Об убежденности людей в разумности государства.

Когда «какая-либо форма организации прочно установилась, — заявлял Г. Еллинек, — она получает... в сознании членов союза характер... нормальной, правомерной» (399). Более того, «существование учреждения в течение продолжительного времени обусловливает обращенные к будущему представления» о его «разумности» (см. 259). Само объединение является «по этому ординарному, среднему мышлению отрешенным» от своего «положительно-правового базиса и принимает характер рационального, как бы созданного непосредственно в силу требований разума» (см. 260).

Вот почему, «если не считать незначительного меньшинства, серьезно отвергающего государство», то указанный союз «признается людьми разумным.... Факт, что судьбы народов всегда неразрывно связаны» с государственной организацией, «породил убеждение о незаменимости услуг, оказываемых» упомянутым объединением, «и вследствие этого оно кажется» рациональным. Иными словами, «в общем сознании народов государство» представляется «разумной» ассоциацией (см. 260).

О влиянии социальной борьбы на политико-юридические явления.

По мнению Г. Еллинека, «весь государственный порядок есть не что иное, как постоянный компромисс между отдельными борющимися за господство группами» (249). Его воплощение в системе правовых норм обусловливается и «интенсивностью интересов» этих коллективов, «и социальной силой заинтересованных» (250).

Другое дело, что отнюдь не все социальные группы в государстве закрепляют свои интересы в праве. Это «подтверждается существованием запрещенных союзов», а также ассоциаций «для преступных целей», не получивших «правового обоснования» (см. 400).

В случае изменения ранее выраженного правом «соотношения» мощи общественных групп новая ситуация «неизбежно отражается на государственных учреждениях». Это происходит, даже если «не меняется ни одна буква» (см. 250) в нормативном правовом акте, обладающем в государстве высшей юридической силой.

А потому здесь «следует отличать писаную конституцию от фактической». Вторая создается реальным «распределением» социальных «сил, которое существует во всяком государстве независимо» от сформулированных «правоположений» (см. 249).

Общественные группы, влияющие на политико-юридические явления, делают это в рамках установленных правовых норм или другим путем. «Право никогда не бывает достаточно сильно, чтобы разрешать» все «столкновения сил в пределах... государства» (см. 260). В некоторых сферах государственной жизни нельзя «считать возможным находить» в юридических нормах «решение» (см. 261) для каждой конкретной ситуации.

Однако в государстве есть область, где существующие проблемы без какого-либо исключения преодолеваются в соответствии с установленным правом. Ее Г. Еллинек назвал «владениями судьи» (263), занятого правоприменительной практикой. При этом подразумевались «отделы правопорядка», где указанное должностное лицо «обязано постановлять приговор по каждому дошедшему до него делу», и судебное постановление провозглашается «окончательно» (см. 261).

Правда, только что приведенное «определение, по отношению к судье прямо формулированное в гражданском кодексе... совершенно» неприменимо «к наиболее сложным конфликтам в области публичного права». В этой сфере, «лишь поскольку противостоят друг другу государство и индивид или дело идет о разграничении компетенции разных государственных органов, возможно судебное решение спорного вопроса». Во всем же остальном здесь нередко, выражаясь образно, право — не указ для его адресатов. Речь идет, скажем, о случаях, когда высшие государственные органы «отказываются отправлять возложенные на них функции» (см. 261), и о «фактах насильственных переворотов» в государстве, «исходящих от носителей власти или подвластных». Ведь, как отмечает Г. Еллинек, вероятность «такого рода событий... никогда не исключается... фактом существования» (см. 262) системы юридических норм.

Вдобавок «даже при самом развитом правопорядке возможны... пробелы в конституции», пополняемые в конкретной ситуации «фактическим соотношением сил». Например, в России Указом Петра Великого от 5 февраля 1722 г. было «установлено престолонаследие по назначению царствующего императора... Если затем, как это многократно имело место... император умирал, не назначив наследника», то рассматриваемая проблема преодолевалась не на базе действующего права. В частности, когда Петр III ушел из жизни, не определив преемника, Екатерина II вступила «на престол без всякого правового основания» (см. 262).

Во всех указанных ситуациях в сфере публичного права, находящихся за пределами упомянутых владений судьи, «посредством силы, не узаконенной» действующими юридическими нормами, «создается — либо вопреки» последним, «либо независимо» от этих правил — «новая организация». И к ней «может затем примкнуть дальнейшее развитие правопорядка» (см. 399).

Не случайно «революции... всегда являются исходными пунктами новых правовых образований» (263), когда «сила идет впереди права» (262). Ведь юридические нормы возникают «не только правомерным путем» (265). Причем «здесь... факт» имеет одновременно «правосозидающее и праворазрушающее значение» (см. 266).

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >