«Умеренный стиль красноречия»

Нормой судебной речи в дореволюционной России был её красивый, образный язык. Н. П. Карабчевский назвал его деловым языком, простым и нервным. Судебные ораторы широко использовали в речах изобразительно-выразительные средства. С. А. Андреевский называл защитника «говорящим писателем», который должен перенести в суд «простые, глубокие, искренние и правдивые приёмы... литературы в оценке жизни». Оратор умел образно передать психическое состояние подсудимого перед совершением преступления. Характеристика Андреева в речи Андреевского овеяна лиризмом:

«Возьмите всю жизнь Андреева. Вы увидите, что он работал без устали и работал успешно. Добывал очень хорошие деньги. Но деньгами не дорожил. Роскоши не понимал. Убыточных увлечений не имел. Не игрок, не пьяница, не обжора, не сладострастник, не честолюбец. В сущности, вся работа уходила на других. Он отдал большой капитал первой семье. Помимо того, участвовал во всевозможных благотворительных обществах и заслужил разные почётные звания. Высшие духовные интересы — наука, искусство — были ему чужды. Скажите: надо же было иметь и этому хорошему человеку что-либо такое, что бы составляло его личное счастье, его отдых, его утешение. И его влекло к тому простому счастью, которое вложено в нас самой природой, — к излюбленной женщине, которая бы пополнила одиночество мужчины. Что бы там ни говорили, но “не подобает быть человеку едину”. Это закон жизни, основа всего мира. Какую бы дружбу мы к ближним ни испытывали, мы всё-таки чувствуем себя отдалёнными от них. Только в существе другого пола мы находим как бы частицу своего сердца, которое стучит нам навстречу и сливает нас с этим сушеством нераздельно. Эту высшую радость нашёл Андреев в своей второй жене. Он не знал, как отблагодарить её... Исполнял все её прихоти. Отдавал ей всё, что у него было. Уступал её резкостям, всегда умел оправдывать её шероховатости».

А какие речи произносил Ф. Н. Плевако! Умели говорить русские юристы! Служение общественному долгу, убеждённость в силе судебного слова и уважение к профессии позволяли ораторам сделать каждую речь образцом судебного красноречия. Одни из них покоряли аудиторию силой своего вдохновения, другие — глубиной мысли и ясностью изложения. После судебной реформы 1864 г. русские юристы за короткое время создали такую школу ораторского мастерства, которая поднялась на уровень передовых европейских.

В советский период многочисленные советы о том, что в суде следует говорить языком закона, постепенно вытеснили из судебной речи глубокий психологический анализ и композиционные части, связанные с ним, а вместе с этим ушли из речи многие изобразительные средства, содействующие убеждению. Поэтому в выступлениях на суде преобладали языковые средства официально-делового стиля, заученные стандарты и обороты. Ещё в 70-е гг. прошлого века юристы обращали внимание на то, что «в современной судебной речи различные точки зрения высказываются без излишних эмоций» [214]. Хотя и сугубо официальную речь возможно произнести экспрессивно, используя для этого интонацию, смену темпа речи, паузы.

В постсоветское время, в период общественных преобразований и потрясений, особенно заметно, как нестабильность во многих областях жизни негативно отражается в речи. Речь стала небрежной, косноязычной, неграмотной. Профессор Т. В. Губаева пишет о «непомерной языковой распущенности» [42.

С. 264].

Тревожит пренебрежение к слову в тех сферах общения, где языковая ответственность должна быть повышенной, где умение разъяснять и убеждать особенно необходимо, где нужны необыкновенные ясность и точность. Но пришла, к сожалению, неряшливость речи и в залы судебных заседаний. Нередко прокуроры и адвокаты, не задумываясь о своей высокой функции в судебном процессе, несут в прения сторон откровенный профессиональный брак. Это речи, высмеянные А. П. Чеховым ещё в 1886 г.: «Предстоящая речь его нисколько не волновала. Да и что такое эта речь? По приказанию начальства, по давно заведённому шаблону, чувствуя, что она бесцветна и скучна, без страсти и огня выпалит он её перед присяжными...» («В суде»). Частым явлением стала неубедительная по содержанию и плохая по форме судебная речь, которая не способствует формированию внутреннего убеждения суда; которая, если строго говорить, нарушает этические нормы в отношении судей, подсудимых и потерпевших, которые вынуждены её слушать, например:

«Защитник:

— Уважаемый суд, уважаемые присяжные!

В судебном заседании был допрошен свидетель Несин...

Председательствующий:

— Вы ошиблись, свидетель Несин не был допрошен в судебном заседании. Были оглашены его показания на предварительном следствии. Прошу присяжных заседателей при вынесении вердикта не учитывать ссылку на допрос Несина в судебном заседании.

Защитник:

— Да, действительно, в суде были оглашены показания свидетеля Несина. В этих показаниях нет ничего о похищении. Кроме того, Несин пояснил, что он с балкона наблюдал, как вышли из подъезда Сухоносов, Васильев и Рахматуллин, все втроём сели в машину. Несин видел. Но позже в этот день Васильев точно вернулся домой, это доказано. Несин говорил, что двое мужчин уговаривали Васильева ехать с ними, но не требовали.

Что касается убийства Васильева, да, действительно, Сухоносов всё признаёт, с самого начала. Когда их задержали, он сказал, что они убили человека, бросили труп около деревни Вознесенка. Это подтвердили сотрудники милиции, которые задержали Сухоносова и Рахматуллина с чужими документами. Документы, как сказали задержанные, им нужно было передать родственнику. Да, это было враньё.

Встаёт вопрос — а убивал ли Сухоносов Васильева? Какие его действия по убийству? А на мой взгляд, никаких, и доказательств тому нет никаких. Да, действительно, он ехал в этой машине, действительно, Васильев уснул. То, что он ранее договорился с Клеменковым об убийстве Васильева, этого нигде нет. Даже Винникова, сожительница Клеменкова, в своих показаниях говорит, что...

Председательствующий:

— Показания Винниковой не исследовались в судебном заседании. Прошу присяжных заседателей при вынесении вердикта не учитывать ссылку на показания Винниковой».

Нужна ли такая речь в суде?

Современные юристы, сначала прокуроры (2002 г.), а затем и адвокаты (2003 г.) одними и теми же словами выразили мнение об оптимальности для судебного оратора «умеренного стиля красноречия» [139. С. 133], причём ссылаются на Квинтилиана: «Пусть красноречие будет великолепно без излишеств... богато — без роскоши, мило без развязности, величаво без напыщенности». И аргументируют свой тезис тем, что этот «стиль», во-первых, «в наибольшей степени соответствует предмету судебной речи»; «во-вторых, ...такой стиль соответствует среднему уровню развития обыкновенного здравомыслящего присяжного заседателя»; «в-третьих, соответствует среднему уровню развития большинства судебных ораторов, их реальным интеллектуально-духовным ресурсам, душевным качествам» [139. С. 159; 134. С. 210].

С этим утверждением согласиться невозможно. И вот почему. Во-первых, что такое «умеренный стиль красноречия»? Такого понятия нет ни в лингвистике, ни в теории публичной речи. В своё время М. В. Ломоносов для упорядочения русской речи разработал теорию трёх «штилей»: выделял высокий стиль, средний и низкий и обусловливал их жанрами и использованием в них определённых языковых средств.

В современном литературном языке выделяются функциональные стили, которые определяются общественными функциями языка, сферой общественной деятельности и совокупностью определённых языковых средств.

Цицерон в трактате «Об ораторе» выделял три типа ораторов (см. с. 551). Типы ораторов, но не стили красноречия! Ораторский труд — это сугубо индивидуальное творчество. Поэтому говорить можно об индивидуальном стиле оратора, который определяется его эрудицией, начитанностью, умением располагать к себе и убеждать, культурой мышления, воспитанностью и манерой речи. Разговор же о стилях красноречия — разговор беспредметный.

Во-вторых, утверждение, что «умеренный стиль красноречия соответствует предмету судебной речи», что «разукрашивание» судебной речи «не просто неуместно, а вопиюще неуместно, кощунственно», не совсем верно. Безусловно, анализируя данные вскрытия трупа или действия, связанные с убийством при отягчающих обстоятельствах, ни один оратор самого «среднего уровня развития» не додумается использовать «цветы красноречия». Но каждый судебный оратор в полемике с процессуальным противником использует анафору, повторы, парцелляцию, градацию, которые неизбежны в речи и содействуют убедительности выступления. А кто из прокуроров или адвокатов сумеет произнести речь без употребления в ней вопросо-ответного хода, проблемных или риторических вопросов, которые подчёркивают логичность, помогают сделать вывод и создают эмоциональный фон? Вот они, цветы красноречия!

Нужно отметить, что в наше время тот высокий слог, который был присущ речам Ф. Н. Плевако, неуместен. Ушли из судебной речи восклицания, риторические обращения, заметно реже стал использоваться внутренний диалог, общие места. Изобразительно-выразительные средства стали более функциональными. Но они обязательны, необходимы в убеждающей речи! А теперь подумайте над словами Квинтилиана.

В-третьих, смущает в аргументации авторов процитированных работ то, что они ориентируются на средний уровень развития судебных ораторов, на средний уровень развития судей и присяжных заседателей. Доктор юридических наук, профессор В. Ломовский по этому поводу пишет: «Судебная аудитория времени судебной реформы прошлого века была по своему интеллектуальному уровню не выше и даже, наверное, ниже по степени грамотности и культурности, однако в то же время никто из судебных ораторов не стремился «унизить» себя до её состояния и старался подняться над нею и показать себя как оратора только с лучшей стороны» [100]. Культуру судебных процессов, когда они стали гарантом защиты прав и свобод человека, следовало бы повышать, а не снижать.

Думающий, уважающий себя и свою профессию оратор, привыкший творчески работать над каждой судебной речью, и в наши дни произносит в суде речи, похожие на художественные произведения. Такова, например, речь Г. М. Резника по делу Пасько, произнесённая в заседании кассационной инстанции Военной коллегии Верховного Суда РФ 25 июня 2002 г.[1]

Убедительному содержанию этой речи соответствует яркая форма. Значение приговора для адресата доказывания (общества) и неубедительность аргументов стороны обвинения раскрываются непривычно для современных судебных ораторов «среднего уровня развития»: в речь введён образ рядового гражданина, среднего здравомыслящего человека, через восприятие которого анализируются приговор и выводы экспертов. От этого речь только выигрывает в убедительности.

Цитаты из произведений М. Зощенко, метафора и сравнение, внутренний диалог простолюдина, «не утомлённого высшим образованием», ирония по поводу экспертов, не различающих понятия «раскрыть» и «назвать», использование слов с уменьшительно-ласкательным и увеличительным значениями для оценки доказательств, поговорка — все эти изобразительные средства органически вплетаются в логическую структуру речи, совершенно не кажутся в ней чуждыми и содействуют тому, что речь читается на одном дыхании.

Убеждающая речь не может быть сухой констатацией фактов. Она не может не быть взволнованной, эмоциональной и экспрессивной. «Нервный» язык судебного оратора — это речь не равнодушного человека, а профессионала, отстаивающего свою позицию по делу, заинтересованного в убеждении адресата в правоте своей точки зрения.

«Судебное красноречие — и практика его, и теория — часть, и немаловажная, культуры народа, утратить её нам никак нельзя. В судах решаются судьбы людей, и потому общий уровень судебного красноречия может служить достаточно ярким показателем степени уважения к человеку в обществе в целом. Судебное красноречие — необходимая часть подлинной культуры судебного процесса, без которой справедливое правосудие немыслимо» [178. С. 5].

  • [1] См.: Паничева А., Костанов Ю. Образец ясного и изящного изложенияфактов // Российская юстиция. 2002. № 12.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >