, какими они есть, рассматривая их с точки зрения возможного. В этом плане построенная фраза может быть возможной и иметь смысл, невозможной, но иметь смысл, невозможной и не иметь смысла. Конечной целью универсальной грамматики является «описание универсальных правил языков и тех возможностей, которые они открывают» (56. С. 66). Конкретные грамматики исследуют особенности проявления универсальных правил в данном, конкретном языке. Универсальная грамматика языка «позволяет установить общие свойства человеческого интеллекта» (22. С. 39). Она является общей теорией языка, в ее основе лежит языковая компетенция. Можно сказать, что универсальная грамматика представляет собой абстрактный инвариант, порождающий множество конкретных вариантов, она выступает метатеорией конкретных грамматик. Хомский отмечает, что «обычно человек не осознает тех правил, в соответствии с которыми осуществляется интерпретация предложений в языке, который он знает» (19. С. 102). Языковая деятельность во многом является бессознательной.

Универсальная грамматика включает несколько синтаксических структур, основными из которых являются глубинная структура и поверхностная структура, которые обозначают ядро синтаксических отношений или синтаксической комбинаторики. Первая «выражает значение», она отвечает за семантический аспект языка и находится на рациональном, интеллектуальном уровне. Вторая соответствует фонетическому аспекту языка и находится на чувственном уровне. У разных языков правила превращения глубинной структуры в поверхностную могут быть разными. Взаимодействие структур и переход глубинной структуры в поверхностную обеспечивают соответствующие трансформационные структуры. Последнему понятию Хомский придавал на первом этапе своей эволюции большое значение, что проявилось в том, что свою грамматику он называл не только порождающей, но и трансформационной. Однако в 70-е гг. он отказался от этого понятия, и его грамматика перестала быть трансформационной.

Глубинная и поверхностная структуры находят свое продолжение и развитие в понятиях внутреннего и внешнего языка. Внутренний язык означает «некоторое состояние языковой способности» (21. С. 75). Он связан с семантическим аспектом и творческим процессом, происходящим в рамках «внутреннего диалога». Он также предполагает знание языка, задействованное с учетом разного рода привычек, условностей и соглашений, принятых в данном языке. Именно внутренний язык является объектом порождающей лингвистики. Внешний язык больше связан с коммуникативной функцией языка.

Второй этап эволюции Хомского можно назвать переходным. В этот период он проводит своеобразную ревизию, в результате которой одни понятия уходят в тень, а другие получают новую формулировку и оказываются в центре внимания. Таковыми становятся понятия управления и связывания, с помощью которых Хомский продолжает решение главной своей задачи — сделать очевидными абстрактные правила, которые управляют языковой компетенцией. Все большее значение приобретает также универсальный принцип рекурсивности, означающий включение одного предложения в другое, позволяющий порождать сложные (практически безграничные) фразы из простого ядра. Хомский видит в рекурсивности сущность человеческого языка.

На третьем этапе происходит очередная переформулировка понятий и задач, в результате чего Хомский выдвигает минималистскую программу, ставшую последней версией порождающей лингвистики. При разработке программы он опирается на принцип экономии и идею простоты, исходит из нового убеждения, что языки гораздо более единообразны, чем думалось раньше. Отталкиваясь от всего этого, Хомский стремится свести к минимуму число элементов, принципов и правил. Он пересматривает ранее достигнутые результаты и вносит изменения в свою прежнюю концепцию. В частности, он учитывает то, что некоторые принципы универсальной грамматики действуют в разных языках по-разному. Поэтому существуют не только принципы, но и параметры, а значит новая модель принципов и параметров. В связи с этим универсальная грамматика уже не просто метатеория, поскольку она отчасти становится неотъемлемой частью конкретных грамматик: она не над ними, а внутри них.

С помощью минимализма Хомский стремится обосновать мысль, что язык может быть «совершенной системой». Однако на этом пути американского лингвиста подстерегает опасность редукционизма. В этом плане французский автор Н. Журне отмечает: «Выдвигая идею, что синтаксические операции всех языков могут быть сведены к одному параметру и двум вариантам..., Хомский, как кажется, достигает трудно преодолимого уровня теоретической простоты» (42. С. 64). Продолжая свою мысль, автор полагает, что реальные факты будут противиться такой «простоте».

Касаясь общего состояния и достигнутых результатов современной лингвистики, Хомский не слишком склонен разделять распространенное мнение, согласно которому лингвистика является ведущей наукой, что она может служить парадигмой для других наук, особенно для гуманитарных, хотя признает, что лингвистика в данной перспективе оказывает определенное влияние. В то же время в плане изучения языка он дает лингвистике высокую оценку, считая, что «за последние 20 лет о языке узнали больше, чем за предыдущие 2000 лет» (21. С. 141). Хомский и его последователи главное внимание уделяют лингвистике, не проявляя интереса к семиотике, которая развивалась в основном усилиями последователей Соссюра.

Следует отметить, что последователи Соссюра, как и он сам, в течение длительного периода занимались преимущественно разработкой проблем лингвистики, оставляя в тени собственно семиотическую проблематику. Более того, многие из них усиливают тенденцию сведения семиотики к лингвистике. Это относится и к Ельмслеву, который внес значительный вклад в развитие семиотики, заменяя соссюровскую дихотомию язык/речь на более широкую оппозицию система/процесс и употребляя термин «процесс» для неязыковых явлений, а термин «текст» — для естественного языка. Вместе с тем датский ученый полагал, что «через призму лингвистической структуры могут рассматриваться все научные объекты», что «язык является семиотикой, в которую могут быть переведены все другие семиотики — как все другие языки, так и все мыслимые семиотические структуры» (11. С. 364).

Забвение собственно семиотической проблематики привело к тому, что Р. Барт предложил вообще перевернуть формулу Соссюра о соотношении лингвистики и семиотики: «лингвистика не является частью — пусть даже привилегированной — общей науки о знаках; напротив, сама семиология является лишь одной из частей лингвистики» (4. С. 115). Свой демарш Барт объясняет тем, что неязыковые объекты все равно приобретают статус настоящей знаковой системы лишь благодаря языку, ибо доступ к ним и их освоение так или иначе опосредуется языком. Поэтому, хотя семиология на первых этапах исследования встречается с нелингвистическими предметами, она в конце концов неизбежно начинает иметь дело с обычным языком. К тому же лингвистические категории являются достаточно универсальными и вполне позволяют проводить семиологические исследования любых объектов.

Такое положение семиотики в известной степени сохраняется по настоящее время. Она по-прежнему остается во многом лингвосе- миотикой, а семиотические исследования — применением лингвистических методов и моделей для изучения нелингвистических явлений. Следует отметить, что использование лингвистики иногда происходит механически, без необходимого сопоставления структур языка и изучаемого нелингвистического объекта с целью выяснения степени их взаимного соответствия. Характерным примером в этом плане может служить позиция Ю. Кристевой, которая по данному поводу писала: «Получилось так, что среди наук, изучающих человеческую практику, именно лингвистика первой сформировалась как точная наука... Гуманитарным наукам остается лишь перенести ее метод в другие сферы человеческой деятельности, начиная рассматривать их как языки» (43. С. 285).

В послевоенные годы лингвосемиотические методы переживают период настоящей экспансии. Наибольшее распространение и влияние они получают во Франции, выступая под именем структурализма и семиотики.

Процесс проникновения лингвосемиотических методов в другие науки значительно ускорился после выхода в свет работ знаменитого французского антрополога К. Леви-Стросса (1). Большой успех его исследований, его неоднократные заявления о том, что своими результатами он в первую очередь обязан лингвистике, которая, по его словам, является единственной среди гуманитарных наук, в полной мере достойной называться наукой, — все это способствовало превращению структурной лингвистики в универсальную методологию. Леви-Стросс сначала применил структурный подход к изучению кровнородственных отношений «архаических» обществ, считая, что обмен женщин в них, опирающийся на структуры родства, происходит подобно тому, как в других обществах осуществляется обращение благ и услуг, опирающееся на экономические структуры, или же коммуникация сообщений, опирающаяся на структуры языка. Затем он, отчасти продолжая исследования В. Проппа, применил свой подход к изучению мифов тех же «архаических» народов, что сделало его еще более популярным. Большую известность также приобрели исследования Леви-Стросса в области искусства, где он одним из первых вышел за рамки литературоведения и попытался использовать структурно-семиотические методы при изучении живописи и особенно музыки.

Леви-Стросс стал основателем нелингвистического структурализма (1), который в 70-е гг. трансформировался в постструктурализм (13), во многом сомкнувшись затем с постмодернизмом (14), имея в виду под ним не только концепции искусства модернизма и авангарда, но и всей постиндустриальной культуры и общества. Леви- Стросс оказал большое влияние на все структурно-семиотическое движение, в особенности на тех, кто в своих исследованиях тяготеет к наиболее общим, философским проблемам науки, культуры и искусства.

Часть из них предпочитает оставаться в академических рамках, придерживается «нейтральных» взглядов и не вовлекается в идеологические споры по вопросам современности. Среди них в первую очередь надо назвать имя Ж. Дюмезиля (10), создавшего фундаментальные труды по индоевропейской мифологии, в которых он, опираясь на изучение мифов римлян, ирландцев, осетин и индийцев, разработал оригинальную модель социологической организации общества, основанную на троичной структуре, включающей в себя три социальные функции: короли-пророки, производители-ремесленники и воины. Особого выделения заслуживают труды Ж.-П. Вернана (7), исследующего древнегреческую мифологию, культуру и мышление. Древнегреческой мифологии посвящены также работы К. Калама, Э. Лича и др. Не менее интересными представляются работы, в которых рассматриваются проблемы религии (Ж. Делорм, П. Жолтрен и др.).

Однако затронутые исследования, при всей их научной важности, не получили достаточно широкого общественного звучания, во многом остались в рамках узко специальных интересов. Напротив, большую общественную значимость и актуальность приобрели исследования, также примыкающие в той или иной мере к линии Леви-Стросса, авторы которых активно вторгаются в острые проблемы современности. К ним относятся Ж. Лакан, Р. Барт, М. Фуко, Ж. Деррида, Ж. Делёз, Ж.-Ф. Лиотар и многие другие.

Сам Леви-Стросс, занимаясь вроде бы далекими от современности темами — мифами и культурой «архаических» народов — постоянно выходит на проблематику сегодняшнего дня. Некоторые его работы («Раса и история», «Раса и культура») написаны по заказу ЮНЕСКО. Выдвинутая в этих и других работах концепция культуры получила в литературе наименование философии деколонизации. В меньшей степени, но примерно то же самое можно сказать о Лакане, который через «чтение» фрейдовских текстов весьма критически оценивает западную культуру и гуманизм. Острая критика современной буржуазной и особенно массовой культуры содержится в работах Барта. Радикальному пересмотру и почти полному отрицанию подвергает Фуко идущие от Просвещения концепции истории, науки, культуры, человека и гуманизма. Примерно то же самое Деррида делает в отношении истории западной философии, отодвигая временные рамки до Платона включительно, разрабатывая свою версию философии и уделяя много внимания критике гуманизма.

К леви-строссовской линии во многом примыкает возникшая в 1960 году группа «Тель Кель», испытавшая большое влияние со стороны Барта и объединившая таких известных писателей и критиков, как Ф. Соллерс, Ж. Рикарду, М. Плейне, Ж. Женетт, Д. Тодоров, Ю. Кристева и др. В исследованиях участников группы, посвященных главным образом литературе и искусству, имеется значительно меньше философии, чем у затронутых выше авторов, но зато больше идеологии и политики. Последнее обстоятельство, видимо, стало одной из причин того, что в 80-е гг. группа раскололась и фактически перестала существовать как некое единое целое.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >