«Русский Верхарн»: М. Волошин

Брюсов был лишь одним из группы переводчиков, которые трудились над произведениями Верхарна. Рядом с ним должен быть назван Максимилиан Волошин (1877-1932), широко образованный поэт, критик, живописец, стремившийся «познать всю европейскую культуру в ее первоисточнике». Он также занимался Верхарном, и в свой сборник «Стихотворения» (1906—1910) включил до двух десятков переводов. Они вошли и в его небольшую книгу «Верхарн. Судьба. Творчество. Переводы», появившуюся в 1919 г., в разгар революционных потрясений.

Новаторская верхарновская стиховая форма, оказавшаяся в счастливом союзе с содержанием, вызывала восхищение Волошина: «Во власти Верхарна столько ритмов, сколько и мыслей»; он считал его «величайшим мастером свободного стиха». Поэтические открытия бельгийского поэта вдохновляли Волошина, писавшего: «Свободный стих Верхарна — это поющее пламя, которое каждую минуту произвольно и неожиданно меняет свою форму, направление и вьется жилками змеек». И сегодня, когда художественные прорывы Уитмена и Верхарна, а также французских символистов, открывших поистине неисчерпаемые возможности верлибра, были проверены и подтверждены опытом западной поэзии XX в., Т.С. Элиотом, Сэндбергом, Оденом и многими другими поэтами первого ряда, — становится обоснованным предвидение Волошина, плод его размышлений в процессе освоения Верхарна: «...Свободный стих — самое молодое из растений Парнаса... Надо думать, что скоро, когда поэты завтрашнего дня изучат и культивируют его еще лучше, чем их старшие собратья, этими новыми семенами будет засеяно все поле: лирика и драма». Так и случилось.

Несущими конструкциями своей системы Верхарн полагал ритм и образ.

Последний призван стать «мощным, искусным, пленительным». Способным обволакивать идею одухотворенным обаянием символа, аллегории, сравнения, реминисценции. Эти черты верхарновской поэтики и стремился передать в своей переводческой методологии Волошин. Он исходил из того, что русский текст не должен быть «документом» или «гипсовым слепком». Ведь если исходить из требования буквальной точности, то стихи надлежит переводить прозой. Волошин же старался уловить «инструментовку» верхарновского стиха, а в ряде случаев, отбросив рифмы, надеялся выразить «стремления его метафор и построение фразы, естественно образующей свободный стих». Короче говоря, Волошин стоял на позициях передачи не буквы, а духа подлинника, т.е. творческого перевода. А это было свойственно многим лучшим представителям отечественной школы.

Во многом благодаря Брюсову, стоявшему во главе журнала «Весы» (1904—1909), там было опубликовано немало переводов из Вер- харна, а также материалов, ему посвященных. А. Блок разделял взгляд Брюсова на Верхарна как певца современности, сравнивал его с Данте, называл его «культурным завоеванием». Сам русский язык оказался достаточно гибким и богатым, чтобы артикулировать Верхарна с его стилевым разнообразием. «Вся жизнь в полете», — провозглашал Верхарн в книге «Мятежные силы» (1902). Перекличкой с этой мыслью — запись Блока в дневнике (1918): «...Только полет и порыв... иначе гибель».

В России в условиях общественного волнения на заре века получили сочувственное признание такие стороны Верхарна, как его демократизм и исторический оптимизм. Его пьеса «Зори», стихотворения «Восстание», «Кузнец» находили благодарные отклики в радикально настроенных литературных кругах. Критик В.Л. Львов-Рогачевский, один из поклонников бельгийского поэта, писал: «Россия вправе считать Верхарна своим родным поэтом, точно так же как Верхарн с полным правом смог считать Россию своей родной страной».

В 1913 г. Верхарн приезжает в Россию, где литературная общественность устраивает ему теплый прием; он выступает с лекциями в Москве и Санкт-Петербурге. Художник Леонид Пастернак делает зарисовку поэта, читающего русской аудитории свои стихи. По словам Верхарна, Кремль его «ослепил». Самые теплые «русские впечатления» были подкреплены его знакомством с нашей классикой. «Я чту Толстого и восхищаюсь Достоевским, люблю его. Первый представляется мне одним из самых могучих создателей романов и драм; он — зодчий и художник в литературе... Второй делает более близким человека, такого же как он и вы сами...» — писал он. Между тем, симпатии к Верхарну в русском обществе укрепились в связи с трагедией Бельгии, оккупированной Германией, несмотря на героическое сопротивление в самом начале Первой мировой войны.

Оказавшись в Париже, поэт стремился привлечь внимание мировой общественности к судьбе своей родины. Гибель же самого поэта, попавшего под колеса поезда, вызвала волну сочувствия в русских литературных кругах (этот факт упоминается в стихах Маяковского). О Верхарне как об «огромном явлении духовой жизни» высказывался на вечере его памяти Луначарский, поклонник его творчества. Смерть Верхарна словно осветила новым светом его масштаб как одного из лучших представителей гуманистической интеллигенции Запада. В то время как в поэзии начала XX в. наметился крен в сторону субъективизма, Верхарн показал возможности стиха, широкого, вольного дыхания, обращенного к большим горизонтам современности и истории.

Еще в 1914 г. в России вышло массовое издание Верхарна, которое было повторено спустя год. В 1916—1917 гг. Горький задумал полное собрание его сочинений в издательстве «Парус». В.Я. Брюсов составил его проспект, в котором бельгийский поэт должен предстать «во весь рост». Но осуществить издания в условиях военных лет не удалось. Также не увидел свет восьмитомник Верхарна, запланированный Горьким.

Тем не менее, особенно в первые послеоктябрьские годы прошла волна изданий Верхарна (как и Уолта Уитмена). Над ними работали представители «новой волны» переводчиков, в том числе В.А. Рождественский, Б. Томашевский. Интерес к нему вновь возрос в середине 1950-х гг., когда по решению Всемирного Совета мира было широко отмечено 100-летие дня рождения Верхарна (1955).

Что до Волошина, то он, помимо Верхарна, переводил и многих франкоязычных поэтов: Гюго, Малларме, Эредиа, Поля Клоделя и др. О собственных переводах из Верхарна он отзывался: «Поэт переводит своего поэта на язык своего творчества: это неизбежно. Шиллер, переведенный Жуковским, становится Жуковским, не переставая быть Шиллером». Любопытно, что некоторые свои переводы он даже называл «воспоминаниями». И при этом пояснял: «Я хотел только вспомнить любимые мною слова на родном языке, но вспомнить их вместе с их ритмом и с их музыкой».

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >