ПОНЯТИЕ МЫШЛЕНИЯ

Выше мы говорили почти исключительно о том, откуда проистекает человеческий разум. Это было важно, потому что почти все его свойства обусловлены именно его историей, его эволюционным становлением. Теперь, имея это в виду, мы можем обратиться к вопросу о том, что он собой представляет, а, значит, и к тому, как он функционирует и каковы его основные характеристики.

Как и в предшествующей главе, перед нами снова стоит необходимость некоторым образом определить предмет нашего интереса, по крайней мере, его рабочий вариант. На наш взгляд, уже приведенное обозначение мышления как способа взаимодействия со средой, свойственного человеку как одному из видов животных, вполне релевантно тем задачам, которые мы тут попытаемся решить. Помимо прочего, прелесть данной позиции состоит в том, что она довольно широка для того, чтобы рассмотреть наш интеллект максимально непредвзято, не привязываясь к какой-либо одной доктрине.

Конечно, нам могут возразить в том смысле, что подобное определение отсылает нас не только, собственно, к человеку, но и ко всем остальным видам, которые, по всей видимости, разумом не обладают. Однако мы считаем это, скорее, преимуществом, нежели недостатком. Как уже указывалось, нам неизвестно, наблюдаются ли мыслительные процессы у других зверей, а, кроме того, тем самым мы снимаем огромную проблему антропологизации, неизбежно возникающую при изучении интеллекта.

Вообще говоря, это обстоятельство стоит того, чтобы еще раз подчеркнуть, что люди страдают излишним самомнением, пытаясь выделить себя из мира живой природы. В действительности нет никаких оснований для подобной гордыни, и, тем более, для того, чтобы безосновательно утверждать, будто разум - это какой-то божественный дар, которым нас наделил сам Создатель. Судя по всему, это настолько далеко от реальности, что даже пугает. Наш рассудок имеет свои корни в истории, и она мало, если вообще что-то говорит в пользу чего-то отклоняющегося от общей магистральной линии всего эволюционного развития. В любом случае есть прок от того, чтобы не считать самих себя чем-то выдающимся на фоне всех прочих видов, но постараться найти отличия именно в том, как мы взаимодействуем с окружающей нас средой.

И еще одно немаловажное замечание. То, о чем дальше пойдет речь, это, как и в предыдущей главе, по своему характеру спекуляция. Главная проблема при изучении человеческого мышления состоит в том, что мы не способны взглянуть на себя со стороны, т.е. использовав какой-то другой интеллект, работающий по каким-то иным лекалам и шаблонам. Как следствие - неизбежная двойственность и амбивалентность любых потенциальных результатов. На это, как правило, редко обращают внимание, но это не означает, будто данный момент несущественен.

К тому же как мы, так и любой другой исследователь, обладаем слишком незначительным объемом знаний, особенно в отношении того, какова физиология человеческого, а равно и всех прочих типов мышления. Мы очень надеемся, что дальнейшие изыскания в соответствующих областях науки устранят этот пробел, но пока нам не остается ничего лучшего, как просто броситься в опасные воды неопределенности и двусмысленности, надеясь, что они не потопят нас и не утянут на дно. Опять же, кто не рискует - тот не пьет шампанского, а наша жажда велика.

Но с чего нужно начать? Как нам представляется, нам стоит бегло пересмотреть историю нашего разума, чтобы понять, почему возник именно данный способ взаимодействия со средой, а не какой-либо иной. Как было сказано, человек, в целом, адаптирован к своему окружению, что фактически означает, что интеллект - это весьма неплохое средство в борьбе за выживание, и, по-видимому, его функционирование указывает на то, какие преимущества он давал своим обладателям в главной гонке любого животного вида.

Никто не станет спорить с тем, что человеческое мышление - это главное его орудие по приспособлению к меняющимся условиям среды. Никакие другие инструменты не в состоянии даже приблизиться по эффективности к разуму. С другой стороны, какие-то иные ответы на природные вызовы ничем не хуже, однако не дают их обладателям столь же грозного оружия, как в случае с людьми. Тот простой факт, что мы стали доминирующим видом на планете с очевидностью свидетельствует в пользу того, что интеллект был и остается самым лучшим средством в борьбе за выживание. Сегодня это ясно в гораздо большей степени, чем когда-либо прежде, но также что наблюдалось в прошлом, и действительно ли ум был столь нужен нашим далеким и не очень предкам?

Здесь стоит обратиться к тому времени, когда эволюция создала современный - по объему и способностям - человеческий мозг. Очевидно, что его обладатель должен был как-то уживаться с тем, сколько ресурсов данный орган требовал для поддержания своей исправной работы. Известно, что он потребляет огромное количество энергии, а, кроме того, ему необходимы соответствующие полезные микроэлементы и минералы, которые можно найти только в расширенной - с включением мяса - диете.

Существует предположение, согласно которому увеличение объема головного мозга было напрямую связано с изменившимся в сторону большего белкового содержания рациона. Имея не очень внушительный арсенал нападения, человек был, по сути, не в состоянии обеспечить достаточное количество мяса для нормальной работы этого органа. Поэтому возникла гипотеза о поедании падали, а не, собственно, охоте. Как бы там ни было, важно то, что и последнюю было довольно проблематично достать, потому что для этого от нее надо было отгонять хищников, тоже бывших не прочь полакомиться ею, а это требовало определенной сноровки в том, чтобы распознать их настроение и ненароком не нарваться на неприятности.

И именно тут начинала работать положительная обратная связь. Дело состоит в том, что мозг буквально заточен под то, чтобы обнаруживать причинно-следственные связи. Понятно, что сперва данное умение было не самым выдающимся, что фактически означало многочисленные провалы и неудачи. Впрочем, это также вело к тому, что выживали те, у кого эта способность была лучше и острее по сравнению с другими.

Нам опять необходимо отметить, что, во-первых, эволюция протекает довольно длительное время, позволяя ставить большое число опытов, а, во-вторых, снова указать на действие антропного принципа. В совокупности эти два замечания дают ответ на вопрос о том, почему размышлять было все-таки выгодно, несмотря даже на то, что это вынуждало древних людей чем-то жертвовать. Кроме того, нелишне будет указать на то, что многие эксперименты ставились не осознанно, а их результаты зачастую были «всего лишь» счастливыми находками, но не закономерными приобретениями.

Поэтому, с одной стороны, усовершенствованный мозг позволял своему хозяину лучше других понимать, что происходило вокруг него, а, с другой стороны, эта улучшенная способность помогала получать более желанные исходы. И все это касалось не только поисков пищи, но и остальных задач, которые перед первобытными людьми ставила задача выживания. В общем и целом, получалось так, что чем умнее был человек, тем больше у него было шансов избежать опасностей и приобрести что-то ценное, а это, в свою очередь, означало усиливающееся давление в сторону еще более мощного интеллекта.

Таким образом, можно смело утверждать, что мышление стало ответом человека, как определенного вида животных, на те вызовы, с которыми сталкивались и другие звери. Однако обладая специфической физиологией и будучи не в состоянии предоставить в качестве решений что-либо, что могли задействовать их конкуренты, люди были вынуждены обращаться к тому, что у них уже было, а именно - к развитому головному мозгу.

Проблема, разумеется, заключается в том, почему еще не-люди стали прибегать к помощи именно мозга, а не пошли по какому-либо альтернативному пути, например, наращивания мышечной массы или приобретения клыков. В этой связи исследователям попросту нечего сказать. Как уже отмечалось выше, никто из ныне живущих не имеет машины времени, однако у нас есть антропный принцип, который, по сути, свидетельствует в пользу того, что и как произошло. Это, в свою очередь, означает выгодность интеллекта по сравнению с любыми иными решениями. Кроме того, будучи крепки задним умом, мы понимаем, что разум был самой удачной стратегией, которую только и могли выбрать наши предшественники. Все остальные либо провалились, либо не дали столь же потрясающих результатов.

Но в таком случае возникает вопрос о том, какие именно свойства мышления позволили нашим предкам столь эффективно справляться с вызовами задачи выживания. Как вообще работает наш мозг и почему именно данное его функционирование приводит к наблюдавшимся в прошлом и имеющимся сейчас результатам?

Существует позиция, согласно которой процессы, протекающие в нашем разуме, напоминают собой компьютерную программу. Предполагается, что мысли похожи на отдельные команды, плавно передвигаясь от одной к другой, тем самым производя необходимые вычисления. Нет ничего столь далекого от действительности, как подобный взгляд. Конечно, нельзя его списывать окончательно, потому что в отдельные периоды времени или, лучше сказать, в некоторых отношениях наш рассудок действует именно таким образом, однако главная предпосылка такой точки зрения попросту неверна. Но что, в таком случае, ближе к реальности?

Во-первых, и это следует из истории возникновения человеческого мышления, оно с необходимостью связано с нашим физиологическим устройством, причем на самом фундаментальном уровне. Рассматривать их по отдельности означает не просто упустить что-то важное, но и даже не приблизиться к пониманию разума как такового. Тот простой факт, что у нас есть руки, ноги, цветное зрение, а также отсутствует волосяной покров говорит о нашем интеллекте больше, чем что бы то ни было еще. Давайте приглядимся к ним внимательнее.

Прежде всего, человек обладает развитой моторикой пальцев и кистей. Это позволяет ему манипулировать предметами окружающей среды в степени, не встречаемой более ни у одного вида животных. По сути, это означает, что наше мышление предметно, в том смысле, каким именно образом мы взаимодействуем с материальными объектами. То, что вообще свойственно вещам, точнее, то, что мы способны в них воспринять, неизбежно попадает и в наш рассудок. Приведем пример.

Подушечки пальцев, особенно на руках, крайне чувствительны, в частности, к фактуре тех предметов, которых они касаются. Шелк гладкий, а наждачная бумага - шероховатая, и они отличаются друг от друга не потому, что мы так подумали, или потому, что мы решили выделить именно эти их свойства, а потому, что мы так их ощутили. Скажем, у кошки лапы относительно грубы, что приводит к такой же степени безразличию между свойствами шелка и наждачной бумаги, за исключением, вероятно, уровня скольжения, критичного для этого животного.

Если бы кошки решили категоризировать мир по параметру фактуры, то у них бы ничего не получилось именно вследствие отсутствия у них соответствующих ощущений. Зато у них бы вышла неплохая классификация по степени, если так можно выразиться, скользкости. В обоих случаях понятно, что некоторым образом воспринимаемый мир становится миром умопостигаемым с одной лишь оговоркой, что мы не знаем, о чем думают наши домашние питомцы.

Если мы посмотрим на мир вокруг себя, то обнаружим, что все вещи в нем, так или иначе, приспособлены к тому, чтобы мы могли манипулировать ими. Скажем, дома и миниатюрные детали в наших компьютерах не присутствуют в нашем разуме как таковые. Первые слишком велики и мы не в состоянии обнять их или потрогать, а вторые - чересчур малы, и также не включены в тактильный опыт. Подобное заявление только на первый взгляд представляется странным. Мы прекрасно отдаем себе отчет в том, что для них есть соответствующие обозначения, и было бы глупо предполагать, что их нет. Тем не менее и здания, и составляющие электронных машин - это чистая абстракция. В конце концов, для нас существуют не столько они сами, сколько их заменители.

Если мы говорим о доме, то в действительности имеем в виду стены, окна, двери и т.п., т.е. сами здания распадаются для нас на части. Малые предметы вроде деталей компьютера подменяются более крупными, осязаемыми вещами, например, клавишами или процессорами, которые все-таки можно потрогать.

Вообще говоря, тактильные переживания дополняются соразмерными человеку масштабами. И случаи с домом и компьютером, а равно и многие другие подтверждают это. Разумеется, это не означает того, что все прочие явления и предметы выпадают из поля нашего мышления, однако они присутствуют в нем косвенно и имеют не совпадающие с реальностью величины. Например, мы не думаем о воде, как о совокупности молекул или атомов, и даже если делаем это, то представляем их себе большими.

Кроме того, все предметы находятся в пространстве и некоторым образом соотносятся друг с другом. Мы располагаем их таким способом, чтобы они соответствовали возможному диапазону взаимодействия с ними. При этом их ментальное отображение повторяет актуальное. Здесь огромную роль играют три оси, по которым мы мыслим все, что нас окружает. Первая делит весь мир на правую и левую сторону. Люди, как существа природные, обладают симметрией. Несмотря на то, что не все внутренние органы подчиняются данному принципу, сугубо внешне мы более или менее зеркальны.

Данная ось также, как правило, дополняется тем обстоятельством, что большинство людей - правши. Например, линию мы проводим обычно слева направо, и хотя это отчасти связано со способом написания текста, последний тоже есть результат нашей физиологии. Конечно, имеются такие системы, где данный принцип нарушается, и в этой связи - пусть и не очень политкорректно - мы бы хотели отметить, что знакомая всем носителям европейских языков структура более оправданна и эффективна.

Вторая ось является апелляцией к тому факту, что человек передвигается на задних конечностях. Она разделяет верх и них. Часто, например, говорят о том, что тот, кто главный, тот наверху. Даже само слово «главный» есть производное от «головы». Значимость данной части нашего тела настолько огромна и настолько фундаментальна, что нет ничего удивительного в том, что мы непременно делим пространство вдоль этой линии.

Понятно, что данная ось не симметрична. Именно поэтому, скажем, низкий и высокий - это не одно и то же. Первый - это, как правило, плохой, даже подлый, тогда как второй - это хороший, и более того - одухотворенный. Вообще говоря, то, что находится наверху, всегда превосходит то, что располагается внизу. Г олова важнее ног, потому что именно она содержит в себе мозг, наше главное орудие в борьбе за выживание.

Наконец, третья ось имеет дело с тем, что люди являются хищниками. Обычно последние обладают глазами, направленными вперед, тогда как их жертвы - расположенными по бокам. Будучи плотоядными, мы нацелены на то, чтобы преследовать добычу, что означает необходимость бинокулярного зрения. Поэтому то, что спереди, важнее того, что сзади.

Эта ось также не симметрична, как и предыдущая. Помимо того, что расположенное перед нами, вызывает у нас гораздо больше симпатии по сравнению с тем, что находится позади нас, руки также имеют дело с тем, что помещено фронтально. Мы легко и непринужденно манипулируем предметами перед собой, но попадаем в затруднительное положение, когда сталкиваемся с необходимостью осязать что-то за спиной.

Все эти три оси показывают определенные предпочтения, а также основные направления, по которым мы и действуем, и мыслим. Нет ничего более естественного чем, скажем, симпатизировать правой стороне, желать быть наверху или выбирать то, что находится перед нами. Эти категории неизбежным образом вписаны не только в то, как мы воспринимаем окружающий нас мир, но и в то, что мы по его поводу думаем. В этой связи представляется нелепым то, что многие философы и ученые рассуждают об объективном взгляде на вещи. Последнего не существует в принципе, причем и на практике, и в теории. Так или иначе, но мы все равно хотим чего-то больше, чем другого, хотя, разумеется, подобное отношение само по себе есть результат актуального положения вещей.

Далее. Огромную роль в нашем восприятии мира играют другие чувства. Несмотря на то что мы начали, казалось бы, не с самого важного, нужно отметить следующее. Тактильные ощущения нередко недооцениваются, особенно в сравнении со всеми остальными. Мы привыкли в гораздо большей степени полагаться на те же зрение и слух, но почему-то полагаем, будто осязание менее существенно. Как было показано выше, это не совсем так. Тот факт, что человек способен некоторым образом манипулировать предметами окружающей среды, многое говорит о том, что и как он думает. Карта тела, которая создается нашим мозгом, уделяет огромное значение именно пальцам. Тот самый человечек у нас в голове, гомункулус, обладает гипертрофированными руками, что вовсе не является случайностью.

Кроме того, не стоит забывать о том, что руки воспринимают не только, собственно, фактурные свойства вещей, но также их температуру, влажность, степень мягкости. Например, одним из ярких проявлений нежности служит поглаживание, причем разные участки тела воспринимаются далеко не одинаковым образом. Скажем, волосы, будучи весьма тонкими, тем не менее ощущаются непосредственно, и это, по- видимому, предел нашей тактильной чувствительности.

Вкупе с описанным выше, должно быть понятно, что ощущение мира с помощью пальцев, кистей и ладоней не столь поверхностно, как это обычно полагают. А тот факт, что к этому добавляется определенная размерность, говорит в пользу того, что человеческое осязание есть неотъемлемая часть нашего обращения с действительностью. И оно совершенно естественным образом влияет на наш образ мышления по поводу переживаемого.

Впрочем, только осязанием наше мышление не ограничивается. Следуя заданной логике, мы теперь обратимся к другим, на самом деле столь же недооцененным телесным ощущениям. Весьма странно, но их зачастую вообще не включают в состав тех чувств, которыми обладает человек. Тем не менее они крайне важны, и упускать их из рассмотрения было бы непростительной ошибкой. Итак.

Мы уже говорили о том, что человек ориентируется в пространстве по трем осям. Например, мы выделяем положения стоя, сидя и лежа, редко обращая внимание на возможные промежуточные состояния. Это непосредственным образом связано с нашей физиологией. Однако здесь мы бы хотели обратиться к несколько иным ощущениям, а именно - к телесному переживанию действительности, более комплексному и сложному по сравнению с сугубо пространственным ориентированием.

Наше тело на самом деле предоставляет нам огромное количество информации. Мы ощущаем тепло и холод, потеем или мерзнем, оцениваем удобство своего положения и вообще воспринимаем свое место в пространстве, регистрируем соотнесенность своих конечностей друг к другу, а также можем узнать о том, что происходит с внутренними органами, особенно, если они беспокоят нас болью. И многое другое. Важность подобных сведений очень часто бывает критичной, так, скажем, мы, как правило, не сильно интересуемся своими пятками, то, если наступаем на гвозди и протыкаем их, то нередко сама жизнь оказывается той ставкой, которую стоило бы принять.

Автор данной работы, постоянно взаимодействуя со своими студентами, вывел следующий юмористичный ряд их состояний: на первой паре они спят, на второй - хотят есть, а на третьей - переваривают пищу. Таким образом, с ними попросту некогда заниматься. Кстати, сами они вполне согласны с этим. Как бы то ни было, но эта очередность демонстрирует одну очень важную мысль. Наш разум зависит от того, что в конкретный период времени или же мгновение ощущает тело. Многим известно, как тяжело думать с утра, на пустой, а равно и на полный желудок. Другие, напротив, полагают, что лучше быть голодным, чтобы плодотворно трудиться.

Конечно, подобные оценки всецело субъективны, но они показывают тот факт, что наше мышление тесно взаимосвязано с нашим телом. То, как мы ощущаем себя, т.е. некое общее самочувствие, есть не просто набор переживаний, пусть и комплексного порядка, но фундаментальная черта нашего разума. Читатели, которые когда-нибудь были кем-то очарованы, прекрасно знают, что любовь делает с нашей способностью думать здраво и непредвзято. Однако то же самое касается и менее интенсивных эмоций и их совокупностей.

Интересно то, что это понимается, скорее, на уровне

бессознательного, что лишний раз свидетельствует в пользу отсутствия даже возможности думать всецело рационально. Обычная житейская смекалка, а также так называемая народная мудрость давно зафиксировали эту мысль, но многие ученые почему-то до сих пор полагают обратное. В любом случае ощущения тела - это не просто декорации, на фоне которых разворачивается наш разум, но неотъемлемая его черта, обусловливающая как способ его

функционирования, так и результаты его деятельности.

Например, известно, что человеческая память, точнее, ее содержимое очень чувствительно к актуальному эмоциональному фону. Если вам грустно, то даже веселые события прошлого вы воспроизведете в более печальной тональности. А если радостно, то и удручающие происшествия будут восприниматься в более позитивном ключе. Несмотря на частичный характер данной иллюстрации, она тем не менее весьма показательна. Дело в том, что наша жизнь - это по преимуществу уже случившееся. Настоящее очень кратковременно, исчезающее мало, что означает крайнюю степень важности того, что мы храним в своих головах.

Опять же запоминание очень зависимо от текущего эмоционального состояния, которое, в свою очередь, формируется и конституируется нашим телом. Удобство или дискомфорт, боли или их отсутствие, пространственное расположение - все это, а также многое другое неизбежно вовлекается в процессы фиксации, категоризации, дифференциации и перемещения происходящего и уже случившегося.

Кроме того, нелишне будет указать на то, что наше тело не просто чувствует что-либо, но ощущает это в связи с тем, что в данный момент или период времени окружает его. Среда, в которой мы пребываем, далеко не нейтральна по отношению к тому, что мы переживаем по ее поводу, а также, что мы в этой связи думаем. Многим людям грустно, когда на дворе стоит пасмурная погода или, тем более, идет дождь. Другим, наоборот, все это нравится. Но вне зависимости от личных предпочтений, текущая ситуация вносит серьезные поправки и в наши эмоции, и в наши мысли. Выражаясь кратко и отчасти метафорично, тело во многом и есть разум.

Обратимся теперь к другому чувству, которое обычно называется, но которому - во многом справедливо - уделяется не очень много внимания. Это вкус. Известно, что человек способен различать только сладкое, соленое, горькое и кислое. Их сочетания, собственно, и порождают весь диапазон ощущений от пищи.

Никто не станет спорить с тем, что этого мало. Гастрономические изыски, в таком случае, оказываются всего лишь иллюзией, которой тешут себя гурманы, и тем не менее это не совсем так. Вместе с запахом и видом наша еда действительно способна производить на нас весь тот спектр переживаний, которые мы испытываем по ее поводу. Однако важно не это, а следующее.

Если все остальные чувства связаны с разумом более или менее понятным способом, то со вкусом дела обстоят не столь прямолинейно. Проблема состоит в том, что, условно выражаясь, его слишком мало. Конечно, мы можем заняться спекуляцией и постулировать то, что, скажем, четыре основных оттенка - это основополагающее свойство воспринимаемого нами мира, но подобные заявления будут, в лучшем случае, только домыслами. Понятно же, что их бывает и больше.

С другой стороны, нет ничего дикого в том, чтобы говорить о четырех вкусах как о неотъемлемом атрибуте реальности в глазах именно человека. Да, в данном отношении нам несколько не повезло, но это не означает ни отсутствия возможности наслаждаться пищей, ни скудости в ее восприятии. Вопрос на самом деле касается того, как это чувство влияет - если подобное вообще имеет место быть - на наш интеллект.

Как было отмечено в связи с взаимоотношением тела и разума, первое есть факт последнего. Вкусовые рецепторы, пусть и ограниченные в способности распознавать что-то за пределами сладкого, соленого, кислого и горького, есть часть нашего организма, конкретнее - языка. И если физиология влияет на мышление, то и данное чувство некоторым образом причастно к этому процессу. По видимости, его роль невелика, но это не означает, что она сводится к нулю. Некоторые поправки он все- таки вносит.

Рассмотрим теперь другое чувство, уже вскользь упомянутое выше. Это запах. Прежде всего, необходимо отметить то, что нос является очень важной составляющей лица, фактически одним из центральных его элементов. Помимо эстетических соображений, он также ответственен за обоняние, что для нас более критично. Тем не менее красоту все-таки нельзя упускать из виду. Итак.

В отличие от прочих ощущений, общепринятой теории запаха не существует. Проще говоря, ученые на самом деле не знают, откуда он берется, чем переносится и как мы его воспринимаем. На бытовом уровне это не является препятствием для того, чтобы полнокровно его оценить, тем не менее это нужно учитывать. Как бы то ни было, но его часто также игнорируют.

Трудно представить себе ситуацию, когда бы ничем не пахло. Столы, компьютеры, диваны, кресла предоставляют некоторую обонятельную информацию, не говоря уже о фруктах, цветах или парфюмерии, однако мы почти не обращаем внимания на первую группу, тогда как крайне щепетильны в отношении второй. В действительности трудно понять, почему это так, разве что, сославшись на культурные нормы, однако нам тут важно другое.

Запах, как, скажем, и цвет, это не свойство предмета, но характеристика восприятия его нами. Мы, например, различаем «хорошие» и «плохие» ароматы, причем делаем это нередко в соответствии с культурными установками. Конечно, существуют и по-настоящему вонючие или приятные обонятельные раздражители, ясно указывающие нам на съедобность или опасность источающих их предметов, но в реальности мы руководствуемся данной информацией неосознанно.

Особенно это заметно в отношении собственного запаха и благоухания - как в кавычках, так и без них - и окружающих нас людей. Парфюмерия и другие искусственные ароматизаторы призваны дезавуировать естественные тональности нашего тела, однако они появились сравнительно поздно, и подавляющую часть истории человек жил, все-таки ориентируясь в настоящих, а не прикрытых обонятельных раздражителях.

То, как мы пахнем, многое о нас говорит. Например, это может указать на различного рода заболевания, на потенцию, на эмоциональное состояние и т.п. Вся эта информация непременно попадает в наш мозг, пусть даже и минуя рациональное ее обоснование, который, в свою очередь, принимает ее к сведению и, так или иначе, ею руководствуется. Симптоматично то, что, как правило, это, как и в других случаях, происходит неосознанно. Но что еще сообщают нам ароматы, помимо съедобности, опасности или привлекательности потенциального полового партнера и каким образом все эти данные отражаются на способе и конечном виде нашего мышления?

По преимуществу запах разграничивает для нас мир на приятное и нет, приемлемое и отторгаемое. Понятно, что одно только это обстоятельство решительно влияет на то, что и как мы по данному поводу думаем. С другой стороны, будучи гораздо более информативным по сравнению с тем же вкусом, он значительно усложняет общую картину воспринимаемой нами реальности, в том числе и создавая метки и зацепки для запоминания. Очевидно, что очень многого он не дает - в противном случае мы бы относились к ароматам куда более трепетно, но зато он вносил гораздо более серьезный вклад в прошлом, когда отсутствовали искусственные обонятельные раздражители.

Первобытный человек должен был принюхиваться, чтобы выжить. Таким образом он узнавал многое, что нашим современникам при всем уровне их развития почти недоступно. Сегодня трудно судить о том, сколько вообще информации можно получить данным способом, но что- то все-таки сообщается нам и ныне. Тем не менее она явно не сводится к нулю, а в некоторых случаях запах становится доминирующим каналом ее приобретения, особенно в темноте. Как бы то ни было, но нужно заметить, что ароматы могут и в действительности влияют на наш процесс мышления, пусть и не всегда непосредственно и явно.

Следующее по силе чувство, которое куда серьезнее предыдущего, это звук. Ниже мы еще не раз обратимся к нему в связи с рассмотрением языка и устной речи, а пока сосредоточимся на других аудиосигналах, которыми на самом деле полон мир. Данный инструмент в значительно большей степени влияет на наш разум, а, кроме того, дает гораздо больше информации и сведений, полезных как для выживания, так и, собственно, для размышлений.

Слух, по сути, критичен для человека. Глухие вынуждены приспосабливаться к окружающему звучащему миру, увы, упуская колоссальное количество очень важных сигналов, которые он нам предоставляет. Кроме того, необходимо подчеркнуть, что данное чувство позволяет соединять, казалось бы, разрозненные сведения воедино путем согласования, например, собственных произносимых звуков и тех, что слышатся для того, чтобы в этом случае научиться членораздельно говорить.

Подобное соединение имеет место почти всегда. Как правило, мы редко сталкиваемся с такими предметами и явлениями, которые бы демонстрировали расхождение между изданием звука и его приемом. В качестве одного из наиболее известных и важных исключений выступает гром и молния. Вторая возникает раньше - вследствие более высокой скорости распространения света - чем первый. В остальных случаях, по крайней мере, знакомых первобытным людям, такого временного лага нет, что показывает необходимость соответствующего обучения согласования образа и аудиосигнала.

Приобретение таких навыков на самом деле имеет физиологическую основу. Ребенок интуитивно понимает, что почти всякое явление сопровождается звуком. Небезынтересный вопрос о том, будет ли слышно падающее дерево в лесу, где никто его не видит, отсылает именно к этой врожденной способности. Обычно люди отвечают на него в том смысле, что грохот, безусловно, будет, хотя и в отсутствии зрителя. Твердая уверенность в том, что бесшумно те же деревья не падают, произрастает из необходимости согласования образа и аудиосигнала. Но как слух влияет на разум?

Во-первых, как было уже отмечено, звук представляет собой один из немаловажных видов информации. Скажем, слышать и видеть медведя - это не одно и то же. Гораздо предпочтительнее, конечно, вообще никак с ним не сталкиваться, но очень часто слух помогает предотвратить столь нежелательные встречи, тем самым сохранив своему обладателю жизнь.

Во-вторых, сами свойства сигналов также являются существенными данными. Высокий или низкий тона, продолжительность, последовательность и т.п. - это тоже информация, которая о многом говорит. Так, например, можно сообщать неприятные известия, смягчая их тяжесть тем, как они, собственно, произносятся, или утешать человека, просто используя соответствующие приемы речи.

Наконец, в-третьих, слух позволяет нам получать информацию завуалировано, а не явно. Мы подробнее коснемся этого ниже, но пока отметим, что человеческие языки являются условностью. Понятно же, что ни один произносимый и воспринимаемый набор звуков никак не соотносится с тем предметом или процессом, которые он обозначает. Тем не менее данный способ сообщения оказывается столь эффективным, что, пожалуй, за всю историю человечества нельзя найти людей, которые бы не изобрели и не усвоили подобной коммуникационной системы. Кроме того, отдельные сигналы приобретают дополнительные смыслы тем же способом, что связывают слова и вещи. Конвенциональность в данном отношении есть общий признак соотнесения образа и его аудиосопровождения.

Кроме того, нелишне будет напомнить о том, что в мозгу существуют зоны, ответственные за восприятие звуков, и их тренировка или их неиспользование меняют структуру данного органа. Например, у музыкантов эти области, очевидно, больше по сравнению с обычными людьми, а это означает, что они и мыслят несколько иначе.

Вообще говоря, музыка - это черта, присущая исключительно человеку и не свойственная более никакому виду животных, разве что для птиц она также важна. Мелодичность нашего сознания представлена также в поэзии, которая, как указывалось выше, способствует усилению памяти. Речь и другие звуки всегда интонированы, т.е. помимо, собственно, содержания, нам важно и то, как это произносится и издается.

Теперь нам осталось рассмотреть только зрение. Как известно, это самый главный канал получения информации. По сравнению со всеми прочими оно куда более фундаментально и значимо в нашей жизни. Впрочем, мы не станем уделять ему непропорционально много внимания.

В силу того, что человек является приматом, он обладает именно цветным зрением, а не монохромным. Потребность распознавания спелых плодов обусловила колоритность данного чувства, но сегодня это свойство играет роль в совершенно других областях, нисколько не теряя при этом в значимости. Кроме того, наши глаза пространственно ориентированы, что позволяет нам видеть перспективу и распознавать различные формы и образы.

Понятно, что главной задачей зрения является получение информации из окружающей среды, ее расшифровка и фиксация. Ясно также и то, что от того, что мы видим, зависит не только, скажем, наше настроение, но и наши суждения - как повод задуматься, наши планы - что бы предпринять дальше, сами наши взгляды - как отнестись к тому, что нам вообще дано. Все это составляет пищу для размышлений, а, значит, оказывает непосредственное влияние на наш разум.

Как и в случае со слухом, в нашем мозгу есть специальные зоны, ответственные за зрение, а также за распознавание образов, которые тесно связаны с другими областями, что неизбежно влечет за собой его структурирование. Однако во всем это есть два немаловажных аспекта, которые касаются и всех прочих чувств и которые нам необходимо рассмотреть.

Первый состоит в том, что мир дан нам в восприятии. В отношении зрения - это палочки и колбочки, которые предопределяют цветность наших ощущений. Например, у тех же птиц их четыре вида, а не как у нас - три, что фактически означает невозможность представления нами их видения. Сказать о том, какова реальность на самом деле, для человека, а также и для прочих животных равносильно тому, что описать то, как она ощущается. Ничего объективного нет, есть только наши чувства.

Вообще говоря, мы, люди, вписаны в ряд диапазонов, которые, в конце концов, и ответственны за то, каким мы будем видеть, слышать, осязать, обонять и вкушать мир. За ними попросту ничего нет. И если наши чувства, так или иначе, воздействуют на наш разум, то и мыслить действительность мы станем совершенно конкретным способом. Все это сводит на нет любые попытки добиться непредвзятого и лишенного недостатков нашей конституции восприятия. Выражаясь грубо, мы можем постулировать полное отсутствие рациональности в том смысле, как она до сих пор понимается, или, смягчая формулировку, заявить о том, что она есть всего лишь человеческий взгляд на вещи.

Второй аспект заключается в том, что на самом деле мир дан не столько нам самим, сколько нашему мозгу. Конечно, нам возразят в том духе, что они представляют собой одно и то же, но это не совсем так. Последние нейрофизиологические исследования показывают, что данный орган решает, воспринимает и даже думает быстрее, чем это делаем мы сами. В сущности, предельно упрощая, мы обладаем только правом выбора - согласиться с ним или нет.

Это поднимает очень серьезные вопросы о свободе воли и разуме, ставя под сомнения господствующие до сих пор доктрины и теории. Ниже мы еще коснемся этого вопроса, но пока заметим, что, на наш взгляд, это просто замечательно, когда мы оказываемся перед лицом неизвестности и, значит, вправе поступать и идти туда, куда нам хочется - или туда, куда уже решил мозг. В любом случае - это вызов, который только стимулирует и, следовательно, тренирует наш разум. Иначе бы мы давно погрязли в невежестве.

Последнее, на что стоило бы обратить внимание в связи с влиянием тела на мышление, это вопрос о синестезии. Как часто утверждается, она присуща небольшому количеству людей, но почти каждому в первые, по крайней мере, месяцы жизни. По сути, она сводится к тому, что является соединением чувств, обычно друг с другом никак не соприкасающихся, например, цветной слух или обонятельное зрение. Тем не менее, как нам представляется, есть смысл говорить о том, что, пусть и в ослабленной форме, она свойственна каждому человеку.

Рассматривая различные чувства, мы, в целом, но сознательно, упустили тот факт, что по отдельности они вряд ли работают. Конечно, это не означает возникновения того же цветного слуха, но это подразумевает, что одно без другого обойтись не способно. Мир воспринимается нами не по отдельным направлениям и фронтам, но сразу и в полном объеме, и если мы что-то и вычленяем из общего потока, то только ради удобства его изучения. В остальном нет никакого смысла в том, чтобы разделять их.

И зрение, и слух, и обоняние, и осязание, и вкус, и чувство собственного тела - все это составляющие одного целого. И как бы мы ни называли их единство, оно тем не менее с необходимостью присутствует во всяком акте нашего взаимодействия - т.е. мышления - с миром. И раз этот комплекс переживаний устроен и работает описанным выше способом, то и наш разум функционирует, опираясь на него, что во многом предопределяет результаты труда нашего интеллекта, а также те инструменты, которые он в данном процессе использует.

Подчеркнем еще раз. Даже с точки зрения нашей физиологии не может быть никакого в строгом смысле этого слова рационального мышления. Последнее есть либо обозначение, т.е. всего лишь набор букв, либо простая пустышка, которая ничего не объясняет, но зато претендует на истину в последней инстанции.

Во-вторых, наше мышление опосредованно и связано с психологическим устройством человека как определенного вида животных. В некоторой степени наши душевные переживания обусловлены уже описанными особенностями нашего восприятия мира, но они также представляют собой отдельный класс явлений, которые требуют специального к себе внимания.

За последнее время в данной области знаний был сделан огромный прогресс. И в ходе его выяснилось, что многие вещи раньше понимались совершенно превратно, но, главное, предвзято с человеческой точки зрения. В частности, оказалось, что мы не настолько рациональны, как привыкли в это верить, что мы подвержены многочисленным врожденным склонностям, направляющих и наши мысли, и наши поступки в такие дебри, что даже становится страшно, что мы, в конце концов, плохо себя знаем, а та картинка, которую мы до сих пор себе рисовали, по сути, мало на что годится.

Сразу хотелось бы предупредить, что мы не задаемся целью описать психические особенности, определяющие наше мышление, в полном объеме и максимально точно. Очень сомнительно, чтобы это вообще было возможно и реализуемо. Помимо сугубо технических сложностей, это означало бы громкую претензию на всезнание, а мы не настолько самоуверенны, чтобы заявлять нечто подобное. Кроме того, мы сами не лишены тех же недостатков, равно как и достоинств, как и все прочие люди. В совокупности это дает не слишком обнадеживающее, но зато, по крайней мере, адекватное представление о природе человеческого разума, которое мы попытаемся тут вкратце предоставить.

В этой связи все последующие рассуждения о взаимоотношениях между мышлением и нашими психическими особенностями будут носить, как и в случае с вопросом о возникновении культуры, несколько спекулятивный характер. Впрочем, как уже должно было стать ясно, это вообще является свойством нашего разума, и потому вполне резонно начать именно с данной нашей черты.

Человеку присуща склонность приписывать всему окружающему его миру собственные характеристики. В многочисленных мифах и легендах, а также в художественной литературе и - как реликты - в языковых конструкциях данное качество присутствует по всей своей красе. Так, например, мы говорим о том, что Солнце заходит, несмотря на то, что многие давно уже знают, что это Земля вращается вокруг данной звезды, а вовсе не наоборот. И более того - во Вселенной попросту нет никакой точки отсчета, а потому любая произвольно выбранная вполне сгодится. Все это так, и тем не менее данное свойство столь распространено, что было бы странно, если бы оно не было столь живучим.

Или рассмотрим другую иллюстрацию. Существует теория, согласно которой общество и шире - цивилизация напоминают по своему строению наше собственное тело, поэтому у них есть голова как мыслительный и управленческий центр, руки и ноги как исполнители, возможно, сердце как некая витальная субстанция, обеспечивающая общее функционирование единого организма. Мы не имеем никакого намерения критиковать подобную концепцию, но тот факт, что она, по сути, антропологизирует реальность очевидно и явно налицо.

Проблема заключается в том, что человеку крайне тяжело представить себе что-то, что бы выходило за рамки его опыта. Мы попросту не знаем того, чего не знаем. Эта тавтология была бы бессмысленной, если бы не выражала очень важную особенность нашей психики, а именно неспособность быть кем-то другим. Понятно, что и волк тоже не может выйти за границы своей волчьей природы, и все прочие животные тоже. Но они и не претендуют на что-то сверх того, кем они уже являются. А люди не просто высказывают подобные мысли, но и пытаются реализовать их на практике.

Вообще говоря, очень странно и одновременно закономерно то, что подобное происходит в принципе. Скажем, сидите вы на каком-либо стуле и исключительно на этом основании утверждаете, что это самое лучшее место на Земле. Звучит, разумеется, дико. Однако вспомните о различных эволюционных «деревьях», где человек обязательно находится наверху - он же главный, а, значит лучше, чем все прочие виды, ему предшествовавшие. И ни у кого не возникнет никаких вопросов.

Это очень напоминает ситуацию влюбленности. Очаровавший нас объект страсти по определению лучше всех остальных, хотя по здравому размышлению понятно, что это далеко не так. Просто в нашей системе координат это обстоит подобным образом, а во всех других уже совершенно необязательно. И почему-то это более или менее ясно, тогда как при переложении той же самой логики на место человека в мире она тут же теряет почти всякое значение, и мы начинаем гордиться тем, что сидим вот именно на этом стуле, а не каком-либо ином.

Подавляющее большинство людей принципиально не способны выбраться из этого порочного круга. И в этом, в сущности, нет ничего плохого или криминального. Однако дурное и наказуемое возникает тогда, когда обоснование, подводимое под данную точку зрения, само по себе вызывает сомнение и нуждается во всесторонней легитимизации. Тогда, когда причины ничего не объясняют.

Понимая, что мы сейчас вызовем на себя шквал возмущенной критики чуть ли не из каждого уголка, мы тем не менее заметим, что такое очеловечивание свойственно, в том числе, и науке, которая, как предполагается, должна быть образцом объективности и непредвзятости.

Автор этого текста, рассказывая своим студентам о том, является ли философия наукой, предлагает им на выбор несколько позиций, одна из которых сводится к тому, чтобы считать эту дисциплину просто одним из способов отношения к миру, своеобразным взглядом на него. Мы не настаиваем на таком подходе, но он, однако, имеет ряд важных и критичных преимуществ по сравнению со всеми прочими. Впрочем, в качестве самого главного его достоинства выступает признание субъективного характера любой позиции. Мы еще вернемся к данной характеристике нашей психики, но пока мы должны отметить следующее.

Наука - неважно, какая именно - всецело базируется на том простом факте, что ею занимаются люди, а не какие-либо другие существа. Поэтому она является такой, какой мы ее знаем, не потому, что она беспристрастна, рациональна, умозрительна или что-либо еще в подобном роде, а потому, что она могла стать такой благодаря - причем исключительно - человеческой природе. Выражая это более метафорично, у кошек она бы вышла совершенно иной.

Очень хотелось бы, чтобы нас поняли правильно. Мы не сомневаемся в достоинствах науки, а равно в тех преимуществах, которые она нам дает. Ничего не может быть дальше от истины. Все, что мы тут пытаемся сказать, касается ее относительности, ее применимости к человеку как таковому. Поэтому любые ее претензии на универсальность необходимо делить на этот фактор или же просто его учитывать. Ясно, что этого у нас никогда не получится, и тем не менее мы должны хотя бы постараться приблизиться к такому положению вещей.

Боимся, что многие ученые сочтут нас провокаторами или разжигателями внутренних распрей. На самом деле у нас нет таких или подобных им намерений. Однако крайне важно осознать, что они - и в реальности представители любых других форм и сфер занятости - не имеют никакого права на то, чтобы представлять истину в последней инстанции. Последней попросту нет, точнее, то, что мы под ней подразумеваем, опять же должно смиренно признать свой относительный человеческий характер.

Конечно, нас могут упрекнуть в излишнем релятивизме. Подобные обвинения не новы, но они тем не менее не лишены смысла. Вообще говоря, данный подход легко обращается в нашу пользу. Если мы принимаем человеческую природу любой познавательной деятельности, то это вовсе не означает того, что все ее плоды окажутся совершенно никчемными и ненужными изысканиями столь ущербного разума. Все, что на самом деле происходит, ведет не к относительности, а к более полному осознанию ценности и востребованности ее результатов.

Если мы, наконец, смиримся с тем, что наше мышление не универсально, то мы получим не разброд, а довольно четкую картину. Да, наука в таком случае окажется сугубо человеческим занятием, но, раз мы, все равно, не знаем и никогда не выясним для себя, что представляет собой любое другое сознание, то уже имеющиеся достижения ничуть не утратят ни в своей полезности, ни в своем величии. К тому же нелишне будет напомнить, что ученые, вообще говоря, и должны заниматься тем, чтобы постоянно опровергать самих себя. Собственно, только так и можно добиться хоть какого-то прогресса в данной области.

Надеемся, мы показали, что релятивизм может и в действительности должен быть полезен и востребован. Также мы уповаем на здравый рассудок своих читателей. Относительность вовсе не значит того, что все позволено. Конечно, многие прельстятся подобными перспективами. В конце концов, если нам не известна истина, мы вправе делать все, что нам заблагорассудится, при этом всегда имея под рукой удобную и эффективную отговорку вроде того, что раз нет инвариантов, то что угодно превращается в них. На самом деле человеческая природа уже выступает в данном качестве. И если она неизменна, это ведет к признанию ее непоколебимости, а, следовательно, и в виде отправной точки, с которой все и должно начинаться.

Вторым свойством нашей психики является ее эмоциональность. Как и в предыдущем случае нет особого смысла говорить о том, что наш разум никак не соотнесен с тем, что мы непосредственно или опосредованно переживаем. В последнее время чувства, как неотъемлемая черта мышления, все чаще получают долгожданную реабилитацию, причем преимущественно в глазах ученых, занятых вопросами познания. Среди более неосведомленной публики такое признание существует уже давно и прочно укоренилось в дискурсе по поводу того, как человек взаимодействует с миром. Как бы то ни было, но само по себе движение навстречу иррациональному, как это принято называть, только обогащает наше понимание интеллекта.

Мы уже писали о том, что актуальные психические процессы воздействуют, в частности, на наши способности к запоминанию. Впрочем, помимо этого - пусть и значительного локуса нашего разума - они влияют на него в куда более серьезных масштабах, зачастую вообще подавляя сознательные механизмы мышления. Примеров тому не счесть, и почти каждому из нас знакомы такие ситуации, когда из-за эмоций, переполнявших нас, мы попросту не могли нормально думать.

Данный факт также нашел свое отражение в законотворческой и законоприменительной практиках чуть ли не по всему миру. Состояния аффекта или же помутнение сознания отныне рассматриваются как факторы, смягчающие вину тех, кто, переживая нечто подобное, совершили какие-либо правонарушения. Конечно, тут не исключены манипуляции и, что хуже, махинации, но мы оставим этот вопрос юристам и клиническим экспертам.

Главная проблема с чувствами состоит в том, что они переживаются лично и недоступны непосредственному наблюдению со стороны. В реальности мы никогда не сможем точно сказать, что ощущает тот или иной человек, и судим о его эмоциональном состоянии по косвенным уликам, которые нередко заводят нас в тупик или неверно нами интерпретируются. Впрочем, для нас здесь важно не само истолкование, а тот факт, что данные психические процессы вообще имеют место быть. Однако как они влияют на наш разум?

Прежде всего, необходимо отметить то, что совершенно нейтральным - т.е. не испытывающим вообще ничего - быть невозможно. Оставляя за бортом сугубо физические состояния, надо указать на то, что человек всегда что-то чувствует по поводу того, что в данный момент времени с ним происходит. В силу того, что эмоции почти не подлежат контролю, они становятся неотъемлемой частью любого нашего переживания и, по цепочке, осмысления действительности.

Многие полагают, будто чувства и разум некоторым образом противостоят друг другу. Считается - причем на широкой основе - что они настолько антагонистичны, что их мирное сосуществование вряд ли реализуемо. Причем очень часто в подтверждении данной позиции приводят так называемую женскую логику. Давайте присмотримся к этому «монстру» поближе и повнимательнее.

Мы очень рады заявить о том, что ничего подобного в природе попросту не существует. То есть, по сути, женщины думают точно также, как и мужчины. Несмотря на то, что между полами все-таки наблюдается определенное расхождение по некоторым мыслительным и эмоциональным особенностям, вторые напрасно гордятся своей, по их мнению, большей рациональностью.

У всех у нас имеются свои собственные предпочтения, любимые мозоли и свои коньки. Избежать их появления в своей голове это что-то из разряда фантастики. Помимо этого у каждого есть личное отношение чуть ли не ко всему, что представляется нам важным и достойным нашего внимания. В совокупности это создает те особенные декорации, на фоне которых и разворачивается работа нашего разума. Именно потому нет смысла в том, чтобы утверждать, будто существует какая-то таинственная - разумеется, для мужчин - женская логика, не могущая быть формализованной. В таком случае лучше говорить о логике Марии, логике Егора, логике Дмитрия и логике Анастасии, т.е. о логиках, присущих всякому человеку.

Если женщины, в целом, несколько более эмоциональны по сравнению с мужчинами, это ничего не говорит в пользу того, что у последних имеется какая-то волшебная способность совершенно абстрагироваться от актуального, уже прошедшего или надвигающегося переживания действительности и продемонстрировать рациональность в ее чистом виде. Как уже должно было стать понятно, этой чудесной кристальности мышления нет и, что самое главное, быть не может. Вопрос, конечно, состоит в степени, но и она плохо определяема.

Мы не хотим здесь утверждать, будто женщины и мужчины ничем друг от друга не отличаются. Это было бы просто глупо. Разумеется, разница не только есть, но и постоянно дает о себе знать. Мы лишь пытаемся выразить мысль о том, что сильный пол в реальности не в состоянии избавить свой разум от эмоционального фона, который неизбежно вклинивается в его работу. Таким образом, должно быть ясно, что противоречия между чувствами и интеллектом на самом деле мнимые.

И последнее, хотя и не по значимости. Нередко приходится слышать о том, что рациональность лучше или в чем-то превосходит эмоциональный аспект нашей жизни и, конкретно, мышления. Предполагается, особенно в научных кругах, что чрезмерные или вообще какие-либо переживания вредят общему функционированию нашего интеллекта, что означает необходимость их искоренения или, по крайней мере, подавления. В этой связи всячески превозносятся образцы холодного, как это говорится, рассудка, не обремененного ничем, кроме непосредственных задач по нахождению решений для тех или иных, желательно жизненно важных задач.

Все это не столько грустно, сколько смешно. Трудно представить себе такого человека - за исключением каких-либо генетических сбоев, - который, скажем, не потел бы. Всем понятно, что такого не бывает в принципе. Однако когда дело касается нашего разума, он сам почему-то перестает быть столь же рассудительным и делает вид, будто возможно быть совершенно рациональным и полностью избавиться от эмоций. Переживания есть критичная составляющая нашей жизни, и очень трудно представить себе ситуацию, где бы они отсутствовали начисто, а, значит, вряд ли возможно то, чтобы они никак не вмешивались в наше мышление.

Третьей особенностью психики человека является его общественная природа. К сожалению, нам бы потребовалась чуть ли не целая вечность для объяснения того, что мы, а равно и другие исследователи, понимаем под социальностью. Это тема настолько широка, что даже простое указание на нее отняло бы у нас кучу времени и сил. Поэтому мы примем в качестве отправной точки позицию, согласно которой данная черта людей состоит в их потребности сосуществования друг с другом. Надеемся, что она не вызовет никаких особых споров, а ее наполнение мы оставим за скобками наших рассуждений.

В повседневном сознании эта особенность обычно обозначается как стадный инстинкт. Известны многочисленные примеры подобного поведения и, значит, мышления. В частности большинству не понаслышке знакомо желание зевать тогда, когда зевает кто-то из окружающих. Исследования зеркальных нейронов в нашем мозгу убедительно показали, почему мы столь подвержены влиянию со стороны окружающих. Однако тут важно другое.

Известны эксперименты по поводу того, каким образом присутствие других людей и их мнения и суждения трансформируют наше собственные поведение и оценки происходящего. Не имея достаточных и несомненных свидетельств в пользу того, почему такое вообще случается, мы тем не менее хотим отметить сам факт наличия подобного фактора, меняющего наш разум, как посторонние.

Будучи животными социальными, мы неизбежно подпадаем под влияние тех, кто существует с нами по соседству или в непосредственной близости. Отрицать их важность в нашей собственной судьбе было бы непростительно глупо с нашей стороны, а, кроме того, поставило бы под удар наше личное выживание. Имея такую разветвленную - потому что подобные воззрения присущи всем без исключения - мотивационную сеть, общество оказывается в состоянии поддерживать свое бытие без каких-либо видимых усилий.

Кроме того, в процессе социализации мы привыкаем к тому, что мы крайне редко, что впоследствии начинает восприниматься как весьма болезненный опыт, остаемся одни. Такая ригидность мышления оборачивается весьма серьезной ценой, которую мы в итоге можем за нее заплатить. Тот же Робинзон Крузо попросту сошел бы с ума года через два-полтора после того, как он потерпел кораблекрушение и спасся, найдя необитаемый остров.

Многочисленные социальные практики, призванные изолировать отдельных людей - по преимуществу преступивших определенную черту- от всех остальных, широко распространены по всему спектру культур, вне зависимости от степени и уровня их развития. Подобное наказание воспринимается плохо вовсе не потому, что так считается, хотя и это тоже отчасти есть правда, а потому, что оно и впрямь сильно воздействует на человека, к которому применяются данные меры. Мы не просто учимся тому, что рядом с нами постоянно будут другие, но и переживаем это через свой непосредственный опыт, экстраполируя его на предстоящие события. Впрочем, важно следующее.

Искажение мыслительных процессов под давлением социальной среды есть обязательное условие нахождения внутри нее. Как правило, люди приводят примеры обратного, ссылаясь на тех, кто либо добровольно, либо принудительно оказался за рамками коллектива. Однако это плохие иллюстрации. Проблема состоит в том, что до этого происшествия, изгнанники все-таки составляли часть общества, обучившись тому, чтобы принимать его в расчет.

Можно долго говорить о том, что очень многое из того, что в последующем составит часть достояния нашего разума, приобретается нами в процессе социализации, т.е. в ходе воздействия группы на способ нашего мышления. Так, скажем, мы получаем критерии оценки, параметры добра и зла, представления о мире и т.п. Однако и без того понятно, что сам по себе наш интеллект не начнет нормально и эффективно - что снова является давлением со стороны - функционировать без помощи извне, а, точнее, без поддержки окружающих.

Каким был бы наш разум без социальной среды, сказать на самом деле не так уж и трудно. В общем и целом, он бы не состоялся в принципе. Сама его возможность предопределяется нахождением внутри группы, вне которой ничего вообще не произойдет. Условно мы праве назвать это платой за проезд. Да, полностью независимого мышления не бывает, но зато оно возникает как таковое тогда, когда включает в себя все эти общественные склонности.

Нужно еще раз подчеркнуть данный момент. Влияние среды на интеллект обычно сильно недооценивают. К примеру, нам постоянно твердят о том, что обладать трезвой головой - это хорошо, и мы, как правило, воспринимаем это на веру без требования дополнительного обоснования столь откровенной пропаганды. Однако почему одно считается положительным, а другое - отрицательным не совсем ясно. Тот факт, что мы что-то усваиваем без должной рефлексии, конечно, не должно пугать нас. В конечном счете, что-то будет просто проглочено, потому что в противном случае у нас вообще ничего не останется.

Общества с необходимостью зомбируют своих членов. Подобное происходит вовсе не из-за злой - опять же, кто сказал, что она такова? - природы человеческих коллективов, а потому, что иначе вообще ничего не возможно. Да, все мы что-то усваиваем, и, наверное, было бы лучше, если мы хотя бы изредка задумывались над тем, что, собственно, нам предлагают в качестве критериев и категорий, однако без такой поддержки вывести что-либо самостоятельно, в сущности, нельзя.

Это, в частности, доказывается весьма интересным фактом. Многочисленные фильмы о несуществующих созданиях, вроде пришельцев или каких-нибудь монстрах и чудовищах, всегда показывают их как сборную солянку тех животных, которые известны людям. Потому что придумать что-либо, выходящее за рамки нашего опыта, сложно, если вообще возможно. То же самое касается и оценочных категорий, которые не творятся всякий раз наново, но усваиваются людьми в процессе их социализации. Поэтому наше мышление с необходимостью имеет общественную природу.

Четвертая особенность нашего разума состоит в том, что мы привыкли генерализировать то, что доступно нам в нашем опыте. Подобного рода обобщения, прежде всего, заметны в языке. Так, любые слова, по сути, являются категориями. Когда мы, например, говорим о «столе», то под этим всегда имеется в виду одновременно и конкретный предмет мебели, и в целом вся совокупность подобных вещей.

Понятно, что придумывать обозначения ad hoc - затея не слишком удачная, а, кроме того, в принципе не осуществимая. Только представьте себе, что нам пришлось бы - при столкновении с новым предметом или явлением - каждый раз изобретать какое-нибудь новое же слово для их описания. Подобное привело бы к тому, что мы были бы заняты исключительно именованием, по необходимости оставив все прочие наши дела, и, помимо прочего, уничтожило бы нашу коммуникационную систему.

Язык существует, базируясь именно на данной черте нашего мышления. Мы посвятим ему отдельные наши рассуждения, а пока вернемся, собственно, к самому разуму. Что значит для него эта склонность к обобщениям? Как и во многих других случаях это свойство имеет два следствия - отрицательное и положительное.

С одной стороны, это, по сути, означает, что человек тяготеет к тому, чтобы постоянно смешивать самые разные - часто никак друг с другом не соприкасающиеся - понятия. Мы очень часто делаем необоснованные выводы, судим о чем-либо, имея либо недостоверную, либо неполную информацию, связываем то, что не подлежит никакому соединению. Все эти, а равно и многие другие ошибки, вытекающие из данного свойства нашего мышления, мы допускаем ежедневно.

Кроме того, это также ведет к тому, что мы переносим качества одних предметов и явлений на другие, которые нисколько на известные нам не похожи. Пресловутая иллюстрация о том, что «все мужики - козлы», как раз и показывает подобную особенность разума в действии. Мазать всех одним миром не просто глупо, но и бессмысленно. Мало того, что это не дает никаких очевидных или хотя бы просто заметных преимуществ, это, ко всему прочему, навлекает на человека многие негативные последствия.

Женщины, разделяющие подобную точку зрения, в конечном итоге, могут вообще остаться без мужского внимания или превратиться в фашиствующих феминисток. Но и на более нейтральном уровне эта черта разума нередко приводит к весьма печальным результатам. Например, известно, что многие ученые, занятые в какой-то определенной отрасли знаний, довольно часто переносят принципы функционирования этой сферы действительности на все прочие. В сухом остатке получается, что для химика - весь мир это соответствующие реакции, для физика - взаимодействие тел, а для биолога - все есть, в сущности, интеракции живых организмов.

Понятно, что мир куда сложнее подобных двухходовых схем, но тем не менее такое происходит не то, чтобы часто, но в гораздо большем количестве случаев, чем бы того хотелось. И, самое главное, это касается не только профессионалов, хотя в их отношении данный недуг, вообще говоря, скорее, норма, чем исключение, но и обычных, если так можно выразиться, людей, которые свой, как правило, мизерный опыт начинают переносить на всю невероятную сложность бытия. В итоге оказывается трудно не согласиться с профессором Преображенским, который отметил космической величины глупость в связи с космическим же масштабом явлений.

Мы не пытаемся тут кого-либо обидеть или задеть, но большинство людей даже не осознают данного дефекта в своем мышлении, упорно продолжая допускать уже столь привычную ошибку. Избавиться от этого сложно, особо учитывая некоторую ригидность разума, склонного вставать на приколе у какой-нибудь одной приглянувшейся ему идеи или их комплекса. Однако, как и во многих других подобных случаях какое-то иное развитие событий, по-видимому, и было и теперь невозможно или же не реализуемо. Поэтому у этой черты нашего интеллекта есть вторая сторона, куда более привлекательная и, самое главное, куда более полезная.

Эта особенность нашего мышления позволяет нам думать в принципе. Давайте попытаемся реконструировать процесс наращения лексикона первобытного человека. Как уже было показано, думал он, как, собственно, и мы, предметно. Окружающие его вещи были относительно стабильны в своих состояниях и, что очень важно, немногочисленны. Какое-нибудь племя сталкивалось с одним и тем же, по сути, окружением на регулярной основе. Это, в свою очередь, помогло закрепить наименования за ограниченным кругом того, с чем наши предки сталкивались.

Очевидно, что это не могло длиться вечно. Однажды всегда наступал момент встречи с чем-то новым, и это до сих пор не виденное, а, значит, и не обозначенное с необходимостью требовало либо придумывания для него особого ярлыка, либо включения его в уже существующую категорию. Леность мышления - как тогда, так и сегодня - вела в подавляющем количестве случаев к реализации второго варианта действий. Тот факт, что между возникновением современного человека и появлением великолепных наскальных изображений прошло так много времени недвусмысленно свидетельствует в пользу того, что наши предшественники не гнались за количеством, но, скорее, склонялись к более качественному положению дел.

Современные люди, разумеется, знают куда больше слов по сравнению с нашими предками, однако лексикон обычного человека все же не очень велик, учитывая количество потенциально доступного материала. Развитие языка, по всей видимости, ориентировалось не на самых одаренных членов общества, а на самых отсталых. Подобное было необходимо просто для того, чтобы коммуникация как таковая состоялась в принципе. И та же самая потребность и сегодня сужает границы повседневной речи до самого минимума.

Как бы то ни было, но склонность разума к обобщению позволила мышлению быть. Как уже отмечалось, мы не знаем, существуют ли какие-то другие его формы, т.е. не человеческие, но именно последние не могли быть иными. Мы думаем так, как мы думаем, потому, что что-то отличающееся от данного способа попросту не реализуется на практике. Вследствие этого вопрос об интеллекте - это всегда вопрос о категоризации, т.е. о том, каким образом мы объединяем предметы и явления окружающего нас мира в группы и множества.

Наконец, в качестве последней - хотя мы не отрицаем возможности куда более значительного числа - особенностью нашего мышления выступает его субъективность. На этот счет говорилось так много, что, кажется, будто ничего нового добавить уже и нельзя. Тем не менее нам представляется необходимым указать на данный факт хотя бы потому, что люди, но, прежде всего, ученые, нередко забывают о том, что их разум не столь объективен, как им бы того хотелось.

Мир науки представляется населяющим его людям, а также всем профанам, этаким эталоном беспристрастности и непредвзятости. Даже простое указание на субъективность может быть рассмотрено в качестве ничем не искупаемого преступления. И, несмотря на все эти воззрения, ученые продолжают и быть, и думать глубоко лично, не говоря уже о том, что взаимоотношения между ними никогда не лишаются сугубо человеческой природы с ее предательствами, коалициями, обманом, подкупом, лицемерием, лестью и прочими составляющими.

Это только на первый взгляд кажется странным. В действительности здесь нет ничего удивительного. Кроме того, по крайней мере, некоторые философы, в частности, признавали субъективный характер как собственного, так и любого другого мышления. Проблема состоит не в том, что мы думаем через призму своей личности, своего характера, своего темперамента, а в том, что в рациональной сфере мы претендуем на истину в последней инстанции, что особенно ярко проявляется в выступлениях увешанных регалиями ученых.

Мы не пытаемся никого обидеть этими словами. Как говорилось выше, нельзя ко всем принять одни и те же лекала. В конце концов, среди признанных и умудренных опытом есть люди прагматичные, обладающие вполне здравым рассудком, как, впрочем, и среди ученых и профанов рангом пониже. Да и вообще, погоны вряд ли что-то значат в принципе, в особенности когда дело касается действительно глубоких и серьезных вещей и материй.

Мы хотим сказать о том, что ученые напрасно тщатся достичь того идеала, которого они перед собой поставили. Помимо того, что он сам по себе уже сомнителен, потому что вырабатывали его мозги, демонстрирующие уже указанные склонности, он также и не реализуем - опять же вследствие этих особенностей. Человек не в состоянии отказаться или каким-то образом преодолеть собственную природу. Предпринимать нечто подобное бессмысленно изначально. Однако везде и всюду и, прежде всего, в мире науки такие цели ставятся с завидным постоянством.

Самое забавное заключается в том, что большинство людей согласились на одну небольшую, но критичную уловку. В любой игре существуют правила. С точки зрения здравого рассудка, они не имеют никакого смысла. Но мы договорились, подмигивая друг другу в знак особого расположения, что они истинны. Принимая их на себя и проводя раунд за раундом, мы получаем желаемое, которое снова и снова мало что значит.

Скажем, есть такая игра - теннис. По крайней мере, в современном мире профессионалы в ней получают довольно неплохие деньги. Однако если мы задумаемся о том, что такого делают эти люди, то сразу же придем к очевидному и обидному для них ответу - ничего. Тот факт, что кто-то способен ударять одним предметом по другому и посылать тот в нарисованные на земле или любом ином покрытии рамки, мало что значит сам по себе. Но если мы примем правила без дальнейших обсуждений, то все становится на свои места. И тогда гонорары победителей различного уровня турниров оказываются вполне оправданными и адекватными затраченным на их получение усилиям и востребованным для этого умениям.

Вдвойне смешно то, что это касается вообще всего спектра человеческой деятельности, а не только мира спорта. Правила присутствуют везде, и всюду они воспринимаются как нечто само собой разумеющееся и самому же себе служащее законным и непреложным обоснованием. Однако при чем тут субъективность нашего мышления?

Правила и нормы - этот тот спасательный круг, который не дает нам утонуть окончательно. Ведь если вокруг нет никаких зацепок, той самой спасительной соломинки, то нас поглотят волны бесконечных самореференций и самооправданий без какой-либо надежды хотя бы когда-нибудь выбраться на твердую сушу. В сущности, там, где основания мышления и, соответственно, результаты его работы, показывают свою зыбкость наиболее отчетливо, как раз и необходимы более радикальные меры по устранению данного замкнутого круга по сравнению с теми, что могут себе позволить не столь убежденные в своей правоте люди.

В общем и целом получается так, что наука попадает в собственноручно поставленную ловушку. Там, где она ищет и - естественно - находит работу чистого разума, в реальности весьма удобно располагается та же самая субъективность, что и везде. Однако в силу уже установленных правил ученым трудно признать, что их мышление столь же человечно, как и у всех прочих представителей нашего вида. Как бы оно там ни было, важно здесь то, что интеллект в состоянии приблизиться только к тому, что он сам же себе и вообразил. Из этого становится понятно, что продукты его творчества столь же подвержены описанным выше склонностям, как и рамки, в которые помещено их производство.

Обобщая, а, значит, демонстрируя особенность человеческого мышления, можно сказать следующее. Наш разум, если так позволительно выразиться, страдает от многочисленных наклонностей, которые буквально вписаны в психические характеристики нашего вида. Избавиться от них нельзя, и даже если бы у нас это неким волшебным образом получилось, то тем самым мы бы просто уничтожили свойственное людям мышление с непредсказуемыми и вряд ли просчитываемыми последствиями. Самое интересное тут заключается в том, что наш интеллект будто замкнут на самом себе, что, в принципе, не столь удивительно, учитывая описанное выше.

В-третьих, наше мышление очевидным и явным образом привязано к языковой стороне нашего существования. Никто не станет спорить с тем, что коммуникация является одним из наиболее важных и критичных свойств всех человеческих сообществ, вне зависимости от степени их развитости. Всякая культура неизбежно и с необходимостью базируется на ней, а в древние времена чуть ли не полностью сводясь к ней. Было бы глупо отрицать и образный характер нашего разума, но в данном разделе мы займемся тем, как и в какой мере наша речь влияет на наш рассудок.

Языки - и это не является открытием - бывают разными. Они отличаются между собой по диапазону используемых звуков, по грамматике, по синтаксису, по интонированию, по лексике и по многим другим параметрам. Все это создает широкую и красочную палитру, столь высоко ценимую как профессиональными лингвистами, так и обычными людьми со способностью понять, как это важно.

Однако на фоне столь радужных соображений обычно всплывает другое, потенциально грозящее обвалить эту стройную конструкцию, в конечном счете, сведя все разнообразие к нескольким основным вариантам. В сущности, оно заключается в вопросе о том, можем ли мы отыскать во всех языках что-то общее? И если данное наше намерение реализуемо, то в каком количестве переменных это выражается и способны ли мы формализовать их до уровня, который бы позволил вписывать их в обычные уравнения?

Как бы это ни было прискорбно, но мы ответим на оба вопроса положительно. Этим мы не говорим о том, что языкового разнообразия нет, как раз, напротив, мы полагаем, что сегодня нам недоступна даже мера данного богатства. Мы поступаем так потому, что нам в гораздо большей степени необходима общая картина, а не отдельные ее составляющие. В этой связи полезнее и эффективнее иметь дело с одной универсальной коммуникационной системой, а не со многими.

В принципе человеческие языки как свойственные сугубо людям способы общения выполняют одни и те же функции, вне зависимости от того, где они были созданы и насколько они отличаются друг от друга. Именно на этом обстоятельстве мы и сосредоточим свое внимание, вынужденно игнорируя на самом деле весьма существенную разницу между ними.

Какую основную задачу выполняет язык? Как нам представляется, по сути, она сводится к тому, чтобы информировать своих носителей о важных для них предметах и явлениях. Это, в свою очередь, требует от коммуникационных средств ряда характеристик, которые бы обеспечили и зарезервировали за ними соответствующие возможности. Именно поэтому они налагают на нас совершенно определенные рамки. Говоря грубо, не только человек создает язык, но и язык творит человека.

Как и в предыдущем случае, мы не претендуем на всеохватность, но лишь пытаемся указать на ряд присутствующих во всяком языке свойств, которые влияют на наше мышление в степени, достаточной для ее фиксации. Текст ниже почти непременно окажется неполным и не исчерпывающим всего богатства устной коммуникации, тем не менее он предполагается как повод задуматься, и любопытный читатель легко исправит недостатки и ограниченность нашего собственного повествования. Итак.

Существует один весьма небезынтересный вопрос о том, насколько точно и верно язык отражает реальность. Ответить на него не так просто, как может показаться с первого взгляда. Традиционная позиция, которой до сих пор придерживаются многие ученые и философы, в сущности, отождествляет структуру речи и способ организации бытия во всей его тотальности. Как уже должно было стать ясно, мы выступаем резко против подобных воззрений. В ходе нашего изложения неоднократно подчеркивалось, что нет никаких оснований считать, будто человек занимает некое привилегированное место в животном мире, которое позволяет ему говорить от лица ее величества рациональности. Мало того, что сама она есть продукт специфического мышления, свойственного только людям, достижение такого возвышенного состояния разума попросту невозможно. И даже если оно выступает в качестве идеала, он, в свою очередь, вновь и вновь указывает на определенное взаимодействие с окружающей средой.

Коротко говоря, все, что отражает язык - это сугубо человеческий способ восприятия реальности. В таком случае мы не имеем никакого права постулировать отсутствие каких бы то ни было еще манер обращения с действительностью, а, значит, и организации мышления на каких-то иных принципах. В этом смысле люди, хотя и эксклюзивны, но, тем не менее, никак не универсальны. Собственно, это и есть первый пункт, на котором должна базироваться любая коммуникационная система.

Понятно, что язык не провисает в воздухе, но обязан учитывать возможности и способности своих носителей. Они, в свою очередь, обозначают границы осуществимого. Так, например, мы в состоянии произносить одни звуки, но не другие. И это тот фактор, без принятия во внимание которого речь как таковая попросту не состоится. С другой стороны, используя на самом деле весьма скудный набор средств выражения, коммуникационная система призвана отражать все многообразие восприятия человеком действительности.

Этнографы и антропологи нередко ставят знак равенства между первобытным и архаическим обществами. В некоторой степени это оправданно, но заходить слишком далеко в подобных спекуляциях явно не стоит. Проблема состоит в том, что ныне функционирующие социумы преодолели огромное расстояние во времени, тогда как наши предки, по сути, располагались в самом начале, и, по понятным причинам, никакого адекватного опыта еще не имели. В этом и состоит критическая разница между нашими предшественниками и нами. Однако зачем мы подняли данную тему?

Мы, современные люди, склонны забывать о том, что наше нынешнее состояние, вообще говоря, мало похоже на то, когда наши предки только начинали свой долгий путь к нам. Их восприятие действительности не обязательно было столь же насыщенным, как и наше собственное. Имея письменность и возможности на самом деле чуть ли не безграничной фиксации сведений о мире, мы упускаем из виду то, что первобытный человек ни о чем подобном и не мечтал.

Все эти бесчисленные разговоры о духовном и мистическом опыте наших далеких предков, имеют один весьма серьезный изъян. Его суть сводится к тому, что подавляющую часть времени первобытный человек был занят вопросами выживания, которые не терпели отлагательств и отвлечения на какие-либо высшие материи. Мы не хотим этим сказать, что наши предшественники вообще не интересовались ничем подобным, мы лишь, на наш взгляд более чем оправданно, указываем на то, что таких бесед у них было немного. В противном случае развитие их культуры протекало бы в более быстрых темпах, чем это демонстрирует история.

Именно поэтому наше, как и их мышление - предметно. И здесь мы подходим к тому, какие требования налагал на нас язык тогда и сейчас, а равно и наши к нему претензии. Опыт человек, в сущности, телесен. Вследствие того, что огромное количество информации мы получаем именно через руки, речь должна была учитывать этот немаловажный фактор. То, как мы можем манипулировать предметами окружающей среды, фактически переносилось и в сферу коммуникации. Эти бесконечные указания на физические свойства вещей - как прямые, так и опосредованные и даже метафорические и метонимические - с очевидностью свидетельствуют в пользу того, что данный параметр играл огромную роль в том, как функционировал и продолжает работать наш разум.

Но то же самое справедливо и в обратном направлении. Язык, будучи построенным на принципе учета наших физиологических черт, в свою очередь, был способен и в реальности подводил человека, его использующего, к тому, чтобы и воспринимать мир в соответствующих категориях. Тут наблюдается положительная обратная связь. С одной стороны, сам способ взаимодействия с окружающей средой заставлял наших предков учитывать это обстоятельство в своей речи. С другой - коммуникация возвращалась в сферу манипулирования и, тем самым, закрепляла данное соединение.

Должно быть понятно, что средства выражения, имеющиеся в нашем распоряжении, не столь уж и велики. Звуковые сигналы, которые мы способны генерировать и воспринимать, попадают в весьма узкий диапазон. Членораздельная речь, в итоге, реализуется, скорее, не благодаря, а вопреки нашему устройству. Для того чтобы она состоялась в принципе, был необходим какой-то дополнительный механизм или их совокупность с тем, чтобы устранить скудость наличных инструментов. Решением стало то, что теперь называется грамматикой, которая подразделяется на морфологию и синтаксис.

Все мы говорим не просто так, т.е. не произвольно вставляя слова друг за другом, но в некотором определенном порядке. Это, собственно, синтаксис. По крайней мере, в некоторых языках последовательность играет просто колоссальное значение. В зависимости от чередования меняется смысл, а это критично для понимания и передачи информации.

То же самое касается и морфологии. Собственно, данный текст есть демонстрация того, как она работает. Русский язык крайне болезненно относится к самой форме слов. В частности, окончания могут полностью преобразовать значение, а это критично для целей любой коммуникации.

В совокупности и синтаксис, и морфология действуют в одном направлении. Покажем это на примере. Известно, что в английском языке существует порядка миллиона слов. Оставим в стороне способы подсчета, и согласимся с данной оценкой. В русском же нашли меньше в пять раз. Носителям последнего не стоит огорчаться. Во-первых, ни один человек не в состоянии знать больше пятидесяти тысяч или около того единиц, а, во-вторых, здесь в дело вступает грамматика.

Англоязычные люди, по сути, плохо используют возможности морфологии. Разумеется, они прибегают к ее помощи, задействуя суффиксы и приставки, но они почти никак - за исключением глаголов - не связаны с окончаниями. Русскоязычные, напротив, эксплуатируют ее на полную катушку. Вполне вероятно, это не уравнивает лексический репертуар носителей и того, и другого, но это показывает, как речь оказывается в состоянии, не изобретая ничего нового, тем не менее расширить свой диапазон.

Как говорили наши предки - никому не известно. Весьма сомнительно, чтобы у них была очень развита грамматика. Однако она вряд ли отсутствовала полностью. Слова необходимо некоторым образом соединять, а равно указывать на тот специфический способ связи между предметами, выраженный через морфологию. Речь, как бы ни была она проста и незатейлива, в любом случае должна учитывать воспринимаемую нами организацию реальности. А этого можно достичь только прибегая к помощи именно грамматики. Но если язык обязательно учитывал то, как мы взаимодействуем с окружающей средой, то было ли обратное движение? То есть учились ли мы ощущать предметы через устройство своей коммуникации?

Сегодня языки сильно отличаются друг от друга. Указанные уже русский и английский явно непохожи в своей грамматике. Но значит ли это, что их носители мыслят разным способом? В некоторой степени так оно и есть. Мир воспринимается и понимается через структуру речи, что означает, что расположение предметов и явлений в нем, а также их связи, по крайней мере, в двух этих коммуникационных системах очевидным образом расходятся. Но не противоречит ли это обстоятельство нашей начальной предпосылке о том, что лучше рассматривать человеческий язык в его наиболее общих категориях?

На наш взгляд, тут нет ничего страшного. Да, определенное расхождение имеет место быть. Но оно появляется довольно поздно. Конечно, мы не утверждаем того, что все языки мира изначально были идентичны - это было бы просто глупо. Мы лишь говорим о том, что человек воспринимает мир везде одинаково, потому что всюду наши тела похожи друг на друга. Но что, в таком случае, послужило причиной раскола и сделало речи столь разными?

Как нам представляется, здесь свою роль сыграли два основных фактора. Первый - это условия среды обитания. Никто не станет спорить с тем, что разные места нашей планеты серьезно отличаются друг от друга по ряду параметров, среди которых наиболее важными являются климат, ландшафт и два мира - животный и растительный. Несмотря на то, что данные черты могут показаться странными, особенно в связи с языком, подумайте вот о чем.

В каждом конкретном уголке Земли человеку необходимо было обозначать не просто разные предметы, но также и взаимоотношения между ними, специфические для данной местности. Понятно, что связи между вещами и явлениями по всей поверхности нашей планеты не могут быть сведены в какой-то один универсальный язык. Поэтому для более точной передачи существующих сопряженностей требовались свои собственные системы и структуры.

Кстати, вследствие данного фактора изначальный вид, а именно грамматика, речи отличался от одного места к другому. Как уже указывалось, первобытные люди были заняты проблемами выживания, и те требовали от них не создания какого-то всеобщего нарратива, но узконаправленного языка, который бы отражал совершенно конкретные особенности функционирования определенной местности. В этой связи в каждой локации появлялись уникальные для нее способы передачи существующих взаимоотношений между предметами и явлениями.

Второй фактор - это история. Помимо того, что начальные условия формирования речи в разных местах были непохожи друг на друга, последующее развитие событий в еще большей степени увеличивало их отличия. Мы обычно забываем о том, что мы сами есть продукт собственного опыта. Мы встречаемся с одними людьми, но не другими, оказываемся в местах, которые не посещают прочие и т.д. И все это приправляется временным параметром.

Однако то же самое касается и целых сообществ. Начав в разных местах, они и оказываются в отличных пунктах, хотя, разумеется, никто не станет отрицать возможности их схождения. Но и в таком случае пути будут уникальными. Как бы то ни было, но важно то, что история вносит огромную лепту в то, каким в итоге станет конечный результат, а именно язык. Между прочим, хотя бы поэтому не стоило бы смешивать первобытный и архаичный социумы.

Данный фактор подкрепляется также тем, что в игру вступает, как мы ее называем, внутренняя логика развития. По сути, она отражает тот факт, что однажды начавшись, некоторые в действительности условные и случайные тенденции или направления изменений приобретают самодовлеющий характер, приводя к тому, что сперва сложно было себе представить. Например, изобретение печатного станка создало, в числе прочего, огромный спрос на литературу эротического содержания, хотя этого и нельзя было рассмотреть на заре издательского дела.

Смысл внутренний логики как раз и заключается в том, что дальнейшие трансформации оправдываются соображениями не коммуникационного порядка, а по преимуществу собственного. Понятно, что какие-то вещи в языке изначально были чисто случайными, не несшими особого смысла, но появившиеся, скорее, по воле судьбы. Однако однажды возникнув, они больше никуда не исчезают, но, напротив, вполне могут стать основными драйверами последующего развития.

Если мы теперь объединим все эти условности в систему, то мы и получим работу внутренней логики в действии. Скажем, «стена» в русском языке - женского пола, а в немецком - мужского. Не совсем ясно, как такое вообще могло произойти, но отныне их носители различаются по отношению к данной части зданий. А ведь то же самое касается всего спектра восприятия мира.

Теперь должно быть понятно, что эти два фактора раскололи языки, которые создали разное отношение человека к миру. Отныне мы все усваиваем определенные конструкции - синтаксические и морфологические - представляющие действительность некоторым особым образом, а, значит, и воспитывающие в нас совершенно уникальный подход к реальности.

Однако ограничивается ли роль языка в становлении нашего мышления исключительно грамматическими реконструкциями бытия? Разумеется, нет. Впрочем, нужно специально отметить, что именно по данному направлению влияние речи на разум наиболее сильное. Тем не менее существуют и другие, которые достойны того, чтобы теперь обратить на них внимание.

Иллюстрация со «стеной» показывает еще один канал трансформации процессов мышления с помощью языка. Дело даже не в том, что русский и немецкий, а, точнее, их носители, рассмотрели что-то женское или что- то мужское в данной части зданий, а в том, что семантическое значение любых наблюдаемых явлений и предметов также способно вносить свою лепту в то, как мы думаем.

Если грамматика, выражаясь грубо, расставляет для человека вещи по местам, а также устанавливает между ними некоторые связи, то семантика осмысляет и то и другое, создавая определенное переживательное отношение к миру. Рассмотрим простой, но весьма показательный пример. Скажем, у нас есть мама и рама, и они некоторым образом взаимодействуют, а именно первая моет вторую.

Заметьте, что их связь мы выражаем не любым пригодным для этого способом, а совершенно конкретно. Ведь мы имеем полное право сказать следующее: «рама моема мамой». Конечно, для носителей русского языка это звучит не слишком привычно. Как правило, они так не выражаются. Тем не менее в данном описании нет ничего противозаконного, потому что все нормы соблюдены. Однако если мы все-таки хотим передать данную ситуацию более удобным и эффективным для восприятия образом, мы будем вынуждены использовать первоначальный вариант.

Это, разумеется, очень специфичная иллюстрация, но она высвечивает важность и критичность семантики для тех, кто владеет соответствующим языком. Потому что «мама» - это не просто субъект среди прочих, но деятель. Даже оставляя за скобками очень сильную эмоциональную составляющую значения нашего родителя для всех нас, мы должны указать на то, что та же «рама» - это не самый подходящий объект для какой бы то ни было работы.

Из этого можно заключить, что мы располагаем предметы и явления в нашей речи не любым доступным нам способом, но таким, который бы демонстрировал нашу вовлеченность в данный процесс. Совершенно нейтральных вещей не бывает в принципе. И мы не имеем в виду личное к ним отношение, хотя и оно играет серьезную роль в нашем языке. Под этим мы подразумеваем общепринятые правила обхождения с тем, что мы описываем, воспринимаем и передаем другим.

Однако давайте углубим наш пример. В конце концов, мы можем сказать и так: «Осуществляется мойка рамы мамой». Информация, которая передается данным предложением, ровно та же, что и в случае двух других способов изложения происходящего. Но любой согласится с тем, что подобный вариант даже хуже, чем второй. В нем на первое место ставится сам процесс, который в русском языке играет подчиненную роль. Это связь, и она не заслуживает к себе столь повышенного внимания, особенно выставления на передний план.

Но опять же. Мы не нарушили ни одной нормы языка. Текстовой редактор ничего не подчеркнул красным, и, если мы обратимся к различного рода справочной литературе, то снова не обнаружим ошибки. С чисто формальной точки зрения тут все верно, и придираться не к чему. Однако, как во втором варианте, для русскоязычного в этом предложении что-то не так и настоятельно требует исправления, лучше всего - как в первом случае.

Такие примеры можно подобрать для каждого языка. Какие-то способы выражения для нас приемлемы в меньшей степени по сравнению со всеми другими, пусть и принципиально допустимыми. Объяснить это с рациональной точки зрения невозможно. В конце концов, какая разница между «мама моет раму», «рама моема мамой» и «осуществляется мойка рамы мамой», если информация, передаваемая всеми этими предложениями, одна и та же? Никто же не станет спорить с тем, что с помощью всех этих конструкций мы получаем вполне адекватное и соответствующее действительности понимание данной ситуации.

Однако для носителя языка все не так просто. Мы уже говорили о том, что наше мышление эмоционально нагружено, но в этом случае мы имеем что-то более глубокое, точнее, более формализованное. Конечно, все это можно списать на процессы обучения. Второй и третий варианты случаются - если вообще подобное происходит - крайне редко. Ребенок, усваивающий речь, делает вывод о том, что деятель ставится на первое место, затем следует описание процесса, и только потом появляется объект воздействия. Проблема с этим объяснением в том, что оно описывает не все ситуации. В частности, весь этот текст испещрен примерами пассивного залога, а он работает иначе, чем уже приведенная логика.

Данные иллюстрации показывают сложность точной формулировки правил, которые тем не менее легко соблюдаются людьми в их повседневной речи. Читатели могут вспомнить о том, чему их учили в школе на уроках языка и литературы, и мы сомневаемся, что большинство в состоянии, скажем, определить основу у слова или привести какое- нибудь исключение, кроме тех, что у всех на слуху. Лингвисты, естественно, являются профессионалами, и они поэтому не в счет.

Боимся, что вряд ли кто-то вообще способен точно формализовать то, что мы только что описали. Те же самые уроки убеждают нас в том, как на самом деле сильно язык сопротивляется любым попыткам его классифицировать, категоризировать и систематизировать. На всякое правило всегда находится исключение, и порой их число настолько велико, что невольно задаешься вопросом о ценности самих норм. И все- таки мы должны попытаться объяснить существующее положение вещей, для чего вернемся к нашему примеру.

Из личного опыта нам известно, что рамы и их мойка никогда не случаются. Позвольте предупредить вполне естественные возражения по данному поводу. Конечно, мы не имеем в виду того, что их нет. Напротив, всякий может пощупать раму или помыть ее. Однако ни то, ни другое не взывает к действию в их отношении. Они в полном смысле этого слова пассивны. Так, рама никогда себя не моет. Для этого ей нужна мама, которая, вообще говоря, и решает, очищать эту часть окна или нет. Поэтому мы справедливо полагаем, что мама тут главная, а рамы и их мойка - это всецело ее юрисдикция.

Как указывалось выше, то, что спереди, для нас более важно по сравнению с тем, что сзади. Это распространяется и на речевые конструкции. То, что находится в начале предложения, то главнее, а то, что следует за ним, соответственно, ниже рангом. Поэтому мама оказывается спереди, тогда как сам процесс и рама - позади нее. В силу того, что в русском языке принята именно такая структура изложения происходящего, наш анализ вполне ему релевантен. В других системах окажется верным иное, но оно также будет удовлетворять тому, что рассматривается как более существенное.

Разумеется, язык со временем может стать богаче и насыщеннее, и в нем появятся альтернативные, но вполне допустимые варианты описания ситуации, вроде предложенных нами второго и третьего. Однако основополагающее строение нашего тела, предопределяющее наше отношение к происходящему, остается прежним, что делает первую конструкции лучше, чем прочие, или просто предпочтительнее. И это поднимает один очень важный вопрос. Работает ли теперь речь, когда она стала обширнее и развитее, в обратном направлении? Условно выражаясь, дискредитирует ли отныне система маму и возносит ли наверх мойку и раму?

Сам наш анализ, в принципе, отвечает на данный вопрос. Раз уж мы говорили о том, что все варианты несут в себе одинаковую информацию, это свидетельствует в пользу того, что теперь наша физиология играет меньшую роль, тогда как язык меняет наше отношение к действительности через использование его конструкций. Да, мама при современном уровне развития, в частности, русского языка сегодня значит не так много, как это было в прошлом, когда он был не столь изощрен. А мойка и рама приобрели более высокое положение. И все это позволяет нам прибегать к помощи любой из описанных выше альтернатив, а также к тем, которые мы, вполне вероятно, упустили.

Понятно, что использование первого варианта до сих пор остается более предпочтительным, и мы редко сталкиваемся с тем, что люди обращаются к двум другим. Однако ясно также и то, что теперь - в силу воздействия на нас языка - наши приоритеты несколько сместились, хотя и не поменялись местами окончательно. На самом деле сложно перенести все эти соображения на наших первобытных предков. Сомнительно, чтобы их речь была столь же богатой, как современная. Но несомненно также и то, что она влияла на них схожим с нашим собственным образом. И, значит, нарративные конструкции трансформировали и их мышление.

Язык очень гибок и податлив, и то, что используется в одном его локусе, легко может быть перенесено в другие. Здесь в игру снова вступает внутренняя логика его развития. Возникнув по случаю для обслуживания какой-то конкретной потребности, тот же самый механизм может отныне обслуживать и другие сферы, а также взаимодействовать со всеми прочими структурами. Коротко говоря, коммуникация представляет собой этакую вещь в себе, которая выдает нередко совершенно неожиданные результаты, влияющие в свою очередь на наше мышление.

Последнее, что характерно для языка и что с необходимостью преобразовывает наш разум, это определенная упорядоченность, которую он вносит в окружающий мир и в наши собственные мысли. В некоторой степени мы уже осветили данный вопрос в связи с расположением предметов и явлений, а также отношений между ними. Здесь мы сосредоточим свое внимание именно на очередности, которая свойственна любой коммуникации.

Мы все думаем не просто так, а последовательно. Каждый человек с чего-то начинает, затем оказывается в промежуточных пунктах и, наконец, приходит к некоему завершению или умозаключению. Многочисленные процессы в природе также подчиняются данной логике, что делает ее более или менее универсальной. Однако язык устроен несколько иным способом и вносит в этот порядок свои поправки.

Прежде всего нужно отметить, что он создает группы и категории. Их выделение - это вопрос сугубо человеческого механизма взаимодействия с природой и полученного в результате этого опыта. Данные совокупности не являются в полном смысле этого слова оторванными от реальности. В конечном счете, как мы не раз на это указывали, другого тела у человека нет, а, значит, и какие-то иные мысли по поводу мира ему тоже вряд ли доступны.

Однако затем, после образования групп, необходимо их некоторым образом соотнести друг с другом. Отчасти данная задача снимается тем же самым фактором, что и при их создании, т.е. нашим организмом. Соединять предметы и явления люди могут не любым, но определенным их конституцией образом. Но по понятным причинам, по крайней мере, некоторые категории никак не представлены в опыте, потому что с ними попросту нельзя соприкоснуться. И тут потенциально реализуемы два пути.

Первый, в сущности, сводится к тому, чтобы перенести на данные группы те же самые принципы упорядочивания, что используются при фиксации, если так можно выразиться, естественных объединений. В таком случае начинают работать все те факторы нашего телесного взаимодействия со средой, что уже были описаны нами выше. В общем и целом, именно этот способ и играет основную роль в том, каким образом мы соотносим подавляющую часть категорий друг с другом.

Второй заключается в том, чтобы придумать новые механизмы связывания. Этот путь куда более проблематичен по сравнению с первым. Основная загвоздка состоит в том, что подобные искусственные связки попросту неоткуда взять. Напомним, что речь сейчас идет о первобытных людях, которые не имели никакой возможности увидеть что-либо внеприродное, но были целиком погружено в свою среду обитания.

Тем не менее этот второй путь реализуется на практике, но значительно позже рассматриваемого времени. Как и во многих других подобных ситуациях, здесь также вступает на сцену внутренняя логика развития. Если изначально соотношения и были естественными, то затем они могли трансформироваться в нечто весьма отдаленно напоминающее исходный вариант. Такое случается во многом благодаря расширению круга опыта и знаний, создающих данные механизмы соединения обществ. Понятно, что для подобного необходимы соответствующие средства, но самое главное - годы и столетия размышлений и мутаций.

Как бы то ни было, но сегодня в большинстве языков присутствуют оба способа соотнесения обозначений предметов и явлений. Трудно сказать, какой из них ныне доминирует или же хотя бы преобладает. Для решения такой задачи нам бы потребовались какие-нибудь внекоммуникационные инструменты, которыми мы по понятным причинам не обладаем. Однако важно еще раз подчеркнуть, что в полном смысле этого слова искусственных механизмов упорядочивания не существует в принципе.

Все они, так или иначе, проистекают из вполне естественных источников, и лишь со временем могут - не обязательно - стать чем-то совершенно отличающимся от изначального природного варианта.

Однако вернемся к тому, как данная черта языка влияет на наш разум. Первый путь, в сущности, не приносит каких-либо неожиданных результатов. Устройство нашего тела определяет наши способы взаимодействия с окружающей средой, что выливается в довольно прозрачные механизмы связывания смыслов, отражающие нашу физиологическую организацию. Второе решение интереснее, но и запутаннее одновременно.

В принципе оно ведет к тому, что на свет появляются сложные языковые конструкции, такие, например, как присутствующие в данном тексте. Если говорить о способах упорядочивания, то они, вообще говоря, остаются прежними. Комплексность, хотя сама по себе и служащая индикатором куда более значительной развитости, тем не менее ничего не дает в плане изменения механизмов функционирования всей системы.

Если, скажем, мы сравним речь взрослого и ребенка, то выяснится, что базовые организационные принципы их нарративов окажутся одними и теми же. Разница будет состоять лишь в том, что первый станет использовать больший словарный запас. Но означает ли это качественное изменение или же это свидетельствует только о количественном преобразовании?

Мы склонны полагать, что верно, скорее, первое утверждение. Но как мы можем доказать это? Несколькими абзацами выше, мы говорили о внутренней логике развития языка. Понятно, что окончательно оторваться от собственных естественных истоков речь, в принципе, не способна. В таком случае она перестала бы выполнять возложенные на нее задачи по передачи и приему информации, точка. Но вместе с тем также очевидно, что на каком-то этапе коммуникационная система может усложниться в такой степени, что прежние механизмы упорядочивания попросту перестанут справляться с требованиями организации общего нарратива.

Проиллюстрируем это одним примером. Скажем, вы собираете обертки от конфет. Поначалу все идет довольно гладко - вы покупаете все новые сладости, и ваша коллекция с успехом пополняется. Однако на каком-то уровне своего количественного состава она потребует нового способа своей организации. Неважно, каким конкретно вы воспользуетесь, самое главное состоит в том, что простое накопление однажды перестанет работать. И, вот теперь вопрос. Действительно ли число, так или иначе, перерастает в качество? То есть правда ли то, что когда-нибудь простое желание обладать все возрастающим набором фантиков заставит вас придумать для этого занятия целую систему их упорядочивания?

В общем и целом, все так и есть. Дети, выучивая все большее количество слов, однажды сталкиваются с необходимостью не просто произносить их в произвольном порядке, но организовывать их в связные предложения и реплики для того, чтобы их слушали и понимали. И подобное активно поощряется и даже ожидается от ребенка. Нет никакого резона полагать, будто наши предки когда-то не наткнулись на данную проблему.

Кроме того, язык, как система, обладает не одним, а сразу, по крайней мере, несколькими уровнями сложности. Все мы знаем по собственному опыту, что та же повседневная речь куда более бедна и скудна по сравнению, например, с художественной прозой. Впрочем, способы их организации весьма похожи друг на друга. Но в первом случае механизм является базовым, тогда как во втором - улучшенной версией первого.

Вообще говоря, само существование разных уровней организации языка неизбежно является темой дискуссионной и амбивалентной. Здесь, как и в других местах, многое зависит от угла зрения и, соответственно, от того, что считать качественным, а что - всего лишь количественным переходом. Мы осветили свою позицию, и тем не менее быть до конца уверенными в ней мы не можем. В любом случае, разница, конечно, присутствует, вопрос остается только в том, насколько она велика.

Если же мы все-таки примем взгляд, согласно которому уровни отличаются друг от друга качественным образом, то станет очевидно, что человек, использующий подобную речь, должен будет испытывать на себе ее упорядочивающее влияние, перенося ее принципы соотнесения на актуальные и абстрактные предметы и явления. Тот факт, что предыдущее, а равно и это предложение вообще ничего не говорят о реальном мире, в принципе свидетельствует в пользу того, что способы организации ментальных пространств претерпели трансформирующее их суть изменение, и теперь могут быть обращены на действительность, рассматривая ее под углом собственной сложности.

Нетрудно заметить, что последний абзац состоит всего лишь из двух предложений, которые определенным образом структурированы и которые явно более комплексны по сравнению с теми, что имелись в распоряжении первобытных людей. Это говорит в пользу того, что язык, разумеется, развивался, а, значит, внутренняя логика его разворачивания сыграла существенную роль в том, чтобы они стали настолько сложными, насколько мы попытались их сделать.

Подводя итог, хочется сказать следующее. Нет никакого сомнения в том, что язык влияет на способы нашего мышления. Как уже говорилось выше, не только человек производит речь, но и она сама творит своего создателя. Эволюция - как биологических свойств, так и систем коммуникации - не стоит на месте, постоянно проводя эксперименты над своими подопытными. Ее результаты очевидны, и вряд ли кто-то станет оспаривать их ценность или их трансформирующее воздействие.

На этом мы завершаем данную главу. Подавляющую часть истории человечество было безграмотным по современным стандартам, и лишь совсем недавнее по меркам предшествующего развития появление цивилизации действительно трансформировало наш разум в такой степени, что сегодня мы мыслим непохожим на наших предков способом. Это и станет предметом рассмотрения следующей части нашего исследования. Сейчас же мы хотим отметить, что многое из описанного выше, до сих пор влияет на нас, и это вряд ли изменится в обозримом будущем.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >