ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНО-ЖИЗНЕУСТРОИТЕЛЬНОЕ ЗНАНИЕ И ПРИРОДА ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫХ КАТЕГОРИЙ

Вышесказанное заставляет нас обратиться еще к одной очень важной форме внерационального опыта, который может быть назван экзистенциально-жизнеустроительным. Для того чтобы разобраться в природе этого вида знания, целесообразно вернуться к анализу системообразующей «оси» сознания. Там основное внимание было уделено структурной характеристике основных этапов самосознания (телесному, социальному и нравственному «Я»); здесь же мы сосредоточимся на экзистенциально-процессуальных аспектах становления этой «оси» и особенно на ключевой «точке» в духовном развитии личности, которая была названа нравственным «Я».

Прежде всего отметим, что процесс жизнеустроения никогда не осуществляется актами «чистого сознания». Напротив — и это великолепно показал в своей неоконченной работе М.М. Бахтин[1], — он всегда разворачивается «в» и «через» конкретный жизненный поступок, каждый раз единственный и неповторимый, связанный с уникальным событием в мире. «Ось» жизнеустроения и самосознания представляет собой «сплошное поступление» по М.М. Бахтину1, как бы восходящую (или нисходящую) «лестницу», состоящую из волевых поступков-ступеней, формирующих вполне определенный личный облик человека.

Еще Гегель заметил, что сущность есть «прошлое бытия»[2] [3]. Впоследствии Ж.-П. Сартр будет вполне обоснованно доказывать, что сущностные черты человека — всегда плод его прошлых актов свободного самоопределения. Отметим лишь, что, по нашему мнению, личность не строит себя из ничего, и человек, по удачному выражению С.Л. Франка, «не есть своевольный хозяин собственной жизни»[4]. В нем всегда есть внутреннее «глубинное Я», включающее и его основные способности, и ценностные приоритеты, задающие общий вектор его самосозидания. Другое дело, что эти способности и приоритеты проявляются, шлифуются и преумножаются (или бездарно растрачиваются) лишь в неповторимых актах свободного экзистенциального выбора.

М.М. Бахтин прекрасно показывает, что к поступку, с одной стороны, не могут быть отнесены лишь наши физические действия в мире. Любой внутренний акт и состояние сознания — уже неповторимый свершившийся поступок, который мы не в силах ни отменить, ни изменить. С другой стороны, у культурного человека-творца всегда возникает соблазн отождествить жизненный поступок с каким-то предметно-смысловым результатом своей деятельности — художественным творением, научной теорией и т.д.

«Поступок расколот на объективное смысловое содержание и субъективный процесс свершения», — замечает в этой связи М.М. Бахтин[5] и категорически протестует против того, чтобы сводить живую поступающую деятельность «Я» к его культурно-смысловому рациональному творчеству, неважно — логико-понятийному или гуманитарному. «Все содержательно-смысловое бытие, — замечает выдающийся отечественный мыслитель, — как некоторая содержательная определенность, ценность, как... истина, добро, красота и пр. — все это только возможности, которые могут стать действительностью только в поступке... Изнутри самого смыслового содержания невозможен переход из возможности в единственную действительность»[6].

По нашему мнению, эту глубокую мысль М.М. Бахтина можно расшифровать следующим образом: процесс личностного жизнеу- строения есть особый интегральный тип деятельности и особый синтетическии — рационально-вперационалъпыи — тип знания, несводимый ни к понятийной, ни к гуманитарной разновидностям рационального познания, ни к внерациональному знанию, хотя он с ними связан и через них зачастую реализуется.

Произнося слово «личность», мы имеем в виду не столько знания, которые она приобрела посредством ratio или intuition, и не то, как она реализует их в искусстве, в профессиональной деятельности, при нравственной оценке или в социально-политической деятельности. Все это важно, но самое-то главное — какими конкретными индивидуальными качествами эта личность обладает. Самосозидание — это процесс построения самого себя через стяжание (и, естественно, познание) одних и избавления от других привычек, черт характера, эмоциональных реакций и т.д. Недаром в педагогике процесс воспитания отличают от содержательного образования.

Ясно, что процесс жизнеустроения может быть преимущественно направляемым извне на уровне телесного «Я»; может носить спонтанный и непоследовательный характер на уровне социального «Я», и лишь на уровне нравственного «Я» он приобретает сознательноцелевой характер, связанный со стяжанием положительных качеств и состояний сознания (честность, спокойствие, мужество и т.д.) и избавлением от отрицательных качеств (малодушие, сомнение, раздражительность и т.д.).

Знаменательно, что можно быть изощренным интеллектуалом, прекрасно рассуждать о природе добра и зла, даже обладать даром тонкой оценки своих и чужих поступков «задним числом», но при этом совершать недостойные действия, сомневаться и ошибаться в актах повседневного жизненного выбора. Можно быть выдающимся гуманитарным творцом, иметь в сознании вроде бы твердые жизненные идеалы, но одновременно быть черствым и бессердечным человеком и никак практически не преобразовывать себя. И наоборот: можно ничего не создавать в культурно-смысловом плане, ничего не читать по проблемам добра и зла (даже вообще не уметь читать!), но при этом быть подлинно нравственно-жизнеустрояющимся человеком, обладающим развитым разумом сердца, как Матрена из солже- ницынского рассказа «Матренин двор».

Любопытно, что «логика» стяжания личных качеств в процессах самосозидания определяется своими собственными категориями, которые можно назвать категориями душевной жизни (или экзистен- циалами в привычной европейской терминологии). Они также имеют бинарную природу, но их отношения отличаются и от отношений между логическими, и от отношений между ценностными категориями. Именно в умении расставлять правильные акценты во взаимоотношениях экзистенциалов (четко различать или, наоборот, синтезировать их), причем каждый раз в уникальной жизненной ситуации, — и состоит дар подлинной мудрости, основанной на разуме сердца.

Ясно, что тема специфичности категорий душевной жизни не нова. Она разрабатывалась и С. Кьеркегором, и М. Шелером, и П.А. Флоренским и т.д. Целостная разработка этой проблемы (в той мере, в какой она вообще доступна философии!) — дело будущего, поэтому мы ограничимся обзором лишь некоторых основных экзи- стенциалов.

Сущностная черта жизненной мудрости состоит в том, чтобы:

  • • объединять кажущиеся несовместимыми качества и психические состояния, ведущие нас «вверх» по лестнице совершенствования; но при этом
  • • четко распознавать принципиальную противоположность, контрарную несовместимость вроде бы одинаковых нравственнопсихологических модальностей и делать четкий выбор между ними.

Иными словами, в функционировании экзистенциалов всегда присутствуют черты и логических (симметричность категорий, роль их опосредствования), и ценностных категорий (наличие «низа» и «верха», необходимость категориального выбора). Начнем с той ипостаси жизнеустроительной мудрости, которая заключается в умении обнаружить несовместимость, взаимоисключающую противоположность нравственных качеств и состояний сознания, которые, на первый взгляд, почти не различаются между собой, а потому сплошь и рядом отождествляются в обыденной жизни. Но это воистину «дьявольские отождествления», словно сам дьявол нашептывает нам на ухо не делать слишком больших различий между чувством неудовлетворенности и сомнением, между раздражением и праведным негодованием, между страхом и трепетом.

Сомнение и неудовлетворенность

Сомнение и его крайняя форма — скепсис — всегда являются изнанкой догматизма, о чем мы уже упоминали. Скептик — часто разуверившийся догматик и, наоборот, догматик — зачастую уверовавший скептик. Но оба — и скептик, и догматик — пребывают в бессознательном подчинении у чужого суетного мнения. Они воистину жертвы co-мнения и не ведают co-знания. Отсюда абстрактное отрицание скептика и абстрактное утверждение догматика, лишенные лично продуманных и прочувствованных основ, всегда шатаются и колеблются, обрекая своего носителя на хождение по замкнутому кругу чужих взглядов и ценностей.

Духовно прибывает лишь неудовлетворенное сознание. Чуждое циничному скепсису и самодовольному догматизму оно жаждет творческого обогащения и достижения истинного co-знания с другими «Я», удостоверенных посредством непредвзятых теоретических аргументов и личным ведением сердца. Неудовлетворенность предвещает углубление и расширение ранее продуманных и принятых основ, разворачивает спираль духовного восхождения человека.

Раздражение и негодование

Негодование духа, восстающего против зла и несправедливости, свидетельствует о наличии прочного нравственного стержня. При этом праведно негодующий не испытывает чувства личной ненависти к носителю зла и, скорее, сострадает заблудшему. Исаак Сирин выразил это в чеканной фразе: «Люби грешников, но ненавидь дела их».

Вопреки чувству негодования раздражение эгоистично и выражает состояние внутренней неуверенности и неправоты. Раздражаются зачастую на самих себя, на свои собственные недостатки и слабости, в которых стыдно признаться и которые бессознательно проецируются вовне, на другого, часто безвинного человека.

Раздражение бескультурно, оно оскорбляет и унижает чужое достоинство. Негодование духа никогда не оскорбляет личности другого человека, ибо слишком уважает свою собственную правоту, превосходящую любую самость.

Страх и трепет

Трепет — благоговение перед высшим; страх — смятение перед низшими силами. Трепет — предчувствие близости идеала, любовь и доверие к нему. Страх — смирение перед всесилием зла. Трепещут подлинно верующие и восходящие; боятся сомневающиеся и не ведающие путеводных звезд духа.

Смирение и самоуничижение

Смирение — ясное осознание своей сегодняшней ограниченности, но одновременно и бесконечности горизонтов совершенствования; горение через обуздание гордыни. Самоуничижение — неверие в свои силы и возможности; оборотная сторона гипертрофированной самости. С-мирение — любовное принятие мира в сердце и со-гласие с ним; самоуничижение — уничтожение связей и с миром, и с собственным сверхсознательным потенциалом духа.

Вместимость и всеядность

Вместимость — критерий широты сознания, умение покрыть отрицание синтетическим утверждением; всеядность — набор несовместимых идей и ценностей. Вместимость — способность упорядочить различное вокруг единого стержня; всеядность — сваливание в кучу всего и вся. Вместимость уравновешенна и гармонична; всеядность судорожна и хаотична.

Чем отчетливее в своем повседневном бытии распознает человек нравственные полярности, подобные приведенным, и чем определеннее совершает он свой моральный выбор — тем большей широтой и утонченностью отличается его сознание и тем выше находится он на лестнице духовного совершенствования.

Однако подлинная мудрость есть не только дар распознавания и, тем самым, преодоления «дьявольских отождествлений», но и умение избегать «дьявольских противоположений». Здесь, напротив, «дьявол» словно подталкивает нас на бездумное и механическое про- тивополагание того, что на самом деле образует гармоничное диалектическое единство: свободное самоопределение и иерархическое служение; дерзание и терпение. Подобные противоположности не только не отрицают друг друга, но и требуют обязательного синтеза. Остановлюсь лишь на нескольких примерах.

Свободное самоопределение и иерархическое служение

Если у человека есть представление об иерархии духовных ценностей, есть идеалы и духовные авторитеты, которым он бескорыстно служит и которым беззаветно доверяет, то это не только не подрывает его автономии и свободы воли, но прямо их предполагает. Истинным ценностям может служить только свободный человек, поскольку истинные ценности на то и истинные, чтобы не нуждаться в рабском поклонении и принятии из-под палки. Истинная иерархия — иерархия добровольного и бескорыстного сотрудничества ради общего блага. Это естественная иерархия со-знающих и восходящих сознаний.

Ложная иерархия, наоборот, основана на эгоизме, лжи и страхе. В ней не служат высшему, а господствуют во имя удовлетворения низших страстей и влечений. Это иерархия рабов и господ. Господин жаждет рабского себе поклонения и насилует чужую волю. Соответственно, раб не служит, а раболепствует; не свободно вверяет себя высшему руководству, а позволяет другому владеть своей волей.

Дерзание и терпение

Стремление к высшему подразумевает мудрое терпение и отказ от иллюзии достижения цели одним скачком. С другой стороны, терпение — сестра мудрого дерзания: умение не отчаиваться и не падать духом при неудачах. Истинно дерзающий терпелив; истинная терпеливость — дар не растратить в неизбежных временных неудачах творческий потенциал духа.

Подвижность и равновесие

Духовная подвижность и неудовлетворенность созидательны лишь в том случае, когда человек способен сохранить психическое равновесие и спокойствие в непростых ситуациях, которыми изобилует жизнь. Истинное же равновесие — не равнодушие (это типичное «дьявольское» отождествление), а гармоничное напряжение всех творческих сил, духовная бдительность, соизмеримость и подвижность. У находящегося в духовном равновесии есть твердый внутренний стержень, не позволяющий подвижности превратиться в нравственную и жизненную бесхребетность. Лишь хранящий душевное равновесие восходит и совершенствуется, ибо является господином своих страстей.

Таким образом, противоположные качества и состояния сознания, подобные проанализированным, ни в коем случае нельзя разрывать и тем более противополагать друг другу. Понятно, что обретение творческих качеств сознания в одном случае — через противо- полагание, а в другом — путем объединения противоположностей легко осуществляется лишь на бумаге. Что же касается реальной судьбы конкретного человека, то слишком тонкими и подвижными оказываются грани между его положительными и отрицательными душевными качествами и состояниями сознания; порой они незаметно превращаются в свою собственную противоположность, например мужество — в жестокость, терпение — в пассивность, подвижность — в суетливость, а свободная воля — в низменное своеволие. Но, значит, самое напряженное поле борьбы пролегает не вовне, а внутри человеческого духа, и только разум сердца да жизненный опыт оказываются безошибочными проводниками по дебрям жизнеустроительных дилемм и коллизий. В конце концов, совершенно правы были древние греки, утверждавшие, что «все прекрасное трудно», и никакая истина (ни мирового, ни личного бытия) не достигается человеком без усилий.

Однако здесь-то и возникает главный теоретико-познавательный вопрос: а что, собственно, следует понимать под истиной, существует одна или много видов истины и чем истинное знание отличается от ложного?

  • [1] См.: Бахтин М.М. К философии поступка // Философия и социологиянауки и техники. Ежегодник 1984-1985 гг. — М., 1986.
  • [2] Бахтин М.М. К философии поступка. — С. 83.
  • [3] Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики. — М.,1975. - С. 264-265.
  • [4] Франк С.Л. Духовные основы общества. — М., 1992. — С. 35.
  • [5] Бахтин М.М. К философии поступка. — С. 97.
  • [6] Там же. — С. 114.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >