Марк Твен: смех и слезы сатирика

Почти одновременно с началом американской славы Марка Твена (1835-1910) с 1870-х гг. его произведения начинают переводиться, печатаются в периодике, выходят отдельными изданиями и пользуются неизменной популярностью, более того, любовью. Он сразу же был воспринят в его глубокой самобытности и оригинальности, как истинный американец по духу, менталитету, языку. Позднее стало очевидно, что Марк Твен — национальный гений, одна из главнейших по значимости фигур американской литературы[1].

Марка Твена всегда любили и ценили в нашей стране. А как он относился к России? Ответы находились в сфере его интересов. Правда, он посетил ее только однажды. Побывал в Севастополе, Ялте, и Одессе, вместе с делегацией был принят царем Александром II; об этом рассказано в книге «Простаки за границей». В целом русские, солидаризировавшиеся в период Гражданской войны с делом Севера, люди доброжелательные и гостеприимные, вызвали у Твена симпатию. В дальнейшем, однако, Россия стала ассоциироваться у него с самодержавным режимом, олицетворявшим несвободу и всевластие, абсолютно неприемлемые для Твена, убежденного демократа.

Представления о России у Твена, да и других демократически настроенных американцев, были навеяны книгами известного публициста и путешественника Джорджа Кеннана (1845—1924) — дальнего родственника историка Джорджа Ф. Кеннана-младшего, который в 1885—1886 гг. обследовал русские каторжные тюрьмы; сильный общественный резонанс вызвала двухтомная книга «Сибирь и система ссылки» (1891).

Кеннан был гостем Толстого в Ясной Поляне, состоял с ним в переписке. Книга Кеннана, произведшая «шум в Европе», упоминается на страницах романа Толстого «Воскресение». Она была известна Твену, полагавшему, что только в «аду» можно найти подобие царскому правительству.

Об угнетении русского народа говорит Янки, герой твеновского романа «Янки при дворе короля Артура» в главе 30-й. Интересным образом это замечание связано с романом Твена «Американский претендент», один из персонажей которого полковник Селлерс, в главе 18-й, излагает план освобождения России. Его идеи напоминают замысел Хэнка Моргана из «Янки» революционизировать Англию шестого века. Селлерс намерен сначала купить Сибирь, учредить там республику, привлечь в этот регион наиболее способных и благородных людей из числа заключенных. Он объясняет, что характерная для России практика ссылать любого умного человека в Сибирь имеет своим результатом то, что интеллектуальная и образовательная планка в России понизится до того уровня, который выгоден самодержцу.

Взгляды Твена на Россию отличаются известной прямолинейностью, односторонностью, особенно в свете современных воззрений на отечественную историю, и должны быть рассмотрены в историческом контексте. В 1890-е гг. Твен общался с некоторыми русскими революционерами, пребывавшими в эмиграции, народниками, эсерами, непреклонными противниками царизма. Твен разделял их воззрения относительно необходимости если не насильственной смены царского режима, то глубокой демократизации жизни в России; одним из актов подобной демократизации явился Манифест 1905 г., который Твен еще застал.

В октябре 1890 г. он написал пространное письмо С.М. Степняку - Кравчинскому (1851-1895), русскому писателю и революционеру- народнику, долгое время находившемуся в эмиграции в Англии, где тот издавал журнал «Свободная Россия». Степняк пригласил Твена выступить на страницах журнала. В 1891 г. Степняк приехал в Америку с целью организации Общества друзей русской революции, читал лекции, собирал средства, информировал о событиях, происходивших в России. В письме Твен безоговорочно солидаризируется с выступлениями противников режима, обрекающего народ на «безысходную нищету». Твен убежден, что «опрокинуть русский трон лучше всего было бы революцией», но поскольку устроить революцию невозможно, то следует прибегнуть к «динамиту». После этого трон останется вакантным. Цель — организовать республику, которая отвечает чаяниям народа, страдающего от тирании. Знаменательно, однако, что это письмо, выдержанное в самых резких выражениях по адресу царизма, Твен все же не решился отправить.

Получив от Степняка его книгу «Подпольная Россия», Твен пишет в апреле 1891 г. новое письмо ее автору. Человек эмоциональный, всегда ценивший высокие порывы души, Твен нашел взволнованные слова в адрес тех, кто, как он полагал, пошел по стезе мученичества, желая блага народу: «Я прочитал “Подпольную Россию” от начала и до конца с глубоким, жгучим интересом. Какое величие души! Я думаю, что только жестокий русский деспотизм мог породить таких людей! По доброй воле пойти на жизнь, полную лишений, и, в конце концов, на смерть только ради других, такого мученичества, я думаю, не знала ни одна страна, кроме России. История изобилует мучениками, но кроме русских, я не знаю таких, которые совсем ничего не получили бы взамен».

Видимо, здесь впервые осенила Твена идея мученичества, самопожертвования, героического деяния. А это стало одним из толчков, побудивших в начале 1890-х гг. начать непосредственную работу над книгой о Жанне д’Арк.

Между тем резкое неприятие Твеном царизма углублялось. Это нашло выражение в памфлете «Монолог царя», который был опубликован в 1905 г., в разгар революционных событий в России. До этого Твен не раз выражал нетерпение по поводу того, что русские медлят с активным выступлением против своих притеснителей.

Свидетельство интереса Твена к России — его рассказ «Просроченный паспорт» 1902 г. Твен следил за событиями Русско-японской войны 1904—1905 гг. Когда в 1905 г. в Портсмуте при участии американского президента Т. Рузвельта был заключен мир между странами, Твен не был этому рад. Он полагал, что тем самым было отсрочено падение царизма. В известном рассказе «Пришествие капитана Стормфилда на небеса» загробный мир предстает в виде авторитарного государства. Это «Россия, только еще хуже».

Твен и Горький. В отличие от многих своих современников, таких как Генри Джеймс, У.Д. Хоуэлле, С. Крейн, Драйзер, живо отозвавшихся на огромный успех русских классиков в США, сначала Тургенева, позднее Толстого и Достоевского, на рубеже веков — Чехова и Горького, — Твен прошел мимо этого важнейшего культурного явления. Его знания европейской литературы не были основательными и всесторонними; он нередко предпочитал беллетристике исторические и публицистические книги. Тем не менее, знаменательной страницей русско-американских литературных отношений стала памятная встреча Твена и Горького. Она произошла в 1906 г. в Нью- Йорке, на банкете, устроенном в честь Горького, который приехал в США, в частности, для сбора средств в пользу русской революции. Эта цель была близка и понятна Твену. Сохранился хрестоматийный снимок, увековечивший двух писателей. Йзвестна словесная зарисовка Твена, набросанная Горьким: «У него на крупном черепе великолепные волосы — какие-то буйные языки белого холодного огня. Из-под тяжелых всегда полуопущенных век виден умный и острый блеск серых глаз, но когда они взглянут прямо в твое лицо, чувствуешь, что все морщины в нем измерены и навсегда останутся в памяти этого человека». Твен на банкете выразил солидарность с русским народом, страдающим под гнетом царизма. Но насильственные методы русских революционеров Твен не одобрял.

Однако когда вскоре после приезда Горького в США американская пресса развязала против него обличительную компанию, поскольку писатель был вместе с М.Ф. Андреевой, не являющейся его официальной женой, в этот момент Твен промолчал. Обычно в отечественном твеноведении это молчание Твена (полагавшего, что Горький совершил опрометчивый поступок) рассматривалось как дефицит гражданского мужества автора «Гека Финна». Однако дело обстояло несколько сложнее. Он не просто играл роль респектабельного джентльмена, «национального достояния», каковым стал к началу 1900-х гг. Примерный семьянин, Твен был искренне убежден в сакраментальности института брака и неприемлемости интимных отношений вне брачных уз. Только что он пережил смерть дочери, потом жены Оливии (1903), а позднее второй дочери Джин (1909). Мы уже отмечали отсутствие (за несколькими исключениями) супружеской, серьезной любовной тематики в его произведениях. Этот эпизод, однако, не охладил симпатий Горького к Твену, которого он высоко ценил как художника слова.

Было немало общего в биографиях двух писателей, выходцев из самых глубин народной жизни. Их сближали и совпадения в судьбах: для обоих «университетами» были скитания по США и России. И то сильное автобиографическое начало, которое присутствует в их книгах. Горький был связан с великой рекой России — Волгой, Твен — с великой рекой Миссисипи.

Известны крылатые слова Достоевского о том, что русская литературы вышла из «Шинели» Гоголя. Эрнест Хемингуэй определил значение писателя во многом сходной формулой: «Вся американская литература вышла из одной книги “Гекльберри Финна” Марка Твена». О том, что с Твеном и Уитменом появилась «подлинно самобытная амерканская литература», писал Фолкнер.

Твен скончался весной 1910 г. (в этом году мы потеряли и нашего национального гения — Толстого). А. Куприн отозвался на это заметкой «Умер смех», очень точной по мысли, увидев у писателя «великую улыбку мудрости». Вот эта живая, глубокая оценка: «...У Твена, у этого настоящего потомка англосаксонской расы, было многое от Диккенса, так же как у Диккенса — от Шекспира и Стерна. Точное, здоровое и прилежное наблюдение жизни, мужественное сердце, спокойная любовь к родине — и рядом с нею широкая всечело- вечность, свободное понимание прелести шутки, порою — простонародная грубоватость, чисто мужская покровительственная нежность к детям и женщинам, легкое преувеличение в сторону лирического и трогательного и чрезмерное — в сторону смешного и порочного, а в глубине — неистощимая любовь к человеку...»

После смерти «короля смеха» началось освоение его архива, его обширного наследия. И работа эта заняла едва ли не целое столетие. Оказалось, что прославленный писатель, этот, казалось бы, баловень судьбы, многое писал «в стол», не решаясь публиковать при жизни. Свою «Автобиографию» диктовал «из могилы», включая в нее немало неприятного, горестного, относительно и своей страны, и соотечественников. Не утихали и споры вокруг его творчества на родине писателя. Что до советской твенианы, весьма обширной, то в советскую эпоху на первый план выдвигались социально-критические мотивы Твена. Писатель был весьма удобен для ведения антиамериканских идеологических кампаний, благо у Твена имелось немало расхожих «обличительных» цитат. Но на самом деле Твен был твердо привержен коренным принципам американской демократии, которая позволяла свободу самой острой критики, ибо последняя имела целью ее совершенствование, «преодоления недостатков и прогрессивное движение вперед».

В целом же история твенианы, американской и российской, сама по себе представляет интересную историко-литературную проблему.

Российские писатели о Твене. Автор двух великих книг о подростках Томе Сойере и Геке Финне, ставших духовными спутниками поколений, вызывал у читателей и писателей неизменно теплое чувство. Может быть, с его книгами связывалось наше раннее представление об Америке и ее людях. Объяснение его популярности, славы, неповторимости содержится во многих оценках и характеристиках Твена, которые мы находим у его российских коллег. Уместно привести некоторые из них

Корней Чуковский, критик, переводчик, большой друг американской словесности, пишет: «Твен не то чтобы “знал Америку”», не то чтобы “изучил Америку”, он впитал Америку в себя, и жизнь его была "самая американская" и творчество его было “самое американское” изо всех.

...Марк Твен — первое полнейшее порождение американской культуры, совершеннейший ее выразитель. Вся духовная сила Твена была в сверхъестественном необычайном слиянии со своим народом».

Аркадий Аверченко, юморист:

«Это был один из десятка-другого людей на земном шаре с простым здравым смыслом. Этот здравый смысл, как дорогой алмаз, сияет и сверкает в любой маленькой вещице веселого Твена, и чем больше разглядываешь, переворачиваешь эту драгоценную вещицу, тем больше сияет она здравым смыслом... Твен подходит к каждому вопросу с самой простой, единственно верной стороны...

И если эта сторона силой его юмористического таланта доводилась до забавной карикатуры, до абсурда, произведение получало такую необыкновенную выпуклость, такую мощь, что навсегда врезывалось в память читателя».

Вера Инбер, поэтесса:

«Читая Твена, русский читатель неизбежно вспомнит другого великого писателя, нашу гордость — Максима Горького, так же неразрывно связанного с Волгой, как Марк Твен с Миссисипи.

Как ни различны творческие манеры этих двух художников, многое роднит их. Их роднит широчайший и глубочайший поток жизненных наблюдений, общность биографий, столь богатых профессиями. И — самое главное — величайшая любовь к труду. Стоит лишь вспомнить, как тщательно и любовно описывает Марк Твен штурманское ремесло, и сравнить с этим описание хотя бы пекарного дела в... рассказе “Двадцать шесть и одна”.

Наш Горький считал, что нет ничего на свете более волнующего, грандиозного и вызывающего восхищение, чем труд. Эта же самая нота звучит и у американца Марка Твена».

Виктор Шкловский, критик, литературовед:

«Мы любим Марка Твена за то, что от него узнали, что человеческие сердца похожи друг на друга, что ненависть народов друг к другу искусственна, что расовая теория придумана, и Гек Финн уже давно знал, какая это злая ложь.

Мы верим в человеческую совесть, которую нельзя обмануть. Про эту совесть знали два американских мальчика: Том Сойер и Гек Финн, а знает американский народ».

Но конечно, Твен всегда близок и дорог нам своей неиссякаемой фантазией, гуманностью и тем неподражаемым чувством юмора, которое отличает «короля смеха». Ведь, именно ему принадлежит всемирно прославленная крылатая фраза: «Слухи о моей смерти преувеличены!»

  • [1] Об общей концепции его творчества в свете русско-американских связейсм.: Гиленсон Б.А. Марк Твен: судьба «Короля смеха». М.: Изд-во МГПУ, 2007.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >