Культуроспецифичность риторического идеала. Примеры различий речевых идеалов в логосферах разных культур

В различных обществах и культурах мы замечаем разительные отличия во всех сферах речевого общения.

Политика. Представьте себе, что тексты материалов съездов КПСС должен был бы читать западноевропейский или американский читатель. «Озвученные» как устные доклады с высоких трибун, они и соотечественнику со слуха были непонятны, а уж восприятие этих материалов представителем иной культуры вообще вряд ли вообразимо. Вспомните также о скандальном случае, когда Н.С. Хрущев, выступая в США с трибуны ООН, снял ботинок и стал стучать им по трибуне (в дальнейшем появилось даже специальное выражение «башмачная дипломатия»).

Академическая речь. Отечественные монографии «периода застоя» в гуманитарных областях знания воспринимались зарубежным научным сообществом как невыносимо скучные (чаще не воспринимались вовсе).

Особенно ясны различия в сферах делового, обиходно-бытового общения, торговли и услуг, поэтому для ясности нужно привести примеры из этих коммуникативных областей.

Деловое общение. Известно, что русские бизнесмены воспринимаются японскими как агрессивные, чрезмерно «решительные». Особенное недоумение японцев вызывает желание русских получить ясно выраженный и четко сформулированный ответ типа «да» или «нет», что в японском деловом общении редко допустимо. Со своей стороны русские бизнесмены воспринимаются американцами как нерешительные, уклоняющиеся в сторону от дела и обсуждаемой проблемы, подозрительно уклончивые, а значит, небезопасные партнеры.

Торговля. При покупке ковра в частном магазине мой спутник- англичанин был страшно огорчен. Он купил коврик, вышел из магазина и выглядел так, что мне пришлось предложить: давайте отдадим вещь обратно, если она вам не нравится.

  • — Нравится, — ответил мой друг, чуть не плача.
  • — В чем же дело? — спросила я, так как ничего необычного, с моей точки зрения, в процессе выбора и покупки ковра не наблюдалось. Продавец был вежлив, и все происходило, как мне казалось, как нельзя лучше.
  • — Никогда не думал, что я могу производить на людей такое ужасное впечатление, — сказал мой друг. — Этот продавец был настолько враждебен, так агрессивен, что я совсем расстроился. Это выводит человека из себя!

Этот случай произошел в самом начале 90-х, но и позже ситуация не изменилась, несмотря на иную подготовку продавцов-консуль- тантов: лишь немногие из них действительно профессионально работают с покупателем [28].

Описаны и многочисленные случаи нарушения понимания между носителями разных культур внутри одной страны, например в США. Скажем, официантка-индианка из одного североамериканского племени воспринималась американцами-клиентами как невежливая и даже враждебная. Она была так неулыбчива и немногословна, что вызывала многочисленные нарекания. Сородичи же принимали ее речь и поведение как вполне естественные и дружелюбные. Множество случаев нарушения понимания той же природы помнит каждый из нас из личного опыта, но, к сожалению, не всегда осознает как результаты различий речевого идеала и поведения при кросс-культурном общении. Для преподавателя, работающего с носителями иностранных языков (и соответственно иных культур), насущная необходимость — узнать, чего ждут от него и как представляют себе сам феномен лекции и академической беседы его студенты! Единственный реальный и легкий способ сделать это — собственное наблюдение инокультурных образцов академического речевого поведения (лекции, семинара, беседы) с опорой на модели анализа поведения, описанные далее в этой книге.

Повседневное общение в семье. Здесь описанных нарушений понимания еще больше. Так, жене-немке, совершившей нечто, с точки зрения ее мужа-японца, предосудительное, муж задал вопрос: «Зачем ты это сделала?» Женщина с присущей немцам обстоятельностью честно и подробно описала причины своего поступка. Если до этого муж был просто недоволен, то после ответа жены он впал в настоящую ярость. В японской культуре такой ответ означает прямой агрессивный вызов мужу: жена должна была промолчать и не начинать говорить до тех пор, пока не получит прощения.

Итак, риторические идеалы различных культур обнаруживают более или менее отчетливое своеобразие. Вместе с тем очевидно, что иногда между ними наблюдаются поразительно сходные черты. Рассмотрим примеры.

Достоверно известно, что традиционный облик послания — письма, адресованного другу или родственнику, в русской и, скажем, в английской культуре различен. Для русского письма характерно начало, содержащее вопросы о здоровье и не просто обстоятельное, но даже несколько жалостливое описание собственного самочувствия. В английской культуре этого нет. А.Б. Ковельман, анализируя тексты писем в Египте времен Птолемеев, отмечает: «Со II в. н.э.

в письма проникают сюжеты абсолютно нехозяйственные. Речь все чаще идет о физическом и психическом состоянии корреспондентов, прежде всего о болезни и смерти... Все это — неудивительно. Как отметил Э. Ауэрбах, «“христианской антропологии с самого начала было свойственно подчеркивать в человеке все, что в нем подвержено страданиям, все преходящее в нем”...» С болезнью стали считаться, она превратилась в предлог, отговорку, повод... Затем и писали друзьям и родным, чтобы сообщить о своей немощи, попросить содействия, сочувствия, участия» [10, с. 145].

Педагогика. Учеными США (Дж. Гамперц, М. Сэвилль-Труак, Д. Таннен и др.) с 70—80-х гг. XX в. изучаются и описываются различия речевого поведения преподавателя и учеников, в частности исследуются стратегии ведения рассказа (нарративные стратегии) детьми из белых семей, индейцев, афроамериканцев. Преподава- тели-белые получают строгие рекомендации не требовать такой стратегии рассказывания, которая естественна для белого американца, от детей — носителей афроамериканской или индейской культуры. Белые дети строят рассказ о проведенном уик-энде как последовательное описание событий, линейно расположенных во времени, или организуют материал рассказа по степени значимости событий. Афроамериканские дети строят рассказ на ту же тему иначе: его структура ассоциативна — напоминает круги, расходящиеся по воде от брошенного камня, и образуется расширяющимися кругами ассоциаций, причем нередки «перескоки» с одного предмета речи на другой именно по ассоциации. Индейские дети не рассказывают, а повествуют: их рассказ — это миф, краткая сказка, образное представление целостной картины мира. Нарушения понимания между учителем и учениками при таких серьезных различиях нарративных стратегий очень важны: они сказываются на оценках и самооценках учеников, на эффективности обучения, в конечном итоге — на всей школьной жизни. Точно так же серьезны и нарушения понимания в общении вузовского лектора и студента, если традиционная вузовская педагогика основана на книжно-письменной культуре, а студенты — уже носители культуры аудиовизуальной. Что же делать? Ответу на этот вопрос посвящена вторая глава книги.

Особенности русского речевого идеала определены тем, что он, как ни странно, до сих пор сохраняет древние отечественные традиции, даже такие, как раннехристианская идея о ценности и значимости страдания, усвоенная восточнохристианской церковью. Именно эта идея до сих пор обнаруживает себя, в частности, в традиционной тематике и форме изложения в дружеском и родственном письме. По поводу значимости страдания и его уравновешенности радостью в русской культуре сравните, например, рассуждения Евг. Трубецкого в лекции «Умозрение в красках: Вопрос о смысле жизни в древнерусской религиозной живописи» [36]. Особенности писем и традиционных русских бесед при встрече с родными, близкими, друзьями как бы иллюстрируют евангельскую фразу: душа моя скорбит смертельно... Черты древнерусского речевого идеала, в котором высокий статус имели такие раннехристианские этические ценности, как кротость, скромность, смирение, до сих пор проявляются в типичной речевой реакции наших соотечественников на комплимент. Пример: «Какое у вас красивое платье! Как оно вам к лицу!» Типичный ответ англичанки: «Oh, really! Thank you. I’m so glad you like it». («Правда? Спасибо. Я так рада, что оно вам нравится»). Ответ нашей соотечественницы: «Ну что вы! Оно совсем старое!» (Или: «Ах, подумаешь, ничего особенного»). Это риторическая фигура meiosis — нарочитое самоуничижение, демонстрация скромности, нежелания быть объектом прямой похвалы.

В педагогическом и академическом общении должно сохранять традиционную скромность, нежелание навязывать свое мнение, нравственный императив, обосновывать его, невозможность допустить оскорбительные или даже обидные высказывания ни по отношению к студентам, ни по отношению к коллегам — интеллигентность в профессиональном и глубоко личностном смысле слова. Несмотря на проникновение риторического идеала СМИ и в педагогическое общение, долг русского преподавателя — допускать это лишь в необходимых аспектах и в строго определенных целях, храня традиционный академический — «профессорский» идеал для современного и всех будущих поколений студентов. Для этого существуют специальные риторические формулы публичной речи. Об оптимальном речевом поведении преподавателя и о новых чертах педагогического риторического идеала наших дней подробно расскажем в следующих главах книги.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >