Контрольные вопросы

  • 1. В чем особенности лекции как жанра педагогического красноречия (педагогической риторики)?
  • 2. Какое значение имеет понимание категории «риторический идеал» для лекторской деятельности преподавателя вуза?
  • 3. Каковы основы типологии педагогико-риторического идеала?
  • 4. Как определить эффективность прочитанной лекции, опираясь на категорию эффективности речевого общения?
  • 5. Почему лекция остается высшим и основным жанром педагогической речи в вузе? Как вы видите перспективы ее развития?

Задания

Что же все-таки в процессе непосредственного лекционного общения передается? Что воспринимается? Лучший ответ находим в размышлениях и наблюдениях учителя автора учебного пособия, русского преподавателя, философа и филолога Алексея Федоровича Лосева. Сделаем именно его тексты предметом нашего внимания.

1. В письме жене Валентине Михайловне на Арбат из Куйбышева, куда Лосев, уже 45-летний ученый, приехал для чтения курса в пединституте, 16 декабря 1938 г. в 2 часа дня он пишет:

«И хочется скорее кончить чтение лекций, и не хочется. Работенка вышла дельная, жизненная. Народ — сырой, прямодушный, хочет учиться и любит знания. Слушают со вниманием, с любовью, даже с увлечением. Общаясь с ними, и сам становишься моложе, сильнее, лучше чувствуешь красоту, поэзию, знание, культуру, жизнь живой души. Иной раз замечаю в себе загубленного оратора, даже загубленного актера, которому природа дала некоторые способности, но сама же и не дала ничему развиться.

Иной раз вижу, как головы, склонившиеся над записью лекции, начинают подниматься от стола и бумаги, как глаза начинают впиваться в меня и вся аудитория в сто человек превращается в слух, в какое-то внутреннее горение, в ту замечательную тишину, которую знает только лектор в своей аудитории, когда вся она наполяется какими-то флюидами, трепетно проникающими от одной души к другой. Мне кажется, что я уже слышу, как у моих слушателей начинает биться сердце; и они уже не записывают (записи ведь ничто в сравнении с самой истиной и самой красотой!), но как-то впитывают, вдыхают то, что говоришь... Начали понемногу сдавать курс по частям. Я им сам это предложил под видом трудности усвоения такой массы имен и произведений, а на самом деле — ради последовательности усвоения курса. Отвечают большею частью весьма хорошо. Иной раз видишь, как студент сам с любовью проштудировал Гомера, Эсхила, Софокла, Эврипида, как с любовью шел на зачет, как рад и он, и ты сам, как ставишь ему «отлично», и все это — так просто, легко, улыбчиво, весело, мудро. Он ушел от меня зараженный на всю жизнь красотой и искусством, а я пошел от него в свою пустую комнату с сознанием, что и я для чего- то нужен людям, что и я человек, а не сволочь, не падаль подзаборная» [18, с. 480-571].

2. Второй и третий фрагменты для анализа — из писем А. Лосева жене на Арбат, на этот раз из Чебоксар. Начало чтения курса лекций в незнакомой и неподготовленной аудитории — гениальный преподаватель — результат:

«Аудитория состоит из 83 человек, и большая часть — чуваши. Никак не доберешься до их души. Какие-то мрачные, сухие, несмешливые... Очень медленно удается ломать лед студенческого отношения ко мне. Когда шутишь или рассказываешь смешной миф, не смеются, а деловым образом записывают. Боятся подойти и спросить. А когда кто осмелится и подойдет, то сразу окружают несколько человек и слушают, разиня рот. При моем входе в аудиторию все встают и громко рявкают: «Здрас!». Потом моментально устанавливается тишина и стоит до конца лекции. Только сегодня (а читаю я уж четвертый день) я стал замечать улыбки, смешки и какое-то оживление в аудитории. Также, при всей тишине, не устанавливается той романтически восторженной тишины в аудитории, о которой я писал тебе из Куйбышева. Студенты — очень старательные, внимательные, деловые. Но, по-видимому, они слишком удручены вообще учебой и вообще тем, что им приходится осваивать культуру. Поэтому в их восприятиях нет еще тонкости, ажура, а есть пока мрачная учеба и преодоление национальной косности и отсталости. Не знаю уж, удастся ли мне их приобщить к творческой игре в науке и в искусстве. Сегодня эти темные физиономии впервые заулыбались как-то по-новому. Может быть, и удастся что-нибудь сделать» (20 апр. 1939 г.) [18, с. 480-571].

3. Сравните с этим описание того, что произошло с той же аудиторией к концу этого курса лекций (вопросы к текстам те же — см. формулировку заданий перед текстами). Из Чебоксар на Арбат 9 мая 1939 г. Лосев пишет:

«Сейчас кончил чтение античной литературы на 1 курсе, расколыхал аудиторию до того, что после окончания курса студенты произнесли благодарственную речь, в которой говорилось о «красоте колонн», о «живом мраморе» и пр. Речь была покрыта шумными аплодисментами. Я кратко отвечал» [18, с. 480-571].

4. Последний текст для анализа — последнее обращение великого философа к молодежи. Это предисловие к книге А.Ф. Лосева «Диалоги с Маликовым», построенной по образцу сократических диалогов Платона; Лосев недаром назвал это свое credo «Сокровище мыслящих». Вспомним слова из православной молитвы Святому Духу — «Сокровище благих». Прочитайте и обдумайте фрагмент этого предисловия: в нем вы найдете не только ответы на вопросы, помещенные ранее, но и на все новые вопросы: как любой из платоновских диалогов, так и жизнь большого ученого никогда не кончается точкой, ответом, разгадкой:

«Уходя в бездну истории и подводя итог, могу сказать, что самое интересное я видел в жизни. Самое ценное для меня — живой ум, живая мысль, такое мышление, от которого человек физически здоровеет и ободряется, психологически радуется и веселится, а ум ответно становится мудрым и простым одновременно.

Входя в аудиторию, я иной раз встречал сонное и как бы усталое выражение лиц у студентов, унылое и безрадостное ощущение, безотрадную скуку. Но когда я становился на кафедру и начинал говорить, я часто замечал, что лица у студентов становятся живее и бодрее, что у моих слушателей на унылом лице появляется вдруг знающая улыбка. В аудитории вместо мертвой тишины начинался какой-то творческий шумок, какое-то вдруг вспыхнувшее желание высказаться, поделиться, задать вопрос, появлялись задор и веселая мысль. Люди даже переставали записывать лекцию, откладывали в сторону перо и начинали смотреть на меня как на какого-то оракула и слушали не только ушами, но и всем своим духовным организмом.

Переход от незнания к знанию был для меня всегда предметом и тайного, и явного услаждения, будь то у других или у самого себя» [17, с. 20J.

Этот «переход от незнания к знанию» для познающего — как переход электронов в атоме с одного уровня на другой, и происходит он с выделением энергии. Эта тонкая и вместе с тем мощная энергетика и движет человека, по природе, как мы уже сказали, — существо не только и не столько «разумное» (Homo sapiens), сколько «понимающее», comprehendens. Однако у латинского глагола comprehendere — «понимать» — есть и другое значение — «хватать». Люди делятся на две категории: тех, кто «хватает», но не «понимает», и тех, кто «понимает», а не «хватает». Речь далее пойдет о том, как увеличить численность последней категории, подлинно человеческой и человечной.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >