Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Право arrow История политических учений

Консервативная реакция на Великую французскую революцию в учении Э. Бёрка. О свободе, равенстве, правах человека в теории и на практике

Классический консерватизм возник в XVIII в. в Англии в ответ на идеологию либерализма. Его основатель — Эдмунд Бёрк (1729—

1797) родился в Дублине. Он происходил из древнего, но обедневшего ирландского рода, его отец принадлежал к государственной церкви, а мать была католичкой.

Став членом английского парламента, а позже и английским государственным деятелем (главным военным казначеем), тесно связанным с аристократией, он считал своим долгом без обиды для Англии быть полезным тому месту, где родился и воспитывался. Установленный в Ирландии в 1688 г. порядок, в соответствии с которым господствующее положение меньшинства протестантов над католическим большинством считалось узаконенным, вызывал беспокойство Бёрка. Он боялся угрозы якобинского мятежа, нависшего над Ирландией (который действительно начался через год после его смерти). Бёрк предсказал трагическое развитие революции во Франции, что стало возможным потому, что он сердцем воспринял это событие. В 1790 г. в самом начале французской революции, еще до казни королевской семьи и развертывания якобинского террора, Бёрк написал «Размышления о революции во Франции», где сформулировал главные принципы консерватизма. Защитник американской революции, он выступил яростным противником французской, за что многими своими политическими оппонентами стал рассматриваться как контрреволюционер. Во Франции к консерваторам такого типа принадлежали Ж. де Местр и Л. де Боланд.

О свободе как политической ценности. Бёрк не отказывался признавать свободу, о которой так много говорили во Франции, важнейшей политической ценностью, но выступал против того, чтобы ее превращали в пустую формальную схему, в красивые слова, прикрывающие неблаговидные действия. «Абстрактно рассуждая, — писал Бёрк, — твердая власть так же хороша, как и свобода... Должен ли я сегодня поздравлять эту страну с освобождением только потому, что абстрактно свобода может быть отнесена к благу человечества?.. Я воздержусь от поздравлений Франции с обретенной свободой, пока не буду знать, как новая ситуация отразилась на общественных силах; управлении страной; дисциплине в армии; на сборе и справедливом распределении доходов; на морали и религии. Значение свободы для каждого отдельного человека состоит в том, что он может поступать так, как ему нравится: мы должны понять, что ему нравится, прежде чем пришлем поздравления, которые в скором времени могут обернуться соболезнованиями»[1].

Дух всеобщего радикального обновления, конфискация собственности, гибель религии, дворянства, семьи, традиций — всего этого опасался Бёрк и все это он нашел во французской революции. Его поразил яростный дух парижан, который, если только это не случайность, а проявление характера, заслуживал, по его мнению, твердой господской руки, а не свободы. Бёрк всячески превозносил английские порядки, отмечал, что завоевания свободы были наследством, полученным от праотцов (начиная с Великой хартии вольностей 1215г.). Можно составить «родословную наших свобод»[2], — писал он.

Гармония существует как в природе, так и в обществе. Повсюду она возникает через всеобщую борьбу противоположных сил. Французы считают эти противоположные конфликтующие интересы недостатком своего прежнего и нового государственного устройства, в то время как они являются спасительным препятствием для поспешных решений. Нужно учитывать этот фактор, тщательно обдумывать принимаемые решения, а уже необходимый поиск компромисса приведет к умеренности, которая, в свою очередь, защищает от зла и деспотизма. Общая свобода тем лучше защищена, чем больше различных точек зрения, считал Бёрк.

О политическом равенстве и его практических следствиях. Бёрк отмечал, что, сбросив узду законной власти, Франция выработала как в теории, так и на практике новый принцип равенства: равенство стало равенством в коррупции, распущенности, своеволии, безверии. Все слои населения оказались охвачены отвратительной коррупцией, которая всегда считалась болезнью богатства и власти. Бёрк внимательно изучил состав Национального собрания. Среди депутатов было несколько блестящих талантов, но ни один из них не имел опыта в государственном управлении. Основная масса состояла из низких, необразованных слоев, полуграмотных провинциальных адвокатов, де

ревенских нотариусов, технических исполнителей — из людей, не привыкших к самоуважению, не рискующих никакой завоеванной репутацией. «Можно ли сомневаться, — спрашивал Бёрк, — что они любой ценой, даже в ущерб государственным интересам, в которых ничего не понимают, не начнут преследовать личные выгоды, в которых разбираются слишком хорошо»[3].

Если посмотреть на Палату общин британского Парламента, в которую не закрыты двери ни для каких классов, продолжает Бёрк, то можно увидеть, что в нее входят самые блестящие их представители по рангу, крови, богатству, приобретенному или унаследованному, по талантам, проявленным на военном и гражданском поприщах, во флоте, в политике, — все лучшее, что может предложить страна. Однако власть Палаты общин не идет ни в какое сравнение с той властью, которой пользуется устойчивое большинство в Национальном собрании Франции. С начала беспорядков это собрание не подчинялось никакому закону, никакому строгому регламенту или установленному обычаю, которые могли бы ограничить его власть.

Но те, кто покушаются на ранги, никогда не обретают равенства, заявляет Бёрк. Во всех обществах, состоящих из разных категорий граждан, одна должна доминировать. Уравнители искажают естественный порядок вещей; возводя общественное здание, они подвешивают в воздухе конструкции, которые должны быть положены в его основу. Все поприща должны быть открыты для всех людей, но выбор необходим. Невозможно управлять государством по очереди или по случаю. Каждый человек должен заниматься работой, которую он знает.

Желания большинства и его интересы различны. Правительство, в которое входят 500 деревенских стряпчих и малограмотных кюре, не может хорошо править, даже если оно выбрано 48 миллионами. В правительстве должны быть пропорционально представлены люди, проявившие свои дарования, а также те, кто владеет собственностью. Но во Франции власть больше не принадлежит собственности, в результате собственность разрушена, а разумной свободы не существует.

По мнению либералов, представительство в законодательных органах есть основа всякой конституционной свободы, только оно делает правительство законным. Когда представительство частично, государство пользуется частичной свободой. Бёрк иронизировал по поводу влюбленности либералов в «равное представительство» и их мысли о том, что только последнее делает власть законной. То, чего он действительно опасался, так это разрушения монархии со всеми ее закона

ми, судами и Палатой лордов, нового территориального передела страны (деления ее вместо существующих провинций на территории, выделенные по принципам арифметического или геометрического землеустройства), распродажи церковных земель. О революционерах он сказал так: «Эти люди должны разрушать, иначе их существование утратит цель»[4]. Так они самоутверждаются: разрушая гражданскую власть и церковь. Революционеров так подогревают их собственные теории, что они не могут остановиться, даже понимая, что несут разрушения и несчастья. Они хладнокровно готовят ужасные несчастья, которые могут постигнуть их страну.

О правах человека в теории и на практике. Французы, по мнению Бёрка, закладывают мину, которая взорвет все древние образцы, все обычаи, хартии, парламентские акты — права человека. Бёрк настаивал, что он далек от мысли отрицать права человека в теории и готов всем сердцем поддержать реальные права человека. Если гражданское общество было создано для блага человека, то он имеет права на все преимущества, которыми это общество обладает. Люди имеют право на справедливость, на занятие политических должностей в государстве и на другие профессии. Они имеют право на производство и на средства, делающие его доходным, имеют право на наследование имущества родителей, на воспитание детей, на наставление при жизни и утешение в смерти. Но в этом партнерстве все люди имеют равные права, но не равное имущество.

«Что же касается прав на раздел власти, руководство государственными делами, — писал Бёрк, — я всегда буду утверждать, что они лишь формально входят в число прямых и основных прав человека в гражданском обществе»[5].

В гражданском обществе у человека нет права «быть судьей в собственном деле», у него нет даже права на самозащиту. Чтобы сохранить свободу, нужно отдать ее на общее хранение.

Имея право на все, люди хотят получить все. Государство — это мудрое изобретение человечества, и люди имеют право требовать, чтобы эта мудрость была направлена на удовлетворение их желаний и потребностей. Но государство и общество требуют от людей сдерживать свои страсти и желания и ограничивать свои потребности. Все это возможно только при наличии Власти (с большой буквы), стоящей вне их, которая при выполнении своих функций не будет подвержена тем же страстям, которые сама обязана подавлять. В этом смысле

ограничение так же, как и свобода, должно быть включено в число прав человека[6].

Но как только мы начинаем говорить об ограничениях, так государственное устройство и разделение властей становятся делом сложного и тонкого искусства. Между тем наука о государстве, его обновлении или реформировании ничем не отличается от любой экспериментальной науки, ей нельзя научиться a priori. Наука управления, предназначенная для достижения практических целей, требует от человека опыта, и он должен с величайшей осторожностью приступать к работе по сносу общественного здания, которое в течение веков отвечало своему назначению.

Бёрк говорил о сложном процессе взаимосвязи теории и практики. Так, теоретические права человека при столкновении с обыденной жизнью подобно прохождению светового луча сквозь плотную среду претерпевают великое разнообразие преломлений и отражений в людских интересах и желаниях. Поэтому, по мнению Бёрка, идея простого плана нового политического устройства изначально порочна, если не сказать больше.

Права, о которых толкуют теоретики, — это крайность, в какой мере они метафизически правильны, в такой же они фальшивы с точки зрения политики и морали. Теоретики смешивают права людей с их возможностями, что в корне неверно. Люди не имеют права на то, что не благоразумно и не является для них благом.

Об общественном договоре. Общество — это договор высшего порядка. Это не коммерческое соглашение о продаже перца, кофе или табака, заключенное ради сиюминутной выгоды и преходящих интересов, которое можно расторгнуть по прихоти сторон. Этот договор заключают не только между ныне живущими, но между нынешним, прошлым и будущим поколениями. Дать свободу легко, но создать свободное государство, т.е. регулировать противоположные элементы свободы и сдерживания, развивать все науки и искусства, все добродетели — а такова цель государства, созданного по воле Бога, — эта цель достигается только многими поколениями. Общественный договор соединяет видимый и невидимый миры[7].

Государство, религия и церковь. Бёрк с негодованием обрушился на французских литературных политиков или политических литераторов — энциклопедистов, которые, по его словам, создали нечто вроде программы по регулярному разрушению христианской религии, при

чем взялись за это дело с пылом каких-нибудь религиозных фанатиков. Чтобы руководить общественным мнением, нужно установить владычество над теми, кто его создает. Поэтому их первой заботой стало захватить все пути, ведущие к литературной славе, и многие из них действительно достигли высот в литературе и науке. Весь мир отдавал им должное, они же ответили на это тем, что только за собой признавали ум, образованность и вкус. Но дух исключительности пагубен не только для литературы, но и для философии и нравственности.

Свою литературную монополию они дополнили безжалостным очернительством и дискредитацией всех тех, кто не поддерживал их партию. Им не хватало только власти, чтобы перейти от литературной нетерпимости к прямому гонению на собственность, свободу и жизнь противников. Они вступили в союз с новыми капиталистами, что дало большой эффект: ослабла ненависть и зависть к этому виду богатства. Обе эти группы — писателей и новых капиталистов, самой природой своей собственности готовых к риску, возглавили все последние перевороты и перемены. Зависть, которую всегда вызывают богатство и власть, была ловко повернута и направлена на земельную собственность. Ответственность по огромному государственному долгу должны были нести те, кто участвовал в управлении имуществом страны: генеральные контролеры, министры финансов и проч. Но почему-то конфисковалось не их имущество, а имущество церкви, которая не имела ни малейшего отношения к заключению договоров, в результате которых образовался огромный государственный долг.

Бёрк подробно останавливается на всех обстоятельствах, сопровождавших конфискацию церковного имущества, и делает вывод, что такая политика имела единственной целью толкнуть каждого человека на дно, сплотить нацию единым чувством вины.

Непосредственно после публикации «Размышлений» многие осудили Бёрка за излишне яростные нападки на французскую революцию, но когда через несколько лет, уже после его смерти многие из прогнозов подтвердились, отношение к нему изменилось. Один из таких прогнозов касался роли армии в развернувшихся событиях. Армия, писал Бёрк, меньше всего согласна подчиняться Собранию, выбранному всего на два года. Офицеры должны полностью утратить качества военных, чтобы с покорностью и восхищением смотреть на владычество адвокатов, военная политика которых и способность командовать столь же сомнительны, как преходяще их пребывание у власти. Слабость власти и всеобщая неустойчивость приведут к тому, что какой-нибудь популярный генерал, умеющий сплотить солдат и обладающий полководческим талантом, привлечет к себе внимание

армии, которая станет подчиняться лично ему. В момент, когда это произойдет, он станет господином над всей республикой[8]. Таким человеком, как нам известно из последующей истории, и стал генерал Бонапарт.

  • [1] Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. М., 1993. С. 45—46.
  • [2] Там же. С. 51.
  • [3] Бёрк Э. Указ. соч. С. 59.
  • [4] Бёрк Э. Указ. соч. С. 69.
  • [5] Там же. С. 70.
  • [6] См.: Бёрк Э. Указ. соч. С. 71.
  • [7] Там же. С. 91.
  • [8] См.: Бёрк Э. Указ. соч. С. 138.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы