Принцип цитатной реконструкции образа в мемуарах

"Воспоминания о Пушкине, Дельвиге, Глинке" А.П. Керн предваряет эпиграфом: "То зеркало лишь хорошо, которое верно отражает", декларируя тем самым установку на "верность", объективность отражения. Образы, созданные мемуаристкой, - своеобразное преломление действительности в авторском сознании, сформированном русской культурой первой трети XIX в. Основные идеи эпохи - идеи просвещения и гедонизма как проявление свободы личности - А.П. Керн в мемуарах формулирует так: "страсть общества к чтению и литературным занятиям" и "необыкновенная жажда удовольствий" [с. 63]. И если создававшиеся одновременно с мемуарами А.П. Керн "Былое и думы" А.И. Герцена - "отражение Истории в человеке", то воспоминания А.П. Керн - отражение Культуры романтизма в человеке этой эпохи. Изначально свойственная романтизму установка на жизнетворчество становится одним из принципов реконструкции образов в мемуарах А.П. Керн.

Дельвиг в воспоминаниях Керн предстаёт эпикурейцем, наслаждающимся жизнью. Это, на наш взгляд, обусловлено, с одной стороны, взятой Керн (в мемуарах) на себя ролью Клеопатры (о чем говорилось выше), а с другой стороны, - его поэтической маской, закрепившейся за ним не только в кругу его друзей, но и в критике этого периода. По нашим наблюдениям, все писавшие о Дельвиге так или иначе говорили о его лени (А.С. Пушкин, Е.А. Баратынский и др.). Сам поэт неустанно поддерживал репутацию ленивца. Так, в стихотворении "Бедный Дельвиг", датируемым между 1814 и 1817 годами, он писал о себе:

Один он с леностью живет,

Блажен своей судьбою,

Век свой о радости поет И незнаком с тоскою[1] [с. 107].

В 1818 г. в послании "К Илличевскому":

И рифму к рифме приплетаю,

Лениво глядя за пером [с. 135].

И через 10 лет "КП***":

И расходились на шесть дней:

Я - снова к лени, ты - к заботам [с. 180].

И даже в стихотворении "В альбом П. А. Спа-кой" Дельвиг не изменяет себе:

Готов свечу пред образом поставить И перед ним день целый пролежать [с. 180].

Писал о лени Дельвига и Пушкин - в шуточных посланиях к другу, всерьёз же относя его к "золотому веку": "В веке железном, скажи, кто золотой угадал? "

Пушкин связывал "лень" как мировоззренческую категорию с древней эпохой, характеризовавшейся гармоничными отношениями человека с миром. Вслед за Пушкиным, как бы цитируя его, А.П. Керн выстраивает образ Дельвига - поэта-эпикурейца. С эпикурейством неразрывно связано понятие пира, праздника, и реконструкция образа Дельвига в мемуарах осуществляется, на наш взгляд, в форме развертывания эпикурейской метафоры "праздник жизни"[2].

Праздник, естественно, ассоциируется с многолюдством, и А.П. Керн начинает с описания отношений Дельвига с окружащими: "Он умел счастливить всех, имевших к нему доступ" [с. 64], "мы никогда не видали Дельвига скучным или неприязненным к кому-либо"; "Дельвиг любил доставлять другим удовольствия и мастер был устраивать их и изобретать" [с. 65]; "в его поэтической душе была какая-то детская ясность, сообщавшая собеседникам чувство счастия, которым проникнут был сам поэт" [с. 66]. Мемуарное повествование о Дельвиге организовано лейтмотивами "счастья", "детскости", "удовольствия", противопоставленными "скуке", неприязни".

Будучи какое-то время (1828-1830 г.г.) близким семье Дельвига человеком, А.П. Керн имела возможность наблюдать за его бытом. А в контексте мемуаров на "празднике жизни" быт предстаёт как бытие, и таким образом романтические оппозиции "поэтическая маска"/ бытовое поведение, поэзия / проза оказываются снятыми. В любой роли: хозяина дома, друга, журналиста - Дельвиг в мемуарах А.П. Керн предстаёт всё тем же "вольным баловнем судьбы", "беспечным другом", как писал о нём Е.А. Баратынский [Баратынский 1989, с. 60, 68].

"Любезный, радушный хозяин", гостеприимный и деликатный, который "благодаря своему истинно британскому юмору <...> шутил всегда остроумно, не оскорбляя никого" [с. 64], - чем и отличается Дельвиг от Пушкина (чья "шутка часто превращалась в сарказм" [с. 64]), по мнению Керн. Доброта - его природное свойство, а одинаково нежное, трепетное отношение к братьям по вдохновению и братьям по крови - совмещение быта и бытия поэта: "Преданный своим друзьям, Дельвиг в то же время был нежен и к родным. Я помню, как ласкал он своих маленьких братьев" [с. 68]. "На все неприятности он реагировал одним словом: "Забавно", - как бы не принимая эту жизнь всерьёз. Поэтому Дельвиг-поэт в воспоминаниях А.П. Керн предстаёт автором только юмористических или пародийных стихов[3], как, например, в следующем эпизоде: "В этом кабинетике случилось однажды несчастье с песнями Беранже: их разорвал маленький щенок тернев, и Дельвиг воспел это несчастье в юмористических стихах, из которых, к сожалению, я помню только следующие:

Хвостова кипа тут лежала,

А Беранже не уцелел!

За то его собака съела,

Что в песнях он собаку съел.

Эта песня была включена в репертуар, который распевали мы у него по вечерам целым хором" [с. 67].

А.П. Керн приводит также пародию Дельвига на "Смальгольмского барона", переведенного В.А. Жуковским, ряд экспромтов, как, например, следующий: "Приглашая нас к завтраку, Дельвиг сказал четверостишие:

Увижу ль вас когда-нибудь,

С моею нежной половиной,

Увижу ль вас когда-нибудь,

О милый свадрик с плоховиной" [с. 88].

Само поэтическое творчество Дельвига, в интерпретации Керн, - такая же забава, как и многие другие.

Как человек, исповедующий философию наслаждения, Дельвиг находится вне суетных прозаических забот, избегает тягот труда: так, характерен эпизод, показывающий, что над альманахом "Северные цветы", детищем Дельвига, трудится не он сам, а его жена, которая не только переписывала стихи (Е.А. Баратынского и др.), но и "приходила по утрам в мой (А.П. Керн - Е.Ш.) кабинет заниматься корректурою "Северных цветов". При этом дамы мило шутили, "переменяя заглавия у стихов Пушкина, "например: "Кобылица молодая..." мы поставили "Мадригал такой-то..." Никто не сердился, а всем было весело" [с. 110], и скучное монотонное занятие превращалось в веселую игру, мистификацию, творимую совместно.

Как и всякое умолчание в мемуарах, значимым является умолчание о Дельвиге в роли мужа. Живя в том же доме, что и Дельвиг, и проводя большую часть дня в его семействе, с его женой, Керн не могла не знать о проблемах, связанных, в частности, с отношениями супругов. По свидетельству дальнего родственника, Софья Михайловна была "чрезвычайно вспыльчива, так что делала такие сцены своему мужу, что их можно было выносить только при его хладнокровии" [Пушкарева, Экштут 1996, с. 186]. Об отношении Софьи Михайловны к вопросам супружеской верности говорят

"Дневники" А.Н. Вульфа. Но, следуя поставленной задаче показать вполне счастливого человека, которому жизнь всегда улыбалась[4], А.П. Керн отмечает, что и от семейной жизни Дельвиг получил все, что можно: "Мечта его жизни осуществилась: у него родилась дочь" [с. 93].

Свои отношения с Дельвигом А.П. Керн "оформляет" как шутку. В одном из мемуарных эпизодов, "представляя жену, Дельвиг сказал: "Это моя жена", и потом, указывая на меня: "А это вторая". Шутка эта получила право гражданства в нашем кружке, и Дельвиг повторил её, надписав на подаренном мне экземпляре поэмы Баратынского "Бал": "Жене № 2-й от мужа безномерного" [с. 68]. Суть отношений остаётся в подтексте, как, впрочем, и отношение Дельвига к окружающему обществу.

В тексте мемуаров Керн бытие Дельвига - поэта оформлено следующими оппозициями: дружеский кружок / свет, природа / цивилизация. "Не помню, чтобы он один или с женою езжал когда-нибудь на балы или танцевальные вечера" [с. 65]. Балам предпочитаются ужины в тесном кругу друзей или поездки за город. Описывая поездку в Красный Кабачок (с соответствующими атрибутами: зимняя ночь, луна, пустая зала и звуки арфы)[5] или романтическое путешествие на воспетый Г.Р. Державиным и Е.А. Баратынским водопад Иматру, А.П. Керн прибегает к интроспекции и аналогии. Создавая картины типично романтического пейзажа, какими увидела их она сама, восторгаясь ими, Керн испытываемые при этом чувства приписывает и окружающей природе, и своим спутникам. Поэтому мемуаристка замечает: "Барона Дельвига я никогда не видела таким милым и счастливым" [с. 80]; "...никто, никто (мне отрадно это думать) не мог уже восхищаться её (Иматры - Е.Ш.) дикими, нетронутыми красотами, как восхищалось наше общество" [с. 87].

Реконструируя образ поэта, Керн только однажды упоминает о его внешнем облике, а именно о костюме. Этим костюмом совершенно закономерно оказывается халат, который, по словам С. Рассадина, является не просто "любимой бытовой принадлежностью ленивца и домоседа", но "символом, мерой <...> бытия" [Рассадин 1983, с. 34]. "Дельвиг, как всегда, серьёзно шутил" "в своём малиновом шёлковом шлафроке <...>, разливая, по обыкновению, суп" [с. 114]. Этот малиновый шёлк, на наш взгляд, усиливает ощущение праздника, который сопровождает Дельвига, в описании Керн, всю его жизнь.

Вспоминая "доброе старое время, кипевшее избытком молодых сил", А.П. Керн видит "весёлый, беспечный кружок поэтов той эпохи, живший грёзами о счастии и по возможности избегавший тягости труда" [с. 63]. Этому кружку было свойственно "чувство к изящному", "желание умно и шумно повеселиться, а подчас и покутить" и он "носил на себе характер беспечного, любящего пображничать русского барина", "в этом молодом кружке преобладала любезность и раздольная, игривая веселость, блестело неистощимое остроумие" [с.64].

Помимо указаний на игровое поведение, свойственное этой эпохе, в тексте мемуаров на протяжении всего рассказа о Дельвиге присутствуют такие атрибуты "праздника жизни", как застолье, вино, смех, молодость [Бочаров 1998, с. 198-201]. "Любил <...> ужин дома с хорошим вином, которым любил потчевать дам, посмеиваясь, что действие вина всегда весело и благодетельно" [с. 65]; "Дельвиг любил, чтобы были и хорошее вино, и вкусный стол" [с. 66]; "...застали барона Дельвига, преважно заседающего за столом, накрытым белой скатертью" [с. 88]; "кроме поэтического настроения путешественников и высокого наслаждения изумительными красотами природы, наше путешествие имело много юмористического от разных дорожных приключений, встреч и смешных анекдотов, случавшихся на пути" [с. 80].

Кульминация этого праздника, пира жизни - лето, проведённое Дельвигом на даче под Петербургом. Мемуаристка знает, что это было "предпоследнее, кажется, лето" [с. 93], поэтому в ретроспективе лето - как вспышка сущностных сил бытия, предшествующая угасанию: "...всё приятное сгруппировалось вокруг него, чтобы усладить последние годы его земного существования. Всё, что он любил, что тешило, счастливило его, как бы предчувствуя скорую о ним разлуку, стремилось к нему, и он среди тишины семейной жизни, услажденный друзьями, поэзиею и музыкою, мог назваться счастливейшим из смертных" [с.93].

В сюжете "Клеопатры" он номер два:

...изнеженный мудрец,

Воспитанный под небом Арголиды,

От самых первых дней поклонник и певец И пламенных пиров и пламенной Киприды.

Примерно в это же время "счастливейший из смертных"

пишет:

Смерть, души успокоенье!

Наяву или во сне

С милой жизнью разлученье

Объявить слетишь ко мне? [Дельвиг 1986, с. 85].

Этот разговор со смертью можно считать вызовом - в эпикурейском, в философском смысле слова. С. Бочаров приводит описание подобного отношения к смерти А. Лосева (в его характеристике подлинного греческого эпикуреизма): "удивительное бесстрашие перед смертью, даже, можно сказать, вызывающее бесстрашие, это эстетическое кокетство со смертью, какое-то гордое повертывание спиною и аристократическое презрение к этому вульгарному, уличному, бездарно-демократическому явлению" [Бочаров 1998, с.207].

Но праздник жизни - это миг. Ранняя смерть Дельвига - естественное звено и завершение сюжета о Поэте, тем более что Дельвиг уже перешагнул тот самый рубеж - тридцатилетие[6], а значит, выпил свою чашу жизни. Дельвиг первым покинул "счастливую семью поэтов". Реконструкция этого образа в мемуарах А.П. Керн в форме развертывания эпикурейской метафоры "праздник жизни" соответствует, на наш взгляд, как общему для воспоминаний о Пушкине, Дельвиге и Глинке сюжету (трое откликнувшихся на призыв Клеопатры), так и сложившемуся представлению о Дельвиге как о поэте-сибарите (больше сибарите, чем поэте).

  • [1] Эши(ж^ошнстриики1Ь1Г|№(да10!ГОидаи1о:Дсгтьт'ААСснинсния.Л, 1986 Страницы укяшывсксхжахзатекшем.
  • [2] О "празднике жизни" см: Бснарсв СГ. Праздник жизни и гугь жизни. Ссяьй май и трвдцщь jet. Kj6ck жизни июкйкиелсгочки//Рухкиепирь1С41^ 1998.
  • [3] С^хзапи^о АС. Пушкин'Дегьшг не любшггам11С1т0смм(>1ГОвари^,ЧшбпижЕкн2б1у,тем холодке?'.ПушкшАС.Полнссф.ссн.:В 17т. М:Воскроэснщ 1996. Т. 12,с 159. Даше иига1Ь[Юфсияе[кний Пушкинагриводяпсяшэпо^|уи51ани1ос)1оаоаниемза'гасгомном?ра'го1шис1ря1ииь1
  • [4] Втесщсп1ивьЕгодь[,окагсрьквсгктк«^г AJ1Дегъвигнаписал(^^жценноек>шеит1щгепьнозачфк»/гоеврукспюс За что, зачтены справила ЬЬиктюжюьмсю? Дельвиг АА Сочинения. Л, 1986. С. 184.
  • [5] Совершенно икнезга поездка описана в "Д чсеникс" АН. Вульфа Поцхбнос об злом см.: Пушкарева НЛ, ЭшпугСАЛобовьш1е(Жя«ифлфгвжи№р5<хшгодарянишдаашХ1Хваса//Челсшсвкругуса1ьи(>1дзкипоисгсриичастнсйжизнив^хпедонанашноваоЕремЕни/ЕкиредЮЛБеосмфмтМ, 1996
  • [6] По сндаепылвам соврелкнниксв, Пушкин степь серьезно относится к этой дае Так, КсА Пслевсйвспоминал".. Лпроизжостжацгдазряотемсамом: Ужель рлеиг/гглрипдагьлгг'? Он тотчас воерамл "Нет, нет! У меня сказано: Ужель мне скоро трипдоь jet. Я жл/ этого роковоготермита, а тетерь еще не пращось с юносшо. Надобно залегать, что до роковою тгртш оставалось наскогьшесяцев"[ПвВС2С62].
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >