КУЛЬТУРА И ПРИРОДА. КУЛЬТУРА И ЯЗЫК

Разрабатывая свою концепцию культуры, Леви-Стросс опирается на идеи и теории многих исследователей, среди которых следует особо выделить Э. Дюркгейма и М. Мосса. Первый привлекает внимание Леви-Стросса концепцией культурного релятивизма, согласно которой в мире существует около пяти тысяч обществ и культур и все они неповторимы. Второй — использованием языка как модели для изучения культуры и общества, а также понятием коллективного бессознательного. Леви-Стросс также испытал влияние со стороны англо- американской культурной антропологии (Боас, Радклиф-Браун, Кардинер, Малиновский), несмотря на весьма критическое к ней отношение. Сюда же следует отнести влияние идей американского историка культуры А. Крёбера.

Проблема отношений природы и культуры занимает у Леви-Стросса одно из центральных мест и проходит практически через все его работы. Его концепция этих отношений является двойственной, она покоится на своеобразном парадоксе: он стремится одновременно мыслить и противоположность природы и культуры, и их близость (10. С. 72). Для создателей мифов различие природы и культуры снимается, оно не существует. Для западного, логического мышления это различие имеет большое значение. В своих исследованиях Леви- Стросс намерен примирить мифологическое, «дикое» мышление и современное, научное.

Проблема отношений природы и культуры в различные периоды творчества Леви-Стросса рассматривалась и решалась по-разному. Эволюция и колебания в его взглядах на данную проблему были обусловлены в первую очередь его отношением к бессознательному.

В 40-е и 50-е гг. бессознательное выступает у Леви-Стросса в качестве фундаментального исходного понятия. Оно позволяет ему противопоставить историю и этнологию, поскольку первая, по его мнению, черпает свои данные из сознательных проявлений социальной жизни и потому скользит по поверхности общества, ограничивается случайным, эфемерным, зависящим от субъективного сознания, в то время как вторая строит свои модели исходя из бессознательных проявлений общественной жизни, достигает ее глубинных основ, раскрывает устойчивое, необходимое и закономерное.

Именно этнология открывает логику, схему или «архитектуру» истории как реального события, показывая тем самым всю ограниченность истории как науки, не идущей якобы дальше поверхностного эмпиризма. Бессознательное, или бессознательная функция, выступает в качестве той «объективной реальности», опираясь на которую Леви-Стросс стремится преодолеть субъективизм распространенных на Западе теорий и концепций. Уточняя это понятие, он подчеркивает, что его следует отличать как от подсознания, которое является потенциальной возможностью сознания, так и от понятия, употребляемого в психоанализе. Будучи «объективной реальностью», оно не содержит в себе никакой «субстанции», никакого содержания. Оно есть чистая, или «пустая форма», «система отношений», возникающая как «продукт бессознательной деятельности духа».

Как желудок чужд проходящей через него пище, так и бессознательное чуждо какому-либо содержанию. Хотя бессознательное связано с «человеческим» и реализуется в обществе как «коллективное бессознательное», оно, тем не менее, не является продуктом общества, не зависит от индивида, общества и тем более от субъективного сознания. Напротив, вся сознательная общественная жизнь является лишь «проекцией универсальных законов, которым подчиняется бессознательная деятельность духа» (14. С. 28, 67,224). Бессознательное наделяется «трансиндивидуальным бытием», охватывает все социальные и культурные явления, воплощает в себе их «бессознательную необходимость» и выражает их сущность. Оно составляет своеобразный «базис» культуры и общества. Отсюда вытекает соответствующее решение проблемы отношения культуры и природы. В данный период Леви-Стросс противопоставляет природу и культуру, подчеркивает их фундаментальное различие, говорит об их антиномии и противоположности (22. С. 2,5). Культура подчиняется своим внутренним законам, ее сущность заключается в бессознательной символической функции. Она начинается с запрещения инцеста, чего нет в животном царстве.

В 60-е гг. ситуация существенно меняется. Прежнее противопоставление природы и культуры ослабляется и теперь уже сохраняет главным образом «методологическое значение» (20. С. 327). Оно, по сути, снимается, причем почти целиком в пользу природы. Хотя история и исторические события по-прежнему остаются зависимыми от бессознательного, поскольку они являются всего лишь отражением «бессознательных изменений», эти последние, в свою очередь, «превращаются и сводятся к мозговым — гормональным или нервным — феноменам, имеющим основу физического или химического порядка» (Там же. С. 340). Вдохновленный открытиями современной биологии, Леви-Стросс выдвигает цель дать «объяснение жизни как функции неживой материи», свести «функционирование свободного духа к деятельности молекул коры головного мозга» (Там же). Он также ставит перед общественными науками более широкую задачу, которая в отношении культуры заключается в том, чтобы «реинтегрировать культуру в природу и, в конце концов, жизнь — в ее физико-химические условия» (Там же. С. 326—327). В этот период в позициях француз-ского ученого преобладает биологический редукционизм, в духе которого он проводит параллель между коммуникацией, возникающей между людьми, и коммуникацией между живыми клетками и аминокислотами. В то же время во взглядах Леви-Стросса наблюдаются характерные для него колебания и непоследовательность.

Начиная с середины 70-х гг., в связи с выходом в свет работ Э.Уилсона и других авторов, в США складывается так называемая социобиология, в которой предпринимается попытка распространить результаты, полученные при изучении насекомых и животных, на понимание человека и общественной жизни. Как отмечает Уилсон,

«социобиология, а также социальные и гуманитарные науки, являются последними ветвями биологии, которые еще остается включить в современный синтез» (35. С. 4).

В работах сторонников социобиологии проводится основанная на соответствующей интерпретации данных биологии и генетики мысль о том, что все поведение человека и общественная жизнь обусловлены эволюцией мозга: «если мозг эволюционировал благодаря естественному отбору, то выбор даже эстетических суждений и религиозных верований со всем их своеобразием должен вытекать из одного и того же механизма... Вид не знает никакой внешней по отношению к его биологической природе цели... Человеческий разум является устройством для обеспечения выживания и воспроизводства» (36. С. 2).

С точки зрения социобиологии, как на уровне живущих группой насекомых и животных, так и человеческого общества, — повсюду имеют место, по существу, одни и те же формы коммуникации, одна и та же «социальная жизнь», заключающаяся в адаптации и инстинкте выживания. В подобной перспективе даже социальные революции имеют биологическое происхождение, означая проявление конкуренции и борьбы между группами из-за редких или исчезающих ресурсов, обладание которыми обеспечивает возможность выживания и воспроизводства. Леви-Стросс выступил против «примитивного и упрощенного натурализма» социобиологии, в особенности ее утверждений о биологических основах неравенства культур, подчеркивая, что роль биологического фактора была определяющей лишь на начальной стадии человечества, на этапе выделения его из животного мира. Он вносит коррективы в свою точку зрения о соотношении природы и культуры, возвращаясь, по существу, к своим прежним позициям, где центральное место занимает бессознательное. Теперь противопоставление культуры и природы вновь восстанавливается, и если оно и снимается, то ужескорее в пользу культуры.

Леви-Стросс отмечает, что между биологическим и экономическим порядком имеется третий порядок — порядок культуры, который как раз выражает саму суть человеческого существования и культуры. Человеческая эволюция не является полупродуктом биологической эволюции, хотя она полностью не оторвана от последней. Культура не является ни естественной, ни искусственной, поскольку не зависит ни от генетики, ни от сознания и рационального мышления человека: «она состоит в правилах поведения, которые не были изобретены и функция которых обычно не осознается теми, кто им подчиняется» (21. С. 59). Между биологически передающейся наследственностью и имеющими рациональное происхождение правилами «пребывает самая важная и самая действенная масса бессознательных правил» (Там же. С. 60), что и соответствует понятию культуры. Вслед за Дюркгеймом и Моссом Леви-Стросс заявляет, что сам человеческий разум является скорее продуктом, чем источником и причиной культурной эволюции.

Останавливаясь на вопросе о влиянии биологического, в частности расового, фактора на культуру, вызывавшего столько споров в XIX в. и вновь ставшего актуальным в наше время, Леви-Стросс приходит к выводу, что сегодня имеется больше оснований говорить скорее об обратном влиянии культуры на биологическую эволюцию, что «формы культуры, которые здесь и там принимают люди, их образ жизни, который преобладал в прошлом и еще преобладает в настоящем — все это в огромной мере определяет темпы и направление биологической эволюции» (Там же. С. 36). Он даже допускает, что в долгосрочном плане культура может изменить генетическое наследие определенной человеческой группы.

Если мы говорим об адаптации живых видов к природной среде или о сопротивлении ее изменениям, то в случае с человеком эта среда перестает быть природной и становится культурной, ибо ее отличительные свойства зависят от технических, экономических, социальных и мыслительных условий, которые через посредство культуры создают каждому человеческому обществу особую окружающую среду. Поэтому даже нормы личной гигиены имеют не естественно-биологическое, а большей частью социальное и культурное происхождение. В равной мере это относится к брачным правилам и самим брачно-половым отношениям, так как они, по мнению Леви-Стросса, обусловлены не столько сексуальными, сколько экономическими заботами и покоятся не на естественном, а на социальном фундаменте, на разделении труда между полами.

Подчеркивая противоположность природы и культуры, Леви- Стросс выступает против теорий Боаса, Радклиф-Брауна, Малиновского и других представителей англо-американской культурной антропологии. Он указывает на узость их эмпиризма, на натурализм в истолковании социальных и культурных явлений, в соответствии с которым возникновение и образование семьи и регулирующие эти явления брачные правила объясняются естественной склонностью человека иметь свой дом, свое хозяйство и связанные с ним заботы, удовлетворять свою опять же биологическую потребность в продолжении рода, протекции по отношению к более слабому и т.д. Французский ученый отмечает, что даже если все это имеет место и действительно получает свою реализацию в семейных отношениях, сама сущность отношений родства находится в другом: она социальна и культурна. Культура противоположна природе, она подчиняется своей внутренней необходимости и законам, которые нельзя выводить из эволюции в природе. Только исходя из оппозиции природы и культуры, их разрыва, делает вывод Леви-Стросс, можно установить действительную природу социальных и культурных явлений.

При всей непоследовательности и колебаниях в основу своей концепции культуры Леви-Стросс в конечном счете кладет понятие бессознательного, «бессознательной деятельности духа», реализующейся в качестве символической функции или объективных бессознательных структур. Исходя из этого, он дает следующее определение культуры: «Всякая культура может определяться как совокупность символических систем, в первом ряду среди которых находятся язык, брачные правила, экономические отношения, искусство, наука, религия» (19. С. XIX). К их числу он также относит мифы, ритуалы, политику, правила вежливости и кухню, считая, что все они подчиняются одним и тем же структурным принципам организации.

В приведенном перечне обращает на себя внимание то, что среди символических систем оказываются и экономические отношения. Данный факт является важным и говорит о многом. Хотя Леви-Стросс неоднократно повторяет как нечто само собой разумеющееся марксистское положение о безусловном примате базиса над надстройкой, он, как правило, не уточняет смысл этого положения, или же подразумевает под ним нечто иное — природно-географичесскую среду, содержание термина «инфраструктура» и т.п., — но не то, что вкладывает в него марксизм: совокупность экономических, производственных отношений.

Для Леви-Стросса действительным базисом общества и культуры является либо бессознательное — если общество рассматривается в глобальном, универсальном плане, как все человечество; либо язык — если речь идет о конкретной форме бессознательного в конкретном обществе. Хотя язык располагается в одном ряду с другими символическими системами, именно он выступает в качестве первичной, базисной структуры. Леви-Стросс отмечает, что «язык представляет собой по преимуществу культурный факт (отличающий человека от животного) и одновременно тот факт, посредством которого устанавливаются и увековечиваются все формы социальной жизни» (14. С. 392). Если запрещение инцеста составляет начало культуры, то язык означает «демаркационную линию» между природой и культурой, выражая в ней главное и наиболее существенное.

Отсюда ясно, почему лингвистика становится для Леви-Стросса ведущей и фундаментальной применительно к обществу наукой. В предложенной им классификации наук именно лингвистика занимает исключительное положение, поскольку только она, по мнению Леви-Стросса, может встать на уровень точных и естественных наук, в то время как все остальные «находятся еще в своей предыстории». Язык становится основой общества и культуры и моделью для изучения и объяснения всех культурных явлений. Леви-Стросс либо прямо говорит, как он это делает в случае с системой родства, что эта система есть язык, либо делает это с некоторыми оговорками, уточняя, в частности, когда он исследует мифы, что структура мифа является более сложной, чем язык, поскольку в мифе мы сталкиваемся не с простыни терминами и отношениями, а со «связками» тех и других.

Леви-Стросс рассматривает язык вне связи с жизнедеятельностью и сознанием человека, а в некотором смысле — вне связи с человеком, поскольку язык, как и другие символические системы, является продуктом «бессознательной деятельности духа». Отрыв языка от реальных условий возникновения и существования ставит перед Леви- Строссом сложные проблемы, решение которых, если оно предлагается, выглядит иногда довольно странным и неожиданным. Именно таким получается решение вопроса о возникновении языка, которое дает Леви-Стросс в одной из первых своих работ. Касаясь данного вопроса, он пишет, что, каковы бы ни были условия, «язык мог родиться только сразу» (19. С. XI, XVII).

Леви-Стросс выделяет в этом сложном процессе две стадии, на первой из которых еще «ничто не обладало смыслом», а на второй — «все стало им обладать». Переход от одной стадии к другой произошел прямо, непосредственно и сразу, без постепенного накопления слов и значений. Мир неизвестным образом стал значащим, и язык сразу возник в уже готовом виде. Вместе с возникновением языка, этой первичной символической системы, возникло символическое мышление и знание. Причем, развивает свою мысль Леви-Стросс, человечество с самого начала уже обладало избытком значения, неким «плавающим означающим», для которого еще нужно было найти соответствующее означаемое: «мир значил намного раньше, чем люди начали знать то, что он значил» (Там же. С. XI—XII). «Плавающее означающее» стало, как считает Леви-Стросс, источником и основой мифологии и искусства.

Изложенная французским этнологом версия возникновения языка достаточно отчетливо отражает своеобразие структуралистского подхода к подобным проблемам: появление языка рассматривается как неожиданный и одномоментный акт, а отношение между означаемым и означающим оказывается по существу перевернутым, поскольку, согласно предложенному объяснению, мы идем от уже имеющегося у нас «плавающего означающего» к означаемому. Языку при этом отдается определяющая роль по отношению не только к культуре, но ко всему обществу. Не случайно Леви-Стросс замечает, что «надо искать символическое начало общества» (Там же. С. XI—XVIII).

Объяснение культуры через понятие бессознательного и исключение из анализа роли сознательной деятельности человека приводит Леви-Стросса к явному преувеличению относительной независимости явлений культуры. Наиболее ярко это проявилось в случае с мифами, которые в концепции французского ученого приобретают черты самопорождающейся и самодостаточной системы, обладающей независимым от человека бытием. Отсюда его намерение показать не то, «как люди мыслят при помощи мифов, но как мифы размышляют о самих себе в людях без их ведома».

Касаясь содержания мифов, французский этнолог утверждает, что в них ничего не говорится о природе, устройстве окружающего мира, происхождении человека или его судьбе. Одним словом, резюмирует он свою мысль, в мифах нет никакого мировоззрения. Он ограничивает содержание мифов одними только явлениями культуры и общества. «Мифы, — пишет Леви-Стросс, — многое сообщают нам об обществах, в которых они возникли, помогают нам выявить внутренние пружины их функционирования, проясняют основания бытия верований, обычаев, институтов, устройство которых сначала казалось непонятным; наконец, и в особенности, они позволяют выделить определенные действия человеческого духа, столь постоянные в течение веков и столь всеобще распространенные, что их можно считать фундаментальными и находить в других обществах и других сферах мыслительной жизни, куда их вторжение не подозревалось и природа которых благодаря этому становится проясненной» (18. С. 571).

Стремление Леви-Стросса объяснить явления культуры, исключив из этой проблематики вопрос о роли человека, делает весьма трудным ответ на вопрос о том, кто же является творцом культуры? В некоторой степени Леви-Стросс затрагивает этот вопрос, однако рассматривает его фрагментарно и непоследовательно.

В одном случае он признает за человеком способность к интеллектуальному, художественно-эстетическому и техническому творчеству, к созданию культуры вообще и в этом смысле вполне признает человека в качестве действительного его творца. В другом случае, исходя из своей концепции бессознательного, он вынужден если не отрицать, то крайне ограничивать творческие способности человека, рассуждая о том, что ни общество, ни человек ничего, по сути, не изменяют и ничего нового не создают. В лучшем случае человек может лишь выбирать некоторые варианты своих действий, в то время как действительный источник обновления находится вне власти человека и за пределами его возможностей — в сфере «бессознательной деятельности духа».

Показательным примером в этом плане может служить интерпретация Леви-Строссом известного положения К. Маркса о том, что «люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается...». В леви-строссовском истолковании этот тезис начинает означать то, что люди не знают о том, что именно они делают историю, поскольку они делают это бессознательно (14. С. 31). Конечно, Маркс в своем высказывании этого вовсе не утверждает. Он подчеркивает значение исторической необходимости для деятельности людей, не отрицая возможность познания и осознания людьми этой необходимости, как и возможность сознательных действий людей в истории. Из интерпретации Леви-Стросса следует то, что людям в лучшем случае может лишь казаться, или они могут лишь тешить себя «иллюзиями свободы», «мистифицировать самих себя» тем, будто они сами делают свою историю. На самом деле она делается без них и даже вопреки ним. Их место занимает непроницаемая «бессознательная необходимость», или «бессознательная деятельность духа», напоминающая гегелевскую «хитрость разума», определяющая деятельность людей.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >