Толстовский код в мемуарах Т.А. Кузминской

Стремление к "правдивости", как эстетический принцип, заимствованный Кузминской у Толстого, реализуется в таких важнейших особенностях стиля, как эпичность, "мелочность" и "генерализация" (термины, введенные в научный оборот Б. Эйхенбаумом, взяты им у самого Л. Толстого[1]).

В мемуарах Т.А. Кузминской стремление к эпичности проявляется в смене пространства, во введении достаточно больших пластов времени и большого количества персонажей, населяющих московский дом, Ясную Поляну, усадьбы родных и соседей, дома родственников в Петербурге.

В творчестве Л.Н. Толстого совмещены, соположены точки зрения разных персонажей, и Кузминская пытается использовать этот принцип. В мемуарах постоянно происходит смена точек зрения. Так, роман с Сергеем Николаевичем Толстым описывается ею в мемуарах спустя много лет, но при этом она цитирует свои письма, написанные в то время; пересекаются взгляды юной влюбленной девушки, только мечтающей о будущем, и прожившей свою жизнь женщины. Кузминской приводятся также письма отца А.Е. Берса, Л.Н. Толстого, Софьи Андреевны (чужое слово, создающее диалогичность), авторы которых комментируют происходящее, сопереживают ей, дают советы, ("Ради бога, пришли мои бумаги скорее, что мне нужно - ты сам лучше знаешь. Как пост кончится - сейчас и свадьба!" [с. 316]; "Грустное время прожили мы, милые папа и мама, и долго еще будет отзываться эта грустная история. Ради бога, не пишите очень отчаянно Тане, это опять поднимет старое, а она уже начинает немного успокаиваться" [с. 376]; "Я знаю, что, что бы ни сделалось тебе, не надо опускаться и быть той милой беснующейся энергической натурой в счастии и той же натурой, не поддающейся судьбе, в несчастий. Ты можешь это, ежели ты не будешь попускать себя" [с. 343]).

Таким образом, в мемуарах Т.А. Кузминской создается впечатление, с одной стороны, сиюминутности происходящего, с другой, - достоверности, документальности. Рассказанная таким образом, эта история любви предстает крайне драматичной (переживания влюбленных[2], надежды, сомнения, отчаяние, приведшее героиню к попытке самоубийства).

"Мелочный" характер повествования, свойственный Л.Н. Толстому, Т.А. Кузминской перенимается в несколько упрощенном виде, когда подробности, порой довольно натуралистические, оказываются самоценными, не подчиненными единому замыслу (см., например, описание операции А.Е. Берса и следующее за ним описание операции сломанной и неправильно сросшейся руки Толстого). Вместе с тем в мемуарах Т.А. Кузминской прослеживаются три генеральные линии повествования: жизнь рядом с "таким человеком, как Лев Николаевич"; "роковая" любовь к "исключительному" человеку

Сергею Николаевичу Толстому и отношения с А.М. Кузминским - от детской любви до замужества.

Т.А. Кузминская, в течение долгого времени близко наблюдавшая жизнь Толстого, рассказывает о его занятиях хозяйством, посадках яблоневого сада и цикория, увлечении музыкой и живописью, о поездках на охоту, и каждое из этих занятий она воспринимает как "творческое увлечение гения, вмещающего в себя не одного человека, а многих разнообразных людей" [с. 212]. Это позволяет говорить ей о таких фактах, которые требовали бы объяснений и извинений, если бы речь шла о другом человеке. Так, большинство хозяйственных затей Толстого оканчивается крахом; в пылу охоты он проскакал мимо Кузминской, которая могла бы упасть с лошади, и, только затравив зайца, пришел ей на помощь; "когда он читал какое-нибудь трогательное место вслух, в его голосе слышались слезы" [с. 394] и т. д. В отличие от Софьи Андреевны, приписывавшей "его слезы нервному утомлению" (то есть слабости), Кузминская иначе понимала его характер: она "знала, что слезы вызваны его творческой силой. Конечно, такой разносторонний человек, каким был Лев Николаевич, не мог быть всегда ровным. Он слишком много вмещал в себе" [с. 394]. Вблизи наблюдая творческий процесс, Т.А. Кузминская смотрит на Толстого и как на человека, и как на автора - через призму его произведений. Как ей, очевидно, представляется, он "вмещает" в себе всех своих героев, поэтому некоторые его поступки кажутся нелогичными и необъяснимыми: "Так мы с Соней никогда и не смогли понять, что вызвало в нем такое бешенство. Да и как можно узнать эту сложную внутреннюю работу, происходящую в чужой душе" [с. 448].

"Узнавание" происходило постепенно, в мемуарах прослеживается его становление в смене описаний внешности Л.Н. Толстого - от конкретного, с указанием портретных деталей, до "канонического", известного по портретам И.Е. Репина и И.Н. Крамского (т.е. увековеченного) (при этом происходит и смена имен: le comte (граф) - Лев Николаевич - Левочка - Лев Николаевич): "Я помню его в военном мундире во время Севастопольской войны" [с. 67]; "Не раз во время представления или рассказа появлялся и Лев Николаевич, расчесанный и парадный, как мне казалось тогда" [с. 66]; во время приезда Берсов в Ясную Поляну "он непривычными, неопытными руками стал развертывать простыни, класть подушки, и так трогательно выходила у него материальная, домашняя забота" [с. 122]; после помолвки "Я видела, как неприятно поражен был Лев Николаевич приездом Поливанова. Я привыкла разбирать его выражение лица. Оно снова показалось мне брезгливо-неприятным" [с. 145]; "Лев

Николаевич мало говорил со мной, но выражение его лица, когда он молча смотрел на меня, говорило мне многое" [с. 452]; " В лунную или ярко звездную осеннюю ночь, которую он особенно любил, он остановится, бывало, на дорожке, соединяющей два дома, и скажет:

- Да ты посмотри, какая красота!

И я по выражению его лица вижу, что все суетное, житейское и пошлое сброшено, и, как он писал, его подняло вверх" [с. 279]; "Он, видя мою тревогу, добродушно успокаивал меня, стоя передо мной в своей обычной позе, засунув_руки за пояс синей фланелевой блузы - обычный домашний костюм его" [с. 288] (в синей блузе Толстой на портретах Крамского 1873 г. и Репина 1887г.).

Динамика восприятия Кузминской Л.Н. Толстого - от обычного человека с воссозданием конкретных деталей внешнего облика (мундир, прическа, жесты и т.д.) к писателю - подчиняется пониманию человека в толстовском смысле как "единства множественности"; описание его занятий (хозяйством, охотой и т.д.) для Кузминской, с одной стороны, оборачивается "оправданием" Толстого ("творческое увлечение гения"), с другой, - вызывает ассоциации с известными живописными портретами.

Известно, что Т.А. Кузминская никогда не была сторонницей учения Л.Н. Толстого, и в 90-х годах он осуждал образ жизни ее семьи[3], как и вообще всех дворянских семей. При этом Кузминская признавалась: "Я должна благословлять свою судьбу, что она послала мне счастье жить около такого человека <...> всем, что есть во мне хорошего и святого, я только обязана ему и больше никому" [с. 465]. Обязана она Толстому и тем, что ее имя оказалось навсегда связанным с именем Наташи Ростовой - ее литературного двойника[4]. Этим обусловлено романное мышление ее мемуарного повествования.

"Любовная" линия (повествование об отношениях с Сергеем Николаевичем Толстым), по оценке С.А. Розановой, достигает "уровня романа" со всеми его признаками: драматической ситуацией, динамически развивающимся сюжетом и социально-нравственным конфликтом [Розанова 1986, с. 24]. Отмеченная исследовательницей "глубина психологического анализа", на наш взгляд, достигается обращением к психологическому методу "диалектики души", воспринятому Т.А. Кузминской от Л.Н. Толстого. Наиболее отчетливо это прослеживается в главе "Безумный поступок", рассказывающей о попытке Т. Кузминской самоубийства. Название главе дано с позиций много пережившей женщины (функция временной дистанции), вместе с тем Кузминская тщательно анализирует мотивы этого поступка и фиксирует обстоятельства, непосредственно подтолкнувшие молодую влюбленную девушку свести счеты с жизнью: случайно подслушанный разговор прислуги о "разлучнице", полюбившей "женатого и семейного"; письменный отказ Сергею Николаевичу; "случайно" обнаруженный яд (квасцы для выведения пятен); "случайные" шаги в коридоре, заставившие ее выпить порошок, который оказался в ее руках. Под воздействием чужого (осуждающего) слова, тяжелой внутренней борьбы тоска разрастается, и героине видится единственный спасительный выход. При этом фиксируются поэтапно изменения душевного состояния девушки, решающейся на самоубийство: "...сознание внутреннего беспощадного голоса делало меня несчастной и усугубляло мое состояние" - после реплики няни "такой разлучнице бог счастья не дает" "стало еще грустнее" - "слова "я должен решить жениться на Маше или Тане "оскорбили меня" - "тоска, безвыходная, безнадежная тоска овладела мною" - "умереть , умереть - единственный_выход", - говорила я себе по молодости и глупости своих лет" (действия сопровождаются внутренними монологами) [с. 343-346]. Не справившись с захлестнувшими ее эмоциями, она "ни о чем не думала тогда, а просто машинально исполняла то, что мучило и точило" ее все это время: "Услыхав шаги, я сразу выпила этот порошок" (жест, разрешающий ситуацию).

В этот драматический момент (сразу после принятия Кузминской яда) происходит пересечение данной сюжетной линии мемуаров (отношения с С.Н. Толстым) с другой - историей первой, еще детской любви Тани Берс к своему кузену. "Случайный" приезд Александра Михайловича Кузминского побуждает ее рассказать матери о том, что она отравилась, и ее спасают. Эта сюжетная линия выдерживается мемуаристкой в романтическом ключе: романтический портрет героя (сделанный в момент первой ссоры влюбленных: "Он отошел к окну, сел в кресло и стал смотреть на звездное небо. Его бледное, худое лицо при слабом освещении луны казалось еще бледнее. Выражение его лица было очень грустно, у меня заныло сердце, и мне вдруг стало невыносимо жаль его" [с. 45]), его ревность, рассказ о его одиночестве (предыстория) ("Он был одинок, хотя и имел двух сестер, которые воспитывались в институте. <...> Вотчим его, Шидловский, отдал его в училище <...> Он был лишен семейной жизни, воспитывающей доверчивость и откровенность" [с. 194-195]), неожиданное появление, спасшее героиню от смерти, и встреча накануне свадьбыс соперником "в самых неправдоподобных, романических условиях". Т.А. Кузминская повествует о ней от лица Софьи Андреевны, очевидно, чтобы придать большую объективность рассказу о том, как "на узкой проселочной дороге, уединенной и мало езженной" встретились два экипажа: Сергея Николаевича и А.М. Кузминского, ехавшего в церковь со своей невестой [с. 457]. Комментарий Софьи Андреевны - "это было прощание двух, горячо любивших друг друга людей, и судьба поиграла с ними, устроив эту необыкновенную, неожиданную и мгновенную встречу" - дополняется комментарием самой мемуаристки, достойным романтической любовной новеллы: "Да, в эту ночь подушка моя была мокра от слез" [с. 457][5].

Повествование об отношениях с А.М. Кузминским, параллельное сюжетной линии Л.Н. Толстого, в определенный момент пересекается и расходится с этой линией: после свадьбы начинается "внешнее" расхождение, обусловленное объективными обстоятельствами (Таня Берс покидает Ясную Поляну), и "внутреннее", вызванное разным отношением к жизни. Так, наблюдая первые месяцы жизни Кузминских, их хлопоты по обустройству быта (чему они, по мнению Толстого, придавали слишком большое значение, Л.Н. Толстой, пока еще шутливо, говорит о том, что у них "пустил корни анковский пирог". В это понятие вкладывалось, по словам самой Т.А. Кузминской, "все хозяйственное, забота о комфорте, о хорошем столе и удобстве жизни" [с. 472][6]. А в письме к ней от 17 октября 1886 г. Толстой писал: "Глухая борьба против анковского пирога не только не прекращается, но растет, и слышны уже кое-где раскаты землетрясения, разрывающего пирог" [ПСС, Т. 63, с. 393].

Ставший мужем Тани Берс А.М. Кузминский "терпеть не мог", когда упоминали о сходстве его жены с Наташей Ростовой (см. эпизод с художником Башиловым, работавшим над иллюстрациями к "Войне и миру" [с. 478]). Чуждый "литературного" восприятия, он опасался влияния Л.Н. Толстого на свою семейную жизнь [с. 465] и, возможно, не хотел, чтобы его - судебного деятеля, сенатора - сравнивали с мужем Наташи Ростовой Пьером - человеком, не состоявшим на государственной службе, осуждавшим деятельность правительства.

  • [1] См. запись в дневнике ЛН Толстого 4 июня 1852 г.: "Я ^шэогся сдаота в плфагийиию, потом в мглсчюсть, ита^ь,ем<Елингнш1елодвдт1>ш1ф0ЙНЕЙмфе;пснимаюеен0обхсдлюс1ьижЕгвюнайшее:'|Д«вники,с.93].
  • [2] Ш(жщоеСАРавансвой(Ука1ссн.С24),эгог1вестсванж-'квег1ш,гшшдрс1иг1шя>рсвнярсмана''.
  • [3] Так, НН Гуляли записан разговор с ЛН Тшлым, в котором он тас отозвался о Кузминскгес "Псшшшпьщ эголкда, кшсрьв не живут духевнсй жизнью, действуют талью под влиянием внушения". Г)сев НН Д ва пэда с ЛН.ТотаьмМ, 1973.G5&
  • [4] ОтакшвосприяшиНа1шшсаЕЙЕМ)ярилксйсвида1Ш?1в^,вча[лнос1и,тогф0кцчгс^гоееслсвам,снахо1епанаши ронин Бреддрн "Аврора Флейц", в героине которого Тонной узнал ее, "чтобы видать, какие именно чертыхар0кгераАврсрыа<ашсчф1ашхарак1ераНз1шшв'Ъсйнеимт|зе,'[с27[)].
  • [5] В упомитевшихся выше воспомиютиях ИЛ Толстого высказывается предположение; что "взаимные чувства данСережи и теш Тани никсгаа не умерли" (Галлей ИЛ Укай ссн. С 74) "Мои воспоминания" написаны поеддее, чеммемуары Т. Л Куччинскш, и Иля Львовм упомигвего них ("чудные воспомииниятегеньки"). Думается, что на еговьвод о не угасших с годами чувствах ТА Кузминскш и (ШТспстЕгогтсвпияшнетсшюсобственныенабпкаенщшиповехлвованиесбэтойлюбвив№1^арах ТАКумгнжой.
  • [6] ИЛ Тсшой,СЛ Тстаойвсншвосшиитшияхтаютсушиигоюго&поваЕШ>1вихдасвь|ижении'!анксиз<ийгорст": таг одывалссь''всякие семейныетрвдииии",'кя совокупность Шукшиных устоев'' (Толстей ИЛ Указ. ссн. С.71)ШстихогасредиеЛН Толстого дзиГЪгговогояшика: Чгосиа«ей,чемсмф1ьирак;-Сладкий анковский пгрег. ТамиеС118.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >