Новая политическая история

В середине XX в. параллельно с кризисом позитивизма и появлением многочисленных «новых» исторических дисциплин проявилось стремление обновить старейший жанр историописания - политическую историю. Знаковой в этом смысле стала работа Э. Канторовича «Два тела короля» (1957 г.), посвященная вопросам политической теологии. Что же касается западной русистики, то в период 1960- 1980-х гг., в период расцвета социальной и культурной истории, политическая история среди европейских и американских историков была «немодной», ее считали скучной и идеологически нагруженной. Глав- ной причиной трансформации политической истории стали бурные события конца 1980-х - начала 1990-х гг.: окончание «холодной войны», распад СССР и крушение коммунистической идеологии. Следствием этих изменений стал кризис как в отечественной исторической науке, так и в изучении истории России на Западе. Советология, базировавшаяся на изучении гипотетического врага, утратила статус особой дисциплины, «советский эксперимент» отошел в область прошлого и приобрел все черты исторического феномена, а революция 1917 г. перестала быть определяющим событием русской истории. Значительные надежды большинство специалистов возлагало на открытие российских архивов, частично они оправдались.

Предмет политической истории стал расширяться: на смену традиционным категориям государства и нации пришло изучение феномена власти и ее символики. Новая политическая история заимствовала

«проблематику, методы и дух» из антропологии, политологии и структурно-функциональной социологии. Если классическая политическая история опиралась на политологические методы и изучала, в первую очередь, правящую элиту, то сферами новой политической истории становятся политика повседневности, местная политика во взаимодействии с центром, политика как коммуникация. Центральной идеей стало представление о «сконструированности» привычных нам социальных феноменов: государства, нации, общества, рыночной экономики. Современные историки считают, что все эти исторические конструкции созданы людьми, которые при этом влияют на индивида и в свою очередь реконструируют его. Одним из важнейших инструментов исторического анализа сегодня стала категория идентичности, которая в отличие от жестких социальных категорий (класс, нация, гендер) является подвижной, множественной, фрагментарной. Возвращая государство в исторические исследования, историки указывают на конструктивную роль культуры в формировании государства. В ряде случаев стирается грань между политикой и историей повседневности. Так, например, при изучении системы покровительства, социальный историк обратит внимание на воздействие этой практики на клиентов, а историк политики - на патронов .

Приведем несколько примеров:

  • 1) Елена Хеллберг Хери (ун-т Хельсинки) исследует «петербургский текст» как текст имперский - произведения литературы и искусства, посвященные городу на Неве. Центральным символом является пушкинский «Медный всадник» - символ государственной власти, великолепия империи, обратившийся в кошмар, который преследует «маленького человека», посмевшего бросить ему вызов;
  • 2) интересно исследование американского историка Эрнеста Зи- цера «Преображенное царство: Сакральные пародии и харизматическая власть при дворе Петра Великого», основанное на анализе военных игрищ и религиозных пародий царя Петра. В интерпретации автора, Преображенское - это не просто географическая точка, где протекала буйная юность царя, это то- пос - воображаемое царство, игровой мир со своими правилами, системой символов и особым языком;
  • 3) проблему становления советской идентичности изучает Дэвид Ширер в своей статье «Элементы близкие и чуждые: паспортизация. Охрана общественного порядка и идентичность в сталинском государстве, 1931-1952». [1]

  • [1] Большакова О. Новая политическая история России: Современная зарубежная историография: аналитический обзор / РАН, ИНИОН, Центр социал.и науч.-информ. исслед. Отд. отеч. и зарубеж. истории. М.: ИНИОН РАН,2006. С. 4-14.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >