МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ И ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ СТРУКТУРНО-СЕМИОТИЧЕСКОГО НАПРАВЛЕНИЯ

Структурно-семиотическое направление было вызвано к жизни прежде всего прогрессом научного знания, который в наше время характерен не только для естественных наук, но и для социальных и гуманитарных. Его становление и развитие шло под влиянием математики, кибернетики, статистики, теории информации и коммуникации. Методологической основой для него стала современная структурная лингвистика, достигшая в наше время впечатляющих успехов. По основным своим параметрам оно ближе всего находится к неопозитивизму, к философии языка, что в особенности относится к исследованиям Леви-Стросса, Фуко 60-х гг., Греймаса. В то же время рассматриваемое течение существенно отличается от неопозитивизма. Это хорошо видно на примере отношения к языку: англо- американская лингвистическая философия берет язык в качестве объекта анализа и изучения. В структурно-семиотическом направлении язык играет прежде всего методологическую роль, по образу и подобию которого рассматриваются все другие явления общества и культуры. Вместе с тем многие участники данного направления генетически вышли из феноменологии, влияние которой, в частности в понимании структуры, чувствовалось с самого начала, а в последнее время еще более усилилось. В целом можно сказать, что только в отношении экзистенциализма участники рассматриваемого движения занимают непримиримые позиции — по той причине, что главными темами экзистенциализма являются человек, свобода, гуманизм. С остальными философскими течениями, включая марксизм, имеется много точек соприкосновения.

Что касается неопозитивизма, то, примыкая к нему, структурносемиотическое направление отличается от него большей широтой взгляда и раскованностью мысли, стремлением преодолеть узкий эмпиризм и увидеть за внешним многообразием явлений некоторые объединяющие черты и связи, подняться до глобальных теоретических обобщений. С этой точки зрения оно оживило интерес западной мысли к философского типа абстракциям и категориям, отозвавшись на существующую в настоящее время тенденцию к все большей теоретичности. Используя понятия системы, структуры, модели, уровня и другие, оно по-своему стремится выделить различные «стратегические уровни» исследования, отмечая при этом их существенную несводимость, растущее число опосредующих звеньев между теорией и действительностью. Леви-Стросс в этом плане подчеркивает, что один из фундаментальных принципов его подхода к обществу состоит в том, что «понятие социальной структуры относится не к эмпирической реальности, но к построенным по поводу нее моделям» (46. С. 305). В этом состоит принципиальное отличие англо-американской антропологии, которая занимается эмпирически наблюдаемыми структурами. У Леви-Стросса структуры совсем иные.

О том же говорит Греймас, отмечая, что в основе его теоретических построений лежат не индуктивно-эмпирические обобщения, но дедуктивно-гипотетический способ, суть которого состоит в том, чтобы «выдвигать гипотезы и затем определять их обоснованность» (58. С. 307), делая это с помощью дедуктивно построенных моделей. Модель при этом строится таким образом, чтобы изучаемый феномен был одним из элементов иерархически более высокого уровня. Греймас отмечает, что именно наличие уровней обеспечивает условия подлинной научности.

Ц. Тодоров развивает сходные мысли применительно к литературе. Он отмечает, что «объектом поэтики является не множество эмпирических фактов (литературных произведений), а некоторая абстрактная структура (литература)», что свои абстрактные понятия поэтика «относит не к конкретному произведению, а к литературному тексту вообще» (16. С. 45, 44).

Структурно-семиотическое направление внесло заметный вклад в осмысление существующих в современном научном познании двух внешне противоположных тенденций — к интеграции и дифференциации знания, указывая при этом на такие важные его черты, как междисциплинарность и взаимопроникновение, усложнение средств познания и вместе с тем возможность «перевода» языка одной науки на другой благодаря растущей формализации и математизации.

Касаясь данных вопросов, М. Серр, которого В. Декомб назвал за данное им математическое определение «структуры» чуть ли не единственным настоящим структуралистом, пишет, что каждая наука идет по пути последовательного самоуглубления, все больше становясь как бы «внутренне открытой и внешне закрытой», что делает ее все более «чистой», теоретической и абстрактной. Одновременно с этим ее методы и понятия, будучи формализованными и освобожденными от конкретного содержания, могут применяться в других областях знания, что в особенности касается понятий структуры и модели, которые стали универсальными. Тем самым усиливается интеграционный процесс, благодаря которому снимаются преграды между региональными и глобальными методологиями и знаниями. Современная наука ставит теперь такие проблемы, которые «она может решить только ценой широкого объединения своих стратегических средств» (62. С. 32). В силу этого усложняются задачи конкретного ученого, который должен быть в курсе того, что творится в других областях знания. Применительно к философии это означает, что она должна опираться не на одну какую-либо науку, как это было прежде, но на все. В целом же современный научный дух «держится на трех осях: геометрической — с неэвклидовым мышлением, механической — с неньютоновским миром, эпистемологической — с некартезианской рефлексией» (там же. 70).

В этот интеграционный процесс включилось и структурно-семиотическое движение, предприняв активные попытки преодолеть односторонность идущего от Декарта рационализма, снять противоположность чувственного и рационального, объединить строгость и логическую последовательность ученого с метафоричностью и парадоксальностью художника. Леви-Стросс в связи с этим выдвигает идею «сверхрационализма», который должен «включить чувственное в рациональное, не пожертвовав при этом ни одним из чувственных качеств» (49. С. 62). Ставя подобную задачу, он в искусстве — особенно в музыке — видит пример конкретного воплощения синтеза чувственного и рационального, эмоционального и интеллектуального. У него самого реализация данной задачи проявляется в том, что свой структурный анализ мифов он уподобляет процессу создания музыки, которая в свою очередь представляет собой в снятом виде миф.

Интересными в этом плане представляются размышления Грей- маса. Будучи лингвистом, он, казалось бы, должен неукоснительно придерживаться строго научного подхода. Однако и он не чужд художественных вольностей. Касаясь предмета семиотики, Греймас отмечает, что ее интересуют все типы значащих формообразований. Среди них он выделяет три основных типа форм: лингвистическая, семиотическая и научная. Изданной триады видно, что семиотическая форма занимает опосредующее место между собственно научной, которая является универсальным метаязыком и дает объяснение, и лингвистической, которая является дискурсивной и ее суть уже не столь однозначна. В отличие от лингвистической семиотическая форма является метадискурсивной и дескриптивной. Она имеет общие с другими формами черты, не совпадая с ними полностью.

Развивая это положение, Э. Парре сопоставляет названные формы с известными фигурами риторики и уподобляет лингвистическую форму парафразе, а семиотическую — перифразе, еще более сближая семиотику с творческим процессом. Первая форма характерна для обычной, художественной и поэтической речи, она может выступать также как чтение и комментарий. Вторая форма, семиотическая, не исключает указанные черты, но предполагает скорее анализ, членение, артикуляцию, интерпретацию и моделирование. Она является менее «естественной» и интуитивной, сближаясь тем самым с метаязыком научной формы. Парре приходит к выводу, что семиотический дискурс есть «мастерство и искусство, мотивированное познанием» (58. С. 34). В общем, семиотика предполагает одновременно чтение, творчество и интерпретацию — анализ, близкий к научному объяснению.

В еще большей степени стремление к синтезу теории и художественной практики свойственно другим участникам структурно-семиотического движения. Многие из них, в частности Леви-Стросс, Барт, Фуко, Деррида и другие, обладают ярким и неповторимым стилем, за что их не без основания считают писателями.

Одна из важнейших особенностей структурно-семиотического направления заключается в радикальном пересмотре всей проблематики человека, понимаемого в качестве субъекта познания, творчества и всякой иной деятельности. В отличие от традиционной западной философии, в которой субъект, его сознание и свобода обычно составляют основное содержание размышлений, сторонники рассматриваемого направления выдвигают и отстаивают тезис об «ирреальности», «исчезновении» субъекта, развивают тему «конца» и «смерти человека». Это характерно не только для представителей структурализма, но и постструктурализма и семиотики, хотя в меньшей степени.

В самом общем виде такая методологическая установка покоится, видимо, на следующей посылке: если можно объяснить возникновение и устройство всего мироздания, не обращаясь к гипотезе о существовании Бога-творпа, то почему нельзя допустить то же самое относительно творений рук человеческих?

зз

Один из импульсов подобного подхода идет от структурной лингвистики. Уже Ф. де Соссюр отмечает, что «язык не является функцией говорящего, он является продуктом, который индивид пассивно регистрирует» (59. С. 30). Э. Бенвенист одним из первых выдвинул лингвистическую концепцию субъективности, в которой субъект включается в язык и, по сути, сводится к лингвистическим категориям, прежде всего к местоимениям, из которых личное местоимение «я» исключается, а местоимение «он» выходит на первый план (6. С. 292-300).

Эта концепция получила дальнейшее развитие у других лингвистов, в том числе у Греймаса и его школы. Местоимение «он» наряду с приручением лошади представляется Греймасу одними из самых больших достижений человеческой истории. В итоге прежний статус субъекта языкового высказывания был подорван, во многом оказался иллюзорным. «Субъективность» начинает рассматриваться как лингвистическая «инстанция», произведенная языком и ему подчиненная. Традиционный «субъект» выступает как «субъект-актант», «субъект-высказыватель». Он представляет собой скорее место, где происходит акт высказывания, нежели активное начало, «автора» высказывания. Как отмечает В. Крысинский, «субъект, входящий в высказывание, является логическим субъектом, а не онтологическим, психологическим или философским» (58. С. 179). Распространяя это положение на семиотику, он продолжает: «Онтологический субъект в повествовательной семиотике становится персоной нон грата» (Там же. С. 183). Семиотическое исследование вполне может обойтись без эмпирически говорящих субъектов, без общающихся и взаимодействующих собеседников, наделенных какими-либо человеческими чертами и способностями. Участники дискурсивной ситуации являются «синтаксическими актантами», лишенными всяких социальнопсихологических черт и особенностей. Подобно техническому процессу коммуникации, они выступают в качестве передатчика и приемника, отправителя сообщения и его получателя, целиком растворяясь в этой функции.

Этот идущий от лингвистики и теории коммуникации импульс был дополнен и усилен еще одним мощным импульсом, идущим от

3. Фрейда и психоанализа, от концепции бессознательного. Согласно этой концепции, человек далеко не всегда является действительным субъектом своих действий, будь то познание, творчество, обычная речь или иная деятельность. Более того, таким субъектом чаще оказывается вовсе не он сам, а совсем другая «инстанция», которая действует помимо него и даже вопреки нему, что, в частности, в обычной речи проявляется в оговорках. Этой инстанцией является бессознательное. Его мощь, с одной стороны, и возможности сознания — с другой, несоизмеримы. Сознание предстает скорее как остров в безбрежном море бессознательного. Поэтому человек лишь в малой степени может становиться субъектом, автором своих творений. Находясь под сильным воздействием со стороны бессознательного, сознание человека не является целиком «прозрачным» для него самого, что опять же ставит под сомнение его статус субъекта. Будучи действительным истоком того, что происходит с человеком, бессознательное по своей природе является не субъективным и индивидуальным, но трансиндивидуальным, коллективным и анонимным.

Наконец, к двум названным моментам надо добавить третий, связанный с этической и нравственной оценкой результатов человеческой деятельности — науки и техники, культуры и искусства — всего того, что создано человеком, выступающим именно как субъект, активное начало, носитель разума, сознания и иных человеческих качеств. Здесь испытанию подвергается сама сущность, подлинность, гуманизм и человечность человека. Многие участники структурно-семиотического движения считают, что человек не выдержал исторического испытания именно как человек, субъект, как воплощение субъективности, наполнив свою историю войнами, трагедиями, ужасами и бедствиями не только в отношении себе подобных, но и всего окружающего мира, что привело к экологическому кризису. Отсюда нравственная и ценностная критика разума, человека и гуманизма, на чем мы остановимся ниже.

В силу затронутых и других причин традиционный субъект в структурно-семиотических исследованиях либо просто «теряет свои преимущества», либо «загоняется в складки бытия» и полностью «выводится из игры», либо «добровольно уходит в отставку», уступая свое место действию всевозможных структур, систем, полей и правил, которые превосходят его и не оставляют за субъективным фактором сколько-нибудь существенного значения. В самом общем, философском плане в роли такого рода структур и систем, как правило, выступает бессознательное. У Леви-Стросса оно принимает форму «бессознательной деятельности духа». У Барта бессознательное воплощается в форме идеологии или современной мифологии. У Фуко оно предстает в виде «эпистем», «исторических априори», «дискурсивных» и «недискурсивных практик», функционирование которых не нуждается в традиционном понятии субъекта. У Серра таковым является «объективное трансцендентальное поле». В более конкретном плане в роли определяющего фактора обычно выступает язык или речь, и субъект тогда рассматривается как «сложная функция речи».

Антикартезианская, антисубъектная направленность наиболее ярко проявилась в структурализме. Поэтому П. Рикёр справедливо определяет его как «кантианство без трансцендентального субъекта». «Ирреализация» субъекта иногда объясняется намерением достичь полной, или «тотальной объективности», вывести философскую и научную мысль за пределы сознания и преодолеть субъективизм, показать, что за «иллюзиями свободы» находится и действует объективная необходимость. Леви-Стросс в этом плане замечает, что «миссия философии... состоит в понимании бытия по отношению к нему самому, а не по отношению к «Я» (49. С. 63). Он иллюстрирует свой взгляд конкретными примерами, заявляя, в частности, что не люди мыслят в мифах, а «мифы размышляют о самих себе в людях без их ведома», более того, что «мифы мыслят между собой» (47. С. 20). Здесь действительно субъект, понимаемый как конкретный индивид, отсутствует, ибо мифы являются продуктами анонимного и коллективного творчества. Однако невозможность установить конкретного автора мифа не означает отсутствие всякого субъекта в мифотворчестве.

Данная проблема еще более усложняется применительно к искусству, где редукция субъекта означает исключение или принижение роли всего того, что связано с художником как непосредственным источником художественного произведения. При таком подходе теория искусства предстает неполной, она ограничивается анализом одного только произведения. В результате вне рамок исследования оказываются такие аспекты, как замысел, индивидуально-психологические особенности художника, его социальная принадлежность, биографические обстоятельства творчества, все то, что называется миром художника — талант, позиции, мировоззрение и мироощущение, симпатии и антипатии, оценки и ценностные установки и т.д.

Все это не представляет какого-либо интереса для участников структурно-семиотического движения. Барт называет психологические теории искусства «таинственной алхимией творчества». Сторонники рассматриваемого направления выступают против традиционных понятий «автор» и «произведение», лишая первого «прав собственности» на продукт своей деятельности, предпочитая второму более современное понятие «текст». Действительным «автором» произведения становится не столько художник со всеми его способностями, талантом и вдохновением, сколько универсальные и трансцендентные, т.е. выходящие за пределы конкретного произведения правила, структуры, принципы и законы — одним словом, некоторая объективная логика, которая порождает произведение. Художник при этом выступает не как «творец» или «созидатель», но скорее как исполнитель, «инструмент операций и трансформаций», а процесс создания произведения становится по преимуществу техническим, уподобляется «переработке одних текстов в другие» (16. С. 98). Деррида в этом смысле замечает, что «нет больше такой вещи, как оригинальный текст».

Помимо общих методологических установок в структурно-семиотических исследованиях выработалось определенное число принципов, методов и подходов, которые отчасти нами уже затрагивались.

Первый среди них — принцип имманентности. В общем виде он был сформулирован уже Соссюром, у которого он составляет основу его концепции языка. Соссюр проводит четкое различие между «внутренней» и «внешней» лингвистикой и сетует на то, что вместо того, чтобы изучать «язык как таковой», к нему почти всегда подходят «с чуждых ему точек зрения», пренебрегая свойствами, которые присущи только семиологическим системам вообще и языку в частности. Он подчеркивает, что «язык есть система, которая подчиняется лишь своему собственному порядку» (15. С. 61).

Принцип имманентности направляет все внимание на изучение внутреннего строения объекта, абстрагируясь от его генезиса, эволюции и внешних функций, как и от его зависимости от других явлений. Леви-Стросс в этом плане подчеркивает, что структурализм ставит задачу «постичь внутренне присущие определенным типам упорядоченности свойства, которые ничего внешнего по отношению к самим себе не выражают» (48. С. 561).

К первому принципу непосредственно примыкает и конкретизирует его второй: подход к изучаемому объекту с точки зрения структуры и системы. Цель имманентного, внутреннего исследования заключается в установлении в объекте системных связей и построении его структуры, благодаря чему он предстает как целостное, системное образование. Заметим, что свойство системности в рассматриваемом направлении, особенно в структурализме, получает своеобразное толкование. Оно означает не просто целостность предмета и примат системы над составляющими ее элементами, но нередко гораздо большее: этот примат иногда доводится до абсолютного, в силу чего значимость элементов либо нивелируется, либо они полностью растворяются в возникающей между ними сетке отношений. Примерно таким, в частности, оказывается положение человека как элемента системы общественных отношений, когда он как бы поглощается этими отношениями и занимает лишь гипотетическое место пересечения линий сетки отношений и сам по себе теряет всякую значимость. Во многом на этом участники структурно-семиотического движения основывают свой «методологический» и «теоретический антигуманизм». Такого взгляда, в частности, придерживается Л. Альтюссер. Укажем также на точку зрения М. Серра, считающего, что живой организм представляет собой «скорее ансамбль отношений, аранжировок и комбинаций, чем элементов» (63. С. 25).

Опираясь на структурно-системный подход, представители рассматриваемого направления разрабатывают реляционную теорию смысла, называя ее «коперниковской революцией» в решении проблемы смысла и значения.

Раньше смысл обычно рассматривался как то, что уже существует, что до некоторой степени уже «дано» и нам остается линь отразить или выразить его при помощи языка или других средств. Сторонники рассматриваемого течения отвергают онтологический статус смысла, предлагая обратный путь — от формы, структуры и системы к смыслу. Согласно концепции Греймаса, смысл возникает вместе с семиотическим объектом, который представляет собой не нечто данное, но лишь результат анализа, который его строит. Он, по сути, отождествляет «смысл» с «формой смысла» (39. С. 15). Смысл всегда вторичен по отношению к форме, структуре и системе, он является продуктом теоретической проекции, возникает благодаря комбинаторике. Смысл не отражается и не выражается, но «делается», «производится», «проецируется», «придается».

Реализация структурно-системного подхода предполагает обращение к методам формализации и математизации, с помощью которых осуществляется построение структур и моделей, которые позволяют представить их в виде абстрактно-логических или графических схем, формул и таблиц. Построенная структура, или модель, представляет собой инвариант, охватывающий множество сходных или разных явлений — вариантов, а в пределе — всех явлений вообще. Леви-Стросс в этом смысле отмечает, что в своих исследованиях он стремился «выделить фундаментальные и обязательные для всякого духа свойства, каким бы он ни был: древним или современным, первобытным или цивилизованным» (46. С. 28). Применительно к литературе примерно ту же мысль Ж. Женинаска формулирует так: «Наша модель должна обосновать анализ любого литературного текста, к какому бы жанру он ни принадлежал: поэма в стихах или в прозе, роман или повесть, драма или комедия» (38. С. 15—16). Барт еще больше расширяет поставленную задачу и намерен добраться до «последней структуры», которая охватывала бы не только все литературные, но любые тексты вообще — прошлые, настоящие и будущие (26. С. 9—17). В данной перспективе структурно-семиотический подход предстает как предельно абстрактное, гипотетическое моделирование.

Построение структур и моделей предполагает также использование других специфических методов, в первую очередь методов классификации, или таксономического анализа, с помощью которых осуществляется вычленение в изучаемом объекте разного рода единиц, элементов или сегментов и установление между ними всевозможных отношений и корреляций: оппозиция, контраст, дополнение, симметрия, асимметрия и т.д., что составляет основное содержание конкретных структурно-семиотических исследований.

Важное место в рассматриваемом направлении занимают принципы плюрализма и релятивизма. Согласно этим принципам в реальной действительности постулируется «множественность порядков», каждый из которых по-своему уникален и неповторим, что исключает возможность установления между ними какой-либо иерархии, не допускает по отношению к ним сравнительных ценностных суждений, т.е. выяснение того, какой из них может быть «лучше» или «выше»: все они равноценны. Подобный подход распространяется и на существующие относительно того или иного «порядка» теории, концепции или интерпретации. Каждая такая теория является одной из множества возможных и допустимых, познавательные достоинства которых следует считать равноценными и относительными. В целом же, при таком подходе своеобразие и различие явлений в одном случае нередко всячески подчеркивается и абсолютизируется, а в другом случае, наоборот, до предела релятивизируется. Во многом так, в частности, рассматривает Леви-Стросс существующие в мире культуры.

Наконец, в структурализме важную роль играет принцип примата синхронии над диахронией, который дополняет и конкретизирует принцип имманентности. Согласно этому принципу изучаемый объект берется в состоянии на данный момент, в его синхроническом срезе, скорее в статике и равновесии, чем в динамике, вне процесса развития, который в интересах анализа останавливается, освобождается от диахронии. Такой подход до известной степени является неизбежным. В нашем случае он часто обусловлен еще и спецификой изучаемых объектов — языка, мифов, кровнородственных отношений «архаических» народов, религии, фольклора — которые имеют высокую плотность прошлого и в них действительно синхрония доминирует над диахронией. Соссюр, в частности, указывает на чрезвычайную устойчивость языка, «сопротивление коллективной косности любым языковым инновациям» и делает вывод о «невозможности революции в языке» (15. С. 106). Якобсон также отмечает, что «в фольклоре можно найти наиболее четкие и стереотипные формы поэзии, особенно пригодные для структурного анализа» (24. С. 218).

Вместе с тем структурализм нередко делает примат синхронии фактически безусловным, понимая ее не как относительно устойчивое равновесие системы, связанное с изменениями и развитием, но скорее как фундаментальное состояние системы, которое либо уже достигнуто, либо к нему направлены происходящие изменения. Диахрония при этом не равнозначна истории, если под ней иметь в виду единый и направленный процесс, включающий к тому же развитие, совершенствование или прогресс. Диахрония предполагает изменения, включая самые глубокие и радикальные сдвиги и мутации, однако эти изменения, по мнению сторонников структурно-семиотического направления, нельзя назвать развитием и тем более прогрессом. Они подчиняются принципу калейдоскопа: нельзя сказать, что каждая его новая комбинация генетически связана с предшествующей. Существующие между ними связи являются не причинно-следственными, но формально-логическими и структурно-функциональными. В их основе, как считает Ж. Женетт, лежит не «генетически-временной», а «пространственный детерминизм» (37. С. 157). Возникающая при этом история не имеет направления, не является кумулятивной, или нарастающей и накапливающей. Она предстает как некая пунктирная линия, последовательность лишь пространственно связанных между собой синхронических срезов. Заметим, однако, что в современных структурно-семиотических исследованиях структуралистская статика и «фиксизм» подвергаются критике и принцип примата синхронии над диахронией теряет свое прежнее значение.

Многие из затронутых принципов и методов стали сегодня общенаучными и широко используется не только сторонниками структурно-семиотического направления. Сами по себе они, конечно, не могут гарантировать научность и объективность. Все решает конкретное их применение. С наибольшей последовательностью имманентный подход проводится в структурализме, а также Греймасом и некоторыми его последователями. В последнее время все чаще наблюдается стремление выйти за его рамки.

Кратко изложенная методология лежит в основе разрабатываемой участниками структурно-семиотического движения теории познания, или эпистемологии, вопросам которой уделяется достаточно много внимания. Некоторые, например Ж. Петито, вообще объявляют семиотику, прежде всего, теорией познания. В этой эпистемологии серьезные изменения претерпевают обе стороны познавательного процесса: познающий субъект и познаваемый объект.

Что касается субъекта познания, то о его судьбе выше кое-что уже было сказано. Остается еще раз повторить, что структурно-семиотическая теория познания стремится обойтись без познающего субъекта. По мнению М. Серра, вопрос о том, кто же все-таки познает, может волновать лишь традиционную философию. Сам он представляет себе познание как процесс взаимодействия трех «интерференционных сеток», одна из которых выполняет роль прежнего субъекта. Серр уподобляет познающего субъекта некоему «смысло- обменнику», «курьеру» или «перехватчику», который погружен в информационный поток и, подобно фото-электрической камере или подключенному к компьютеру магнитофону, фиксирует или записывает проходящие через него сообщения. В любом случае субъект перестает быть по-настоящему мыслящим и действительно познающим.

Сходную судьбу испытывает и объект познания. Во всяком случае, структурно-семиотическая эпистемология покоится не на теории отражения. Вместе с исключением традиционного субъекта познания она стремится сделать то же самое с реальной действительностью, онтологической проблематикой, выдвигая в связи с этим идею «мышления без референта», означающей «закрытое на само себя пространство науки». М. Серр полагает, что такую теорию познания не пугает опасность «эпистемологического герметизма», согласно которому «наука обрывает всякий идущий от земли корень, который не является ее собственным» (63. С. 38). Греймас также считает, что «наука определяется своими методами, а не объектом или сферой применения» (40. С. 301).

Идеалом такой науки для Серра служит математика, которая успешнее других реализует свою внутреннюю сущность — «математич- ность», которая «стала тем языком, который говорит без рта, и тем слепым и активным мышлением, которое видит без взгляда и мыслит без субъекта cogito» (61. С. 73). Греймас также отдает математике безусловное предпочтение. Он убежден, что «имеется математический способ существования, который может быть строго очерчен и определен, и который позволяет считать, что треугольник реально существует». В равной мере, продолжает он, «есть семиотический способ существования объектов» (58. С. 309, 312), что позволяет обойти традиционную проблему бытия, а также проблемы адекватности семиотической теории реальной действительности.

Указанная проблема снимается в силу особого статуса семиотического объекта. «Всякий семиотический объект, — пишет Греймас, — может быть определен в соответствии со способом его производства, а входящие в этот процесс составляющие артикулируются между собой согласно «последовательности», которая идет от более простого к более сложному, от более абстрактного к более конкретному» (40. С. 157—158). При таком подходе критерием адекватности, или объективности семиотических исследований выступают внутренние, логические критерии: последовательность, непротиворечивость, связность, ясность, простота, уровень формализации и т.д. «Критерием истины, — отмечает Греймас, — является внутренняя связность, а не адекватность реальным объектам» (58. С. 309).

В общем, говоря словами Барта, такая эпистемология представляет собой «теорию познания без познающего субъекта и познаваемого объекта» (27. С. 16). Она стремится выявить «внутреннюю саморегуляцию» знания, показать процесс познания в чистом виде. Эта имманентная эпистемология, по мнению Серра, подчиняется «парадоксу дупликации энциклопедии на саму себя», вследствие чего познание становится не столько «производством» знания, сколько «переводом» одной энциклопедии на язык другой. Правда, в последние годы структурно-семиотическая эпистемология отходит от прежнего своего радикализма и становится все более умеренной. Многими своими сторонами она перекликается с распространенной на Западе «эпистемологией сложности», в основе которой лежат идеи таких ученых, как К. Гедель, Н. Винер, Дж. фон Нейман и др. Их сближает системный, междисциплинарный и полидисциплинарный подход, стремление охватить всю сложность рассматриваемых явлений, не ограничиваясь одной только внутренней организацией, но учитывая их взаимовлияние, взаимозависимость и взаимопроникновение. Структурно-семиотическое направление занимает все более примирительные позиции к традиционным и иным подходам. Оно в значительной мере реабилитирует субъекта и историю. На передний план в ней выдвигается плюрализм истины и релятивизм всякого знания. В этом оно сближается с получившей распространение на Западе концепции «новой научности», которая релятивизирует различия между истиной и иллюзией, мифом и логосом, порядком и беспорядком, свободой и зависимостью и т.д.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >