«ПЕССИМИСТИЧЕСКИЕ» (НЕГАТИВНЫЕ) ДОКТРИНЫ

Одной из самых древних познавательных программ подобного рода является скептицизм (от греч. skeptikos — рассматривающий, познающий), восходящий еще к античной философской традиции. Сущность скептицизма состоит в отрицании возможности достижения истинного знания и в признании того, что относительно любого суждения можно высказать прямо ему противоположное и ничуть не менее обоснованное.

Истоки античного скептицизма можно найти уже у Горгия и Ксе- ниада Коринфского. Последний, по свидетельству Секста Эмпирика, утверждал, что «нет ничего истинного в смысле отличия от лжи, но все ложно, а потому непостижимо»'. Однако как самостоятельная философская школа, сконцентрированная на гносеологической проблематике, скептицизм складывается в трудах Пиррона на рубеже IV—III вв. до н.э. «Основное положение скептицизма в том, — писал, [1]

выявляя его сущность, Г.Г. Шпет, — что против всякого положения можно выставить другое, равное ему... так что ни одно из положений не оказывается более достоверным... что приводит скептика к воздержанию от суждений и к безмятежности»[2]. Если все суждения проблематичны и истина недостижима в принципе, то скептик действительно должен был бы воздерживаться от всяких суждений, ибо против его пессимистической оценки возможностей познавательной деятельности могут быть приведены его же собственные теоретические аргументы. Однако трудно найти в истории философской мысли писателей более усердных, чем скептики, начиная с того же Секста Эмпирика и кончая Д. Юмом.

Рациональным источником скептической установки сознания являются антидогматизм и борьба с ложными авторитетами. Однако надо разделять последовательную скептическую позицию в духе Юма и методологическое сомнение Р. Декарта. Для первого скептицизм есть общая гносеологическая и даже мировоззренческая установка, в конечном итоге малопродуктивная. Дело в том, что последовательный скептицизм неизбежно приводит к гносеологическому и моральному релятивизму (тезис «все относительно»), к той безосновности и в мысли и в жизни, которые исключают цельность и осмысленность человеческого бытия. Для второго принцип сомнения есть только путь к обретению твердых гносеологических и мировоззренческих оснований философствования. Сомневаться ради самого сомнения и сомневаться ради обретения истинной почвы под ногами — вещи совершенно разные. Скептицизм хорош лишь как элемент философского мышления, как критическая ипостась разума, ничего не склонного принимать на веру.

Любопытно, что последовательный скептицизм не только в познании, но и в жизни нередко является следствием глубокого разочарования в каких-то идеях. Недаром говорят, что узколобый догматик — часто лишь уверовавший скептик, а скептик — разочаровавшийся догматик. Догматизм и скептицизм, как две тупиковые гносеологических крайности, всегда подпитывают друг друга, образуя замкнутый круг, обрекающий философскую мысль на метафизическое бесплодие. Недаром Гегель квалифицировал скептицизм в качестве критической ипостаси рассудочного, а отнюдь не разумного мышления.

Агностицизм (от греч. agnostos — непознаваемый) — позиция, отрицающая возможность познания сущности вещей и полагающая границы человеческому познанию. Иногда агностицизм понимают неверно — как позицию, отрицающую возможность познавательной деятельности вообще. Подобных учений в истории философии по-

просту нет, ибо такая установка в познании еще более двусмысленна, чем скептическая: само суждение «познание невозможно» опровергает его же. В классической форме агностическая установка выражена И. Кантом, утверждавшим, что мы можем познавать лишь явления (феномены) вещей, поскольку вещи всегда даны нам в формах человеческого опыта. Каковы же вещи сами по себе — вне этой субъективной данности — о том может знать лишь Господь Бог. Это для него процессы и вещи мира даны абсолютно непосредственно, в своей подлинной сущности. Для нас же они суждены навсегда остаться непознаваемыми вещами в себе (ноуменами), ибо их данность в виде феноменов всегда опосредована нашими априорными формами чувственного восприятия (пространство и время) и априорными категориями рассудка (представлениями о причинных связях, необходимости случайности и т.д.). Проще говоря, мы никогда в познании мира не сможем «выпрыгнуть» за границы нашей человеческой субъективности, «вытянуть себя за волосы из болота», как легендарный барон Мюнхгаузен.

Заметим, что агностик не говорит о невозможности познания истины или о равноправии истинного суждения и его отрицания. Скептическая и агностическая установка — совсем не одно и то же. К примеру, Кант как раз и пытается с принципиально новых позиций, которые мы еще не раз будем упоминать, ответить на краеугольные теоретико-познавательные вопросы, типа того, как возможны доказательные истины математики и физики, но при этом отрицает возможность достижения истинного знания о сущности самих по себе вещей. Агностическая позиция — не произвольная выдумка философов. Она основывается на вполне реальных особенностях познавательного процесса:

  • • неустранимость из него субъективной человеческой составляющей даже в, казалось бы, самых точных и высокоабстрактных науках типа логики и математики;
  • • бесконечность процесса познания, когда то, что сегодня нам кажется существенным — завтра обнаруживает производный и феноменальный характер, ведь за познанной сущностью каждый раз открывается новая и более глубокая сущность.

Тем самым, подлинная суть вещей перманентно скрывается от нас и напоминает горизонт, каждый раз вновь удаляющийся при любых наших попытках приблизиться к нему. Агностицизм может принимать различные, в том числе и «мягкие», формы, входя в качестве элемента в состав вполне конструктивных теоретико-познавательных моделей, как у того же Канта — родоначальника трансцендентализма, о котором речь пойдет ниже. Религиозно-философский вариант агностической позиции можно обнаружить в работах

С.Л. Франка[3]. Подвергая критике утверждение И. Канта о жестком разделении в вещах явлений и сущности, он обнаруживает иные, более тонкие аспекты непостижимости Бога, мира и самого человека, включая его познавательную деятельность. Все сущее, по Франку, бесконечно в своих основах, а стало быть, в нем всегда для человека будет оставаться трансцендентная (от лат. transcendens — выходящая за пределы) «неисследимая темная глубина». Устремленность к познанию тайн мироздания и самого себя — это важнейшая характеристика человека.

В целом же жесткое разделение вещей в себе и явлений (феноменов и ноуменов), равно как и полагание границ человеческому познанию вряд ли оправданно. Еще Гегель, критикуя позицию Канта, тонко подметил, что любое установление границы подразумевает некоторое знание того, что за этой границей находится. В противном случае мы не смогли бы высказать суждения о ее наличии. Но, стало быть, в самом утверждении границы человеческого познания заключено ее решительное отрицание, ибо знание о собственном незнании (или ученое незнание, по выражению Николая Кузанского) есть важнейший стимул развития нашей познавательной деятельности и пе- реступания границ достигнутого знания.

Впоследствии Л. фон Витгенштейн резонно заявит: «О том, о чем невозможно говорить, о том следует молчать». В самом деле если в мире существует нечто, принципиально недоступное для нашего познания и выражения, то любой разговор о нем попросту лишен смысла. Следовательно, вопрос о границах познания резонно ставить лишь относительно каких-то определенных видов знания, научных методов или способностей человека. Но при этом каждая осознанная граница — лучший стимул для ее творческого преодоления. В этом плане человека правомерно назвать существом, нацеленным на преодоление познавательных границ, но при этом соблюдающим границы нравственные.

  • [1] Секст Эмпирик. Соч. В 2 т. Т. 1. — М., 1975. — С. 70.
  • [2] 2 Шпет Г.Г. Скептик и его душа // Философские науки. — 1991. — № 9.
  • [3] См. его работы «Предмет знания» и «Непостижимое», где эти моментыпрописаны с исчерпывающей полнотой. — Франк С.Л. Сочинения. — М.,1990. — Прим. авт.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >