Природа современных международных конфликтов, проблемы их мирного урегулирования и разрешения

Современная модернизация политической картины мира, захватившая и Россию, характеризуется тремя основными факторами: множественностью конфликтов, сопровождающейся огромным разнообразием их форм; высокой скоростью распространения изменений благодаря процессам современной глобализации; нарастающей хаотизацией международных отношений. Несмотря на завершение глобального противостояния, в современном мире общее количество международных и внутриполитических конфликтов продолжает нарастать, возникают их новые формы (конфликты ценностей), мало подверженные стабилизирующему воздействию традиционных инструментов дипломатии; «на смену национально-освободительным войнам против колониализма и неоколониализма приходит новое поколение значительно более опасных межцивилизационных конфликтов»[1]. При этом международные конфликты становятся точкой пересечения интересов крупнейших мировых акторов — России, США, Китая, ЕС — и одновременно полем соприкосновения, взаимопроникновения и столкновения ценностей крупнейших мировых идеологий: христианства, конфуцианства и ислама.

Изучение современных международных конфликтов, их природы, причин возникновения и факторов, влияющих на их урегулирование и разрешение, за последние годы заметно продвинулось вперед. Результатом этого стал не только качественный скачок в понимании природы и движущих сил современных конфликтов, но и изменение самого отношения к ним: стало ясно, что конфликты (в том числе политические и международные) играют определенные функции, без которых развитие общества невозможно. Эти функции в равной мере носят как деструктивный, так и созидательный характер: «Продуктивность конфронтации проистекает из того факта, что конфликт ведет к изменениям, изменения — к адаптации, а адаптация ведет к выживанию»[2].

Современная теория международных отношений исходит из базового положения о том, что конфликт — это не аномалия в международных отношениях, а одна из форм взаимодействия акторов, в ходе которого происходят обновление и модернизация политической картины мира.

Вместе с тем само понятие международного конфликта остается во многом дискуссионным. Так, до сих пор не выработаны общепринятые критерии, позволяющие однозначно разделить политические конфликты на международные и немеждународные (внутренние). Эта и другие проблемы классификации и типологии политических конфликтов связаны со сложностью самой природы конфликта, требующей синтеза различных методологических подходов. В связи с этим следует отметить появление в российской печати фундаментальных работ, исследующих международные конфликты с позиций различных смежных дисциплин: политологии[3], психологии[4], социологии[5], этноконфликтологии[6] и др. На базе синтеза различных методологических подходов стали возникать новые парадигмы управления международными конфликтами, в частности культурно-цивилизационная[7], получившие подтверждение в конкретной практике международных отношений.

Понимание того, что конфликт не всегда означает «плохо», совершило настоящий переворот в теории управления международными процессами. Международный конфликт стал рассматриваться не только как объект подавления или разрешения, но и как объект внешнего управления. Стало ясно, что конфликт «может быть управляемым, причем управляемым таким образом, что его негативные, деструктивные последствия могут быть минимизированы, а конструктивные возможности — усилены»[8]. Вместе с тем появление таких технологий, как «управляемый хаос», и их распространение в практике международных отношений свидетельствуют о том, что в международной конфликтологии ценность мирного разрешения конфликтов еще не стала абсолютной категорией, главной и единственной целью внешнего воздействия на конфликты. Эти же проблемы выступили катализатором обсуждения таких вопросов теории управления конфликтами, как универсальность ценностей и основанных на них технологий воздействия на конфликты, способность управлять целыми регионами, погружая их в политический хаос, и т.д.

Любой международный конфликт развивается на различных уровнях. Это стало основанием применения к современным политическим конфликтам (в том числе международным) аппарата уровневого анализа, впервые предложенного К. Уолтцем для исследования процесса выработки политических решений. В конфликтологии этот подход получил выражение в виде уровневой схемы, в рамках которой политический конфликт рассматривается как взаимодействие:

  • • цивилизаций;
  • • акторов международных отношений, их союзов и коалиций;
  • • государственных органов различных акторов, уполномоченных представлять их интересы в конфликте;
  • • индивидуальных акторов — государственных деятелей и лиц, уполномоченных участниками конфликта выступать в конфликте от их имени и представлять их национальные интересы.

В западной политической традиции существует свое понимание природы конфликтов и управления ими, основанное на взглядах ведущих школ американской политической мысли: реализма (включая его новейшие течения), либерализма (также включая его новейшие направления) и конструктивизма. Представители всех указанных школ сходятся во мнении относительно того, что в основе конфликтов лежат неразрешенные коренные противоречия, но при этом демонстрируют существенные различия во взглядах на то, какими именно факторами эти противоречия порождаются.

Представители школы политического реализма утверждают, что в основе конфликтов лежит несовпадение национальных интересов его участников. Стремление различных акторов выстроить систему национальных интересов других участников международных отношений в соответствии с собственным вектором внешней политики порождает напряженность, которая затем выливается в особую форму конфликтного взаимодействия, получившего название «столкновение интересов». Конфликты, возникающие в результате такого столкновения разнонаправленных политических сил, получили название «конфликты интересов».

Представители школы политического либерализма считают, что в основе современных политических конфликтов лежит несовпадение ценностей, носителями которых являются их участники. Различия в системах ценностей участников конфликта, их порой полная несовместимость и стремление отдельных акторов навязать свои политические ценности другим участникам международных отношений, к тому же преимущественно силовым путем, порождают новую форму конфликтного взаимодействия, известную как «столкновение ценностей». Конфликты, возникающие в результате такого столкновения политических ценностей и идеологий, порожденных кардинальными различиями в мировоззренческих концепциях и доктринах различных цивилизаций (англосаксонской, романо-германской, восточноазиатской, ближневосточной и т.д.), получили название «конфликтов интересов».

Представители сравнительно молодой школы политического конструктивизма соглашаются с неолибералами в том, что в основе современных политических конфликтов лежит несовпадение ценностей, но при этом утверждают, что сами ценности не являются чем-то неизменным и цивилизационно-заданным, а могут быть сконструированы из любого идеологического материала, на базе любой культурно-цивилизационной платформы, в том числе под решение конкретных внешнеполитических задач. В результате в реальном конфликте определяющее значение для позиций его участников имеет не приверженность определенным наборам ценностей, а то, с какими именно ценностями тот или иной участник конфликта соотносит (идентифицирует) себя и свою внешнюю политику в конкретный момент времени.

По мнению конструктивистов, таких наборов ценностей существует великое множество и различные участники конфликтов могут их менять или модифицировать в зависимости от конкретной политической ситуации. Даже этничность в конструктивизме представляется как «процесс социального конструирования воображаемых общностей, основанный на вере в то, что они объединены естественными и даже природными связями, единым типом культуры и идеей или мифом об общности происхождения и общей истории. То, в какой мере эти признаки соединяются в единое целое, называемое этничностью, зависит от многих социальных факторов, и прежде всего от спроса на этничность, порождаемую эпохой и отдельными людьми»[9].

Различия в самоидентификации политических акторов порождают претензии, связанные с разделением общества на «своих» и «чужих» по признаку принадлежности к определенному этносу, роду, клану, диаспоре, языковой группе, религиозной конфессии и т.д., которые и ложатся, по мнению конструктивистов, в основу современных политических конфликтов. Такие конфликты получили название «конфликты идентификации».

Англосаксонская классификация политических конфликтов, разделяющая их на три основных категории — конфликты интересов, ценностей и идентификации — на первый взгляд представляется упрощенной и схематичной. Однако она реально действует и позволяет понять природу процессов, лежащих в основе современных конфликтов на различных уровнях их развития.

Управление конфликтами с позиций конструктивизма — это не что иное, как управление групповым поведением их участников с учетом рассмотрения их как социальной группы, в которой поведение ее членов регулируют социальные законы. В современной социологии групповое поведение достаточно хорошо изучено: именно включение (или попадание) индивидуума в группу заставляет его выбирать себе определенную роль, принимая во внимание роли других членов этой группы, и затем играть ее. Конструктивисты в положениях своей теории подчеркивают, что нет никакой разницы в законах социального ролевого поведения в группах, состоящих из отдельных членов общества, или в группах, состоящих из акторов международных отношений и мировой политики, даже если эти акторы — нации-государства: ролевое поведение их в составе группы определяется известными и хорошо изученными законами социального взаимодействия. Это относится и к международным конфликтам: конфликтное взаимодействие в них строится по принципам внутригруппового социального конфликта. Идет явный перенос схем, теорий, законов и практики социального взаимодействия на сферу международных отношений.

Известны различные формы ролевого поведения в социальных группах: роль лидера, роль подчиненного, роль арбитра и др.; роль альфа-, бета-, гамма-членов сообщества и т.д. Несмотря на то что поведение свободного человека вне группы может быть любым или, по крайней мере, иметь множество вариаций, внутри группы оно всегда соответствует одной из ролевых схем, принятых в этой группе, и не может быть произвольным и вариативным. Число таких схем всегда, конечно, квантовано и представляет собой определенный набор. Именно такая природа социального группового поведения позволяет эти схемы (наборы) успешно выделять, определять и классифицировать.

Конструктивисты, по сути, стоят в отношении поведения своих акторов на тех же позициях: ролевые схемы социального поведения в группе они называют «культурами», их теория «культурного дрейфа» (при смене актором схемы ролевого поведения актор выбирает новую схему из конечного набора уже существующих схем группового поведения) — это адаптированная к сфере международных отношений трактовка социального закона изменения ролевой иерархии индивидуума внутри социальной группы. Вместе с тем известно, что в социальной психологии все схемы ролевого поведения индивидуумов в группе, страте или социуме обусловлены культурно-цивилизационной принадлежностью.

Технологии психологического воздействия на конфликты, с точки зрения конструктивистов, — это технологии управления ролями или ролевым поведением участников конфликта внутри группы. Управление групповым поведением в международной конфликтологии исходя из его (поведения) социальной природы, безусловно, прогрессивный и новаторский шаг, создающий новые возможности для разрешения существующих и потенциальных конфликтов. Социальные технологии управления поведением акторов мировой политики в конфликтной среде открывают дорогу в будущее, их значение в формировании инструментов мирного разрешения конфликта сравнимо только с прогрессом технологий управления восприятием конфликтов — технологий политического маркетинга.

Наличие двух основополагающих факторов, определяющих внешнюю политику современного государства, — интересов и ценностей — нередко приводит к тому, что между приверженцами реализма и либерализма возникает конфликт, связанный с тем, что следование во внешней политике только национальным интересам или только ценностям предполагает два принципиально разных формата ее реализации. Так, реалисты считают, что внешняя политика должна быть прагматичной и направленной на извлечение конкретных выгод из взаимодействия с другими государствами, с которыми необходимо считаться лишь в той мере, в которой это отвечает национальным интересам собственной страны. Для реалистов (в том числе современных) справедлива формула «во внешней политике нет союзников и партнеров, есть только интересы», сформулированная еще Уинстоном Черчиллем.

Либералы, напротив, утверждают, что внешняя политика должна быть направлена на сближение мировоззренческих позиций различных акторов, которое достигается экспортом либеральных ценностей. Государства, которые принимают либеральные ценности, автоматически становятся союзниками, партнерами, а затем и сателлитами лидеров либерального мира. Для достижения этой цели необходимо на время забыть об извлечении конкретной сиюминутной выгоды и направить свои усилия на реформирование политических систем и режимов будущих союзников на мировой арене по собственному образцу, в соответствии с либеральными ценностями и демократическими институтами.

Внешняя политика США в отношении других стран в течение длительного времени строилась в соответствии с двумя доминирующими идеологическими концепциями: политического реализма и политического либерализма. Обе концепции, поддерживая и развивая идею о глобальной исторической миссии Соединенных Штатов, призванных стать центром управления ресурсами всего демократического мира, тем не менее заметно расходятся в выборе политической траектории движения США к указанной цели, а также в выборе конкретных средств, методов и инструментов, необходимых для ее достижения.

Основные различия школ политического реализма и либерализма (включая их новейшие модификации и течения) кроются в представлениях о том, какие же именно факторы определяют внешнюю политику государства на ее базовом, фундаментальном уровне. Если реалисты рассматривают все происходящее сквозь призму национальных интересов, совпадение которых порождает сотрудничество, а пересечение или столкновение — конфликты, то либералы в основу внешней политики любого государства ставят ценности, утверждая, что стойкость и жизнеспособность политической системы напрямую зависят от убедительности ее системы ценностей, а политическое влияние — от способности нести (экспортировать) эти ценности в окружающий мир. В этом плане для либералов внешняя политика представляется инструментом для распространения данных ценностей на других акторов международных отношений, а несовпадение ценностей различных акторов — истинной причиной возникновения международных конфликтов.

Как указывает П.А. Цыганков, одна из наиболее привлекательных черт теории политического реализма — стремление обосновать мысль о том, что в основе международной политики лежат объективные и неизменные законы политического поведения, корни которых следует искать в самой человеческой природе. Центральное понятие политического реализма — «интерес, определенный в терминах власти» — связывает существование законов международных отношений с потребностями в безопасности, процветании и развитии, которые и должно защищать государство в своей внешнеполитической деятельности. Политические реалисты настаивают на том, что в современном мире одной из главных особенностей международной политики является постоянное стремление наций-государств к сохранению благоприятного для них статус-кво на мировой арене или же к его изменению в свою пользу. В свою очередь, это приводит к особой конфигурации международных отношений, называемой балансом сил, и соответственно к политике, направленной на поддержание данного баланса[10].

Политический реализм скептически относится к возможностям регулирования международного сообщества на основе правовых норм или нравственных ценностей: главная функция международной морали состоит в ее использовании в качестве силового инструмента против потенциальных и реальных противников[11].

С точки зрения либералов, сегодня возможности великих держав использовать традиционные силовые потенциалы для достижения своих целей неуклонно снижаются. Сила становится все менее применяемой и менее принудительной[12], национальные интересы утрачивают свое значение в мировой политике.

Многие современные элементы силы ускользают от государственного авторитета, оставляя межгосударственной системе ограниченное число возможностей для оказания эффективного влияния на происходящие процессы, заставляя прибегать к опосредованным и всегда дорогостоящим способам принуждения[13]. Главными регуляторами международных отношений выступают универсальные нравственные нормы или ценности, которые институализируются в правовые императивы и становятся основой для формирования соответствующих международных институтов[14].

Тот факт, что приверженцами идеологии политического реализма являются в основном представители республиканской партии, а носителями идей политического либерализма — по большей части демократы, ведет к тому, что в Соединенных Штатах при частой смене партий, пребывающих у власти, также часто меняется и содержание внешней политики: политический курс США, направленный на защиту национальных интересов, неожиданно забывает о них и начинает заниматься распространением универсальных ценностей, экспортом демократии, построением глобального общества на базе демократических принципов англосаксонской цивилизации и т.д. В результате таких резких и неожиданных (в первую очередь для потенциальных союзников и партнеров США) поворотов внешняя политика США не только теряет свою привлекательность, но и формирует впечатление о неустойчивости, переменчивости и склонности к спонтанным, иррациональным поступкам.

Изменчивость внешней политики США уже стала причиной ее общей неэффективности в различных регионах мира, где американцы имели хорошие шансы прочно и надолго закрепиться, но так и не смогли этого сделать. Именно такая картина сложилась с присутствием США в Центральной Азии: пока американцы выбирали между «интересами» и «ценностями», кардинально меняя политический курс каждые три-четыре года, отказываясь и снова возвращаясь к уже апробированным схемам, их практически со всех занятых позиций вытеснил медленно наступающий на регион Китай.

В этом отношении политика США в Афганистане является другим характерным примером конфликта интересов и ценностей, а также порождаемой этим конфликтом общей непоследовательности и неразберихи, связанной с постоянными колебаниями в выборе между «национальными интересами» и «универсальными ценностями», между рациональным, прагматичным подходом к проблеме Афганистана, основанным на эксплуатации его стратегических ресурсов, и иррациональноидеалистическим подходом, стремящимся создать в Афганистане очередное демократическое общество[15].

Вместе с тем нельзя не отметить, что международные конфликты нового поколения оказываются структурно более сложными, чем их предшественники, демонстрируют способность быстро разрастаться, вовлекать в свою сферу новых участников, воздействуя напрямую на их систему ценностей и социокультурные архетипы, и быстро развивают любые, даже незначительные столкновения до уровня межцивилизационного противостояния. Современные конфликты ценностей практически невосприимчивы к усилиям мирового сообщества по их внешнему умиротворению: существующие сегодня концепции, доктрины и инструменты миротворческой деятельности ориентированы в первую очередь на традиционные формы конфликтов, построенные на столкновении интересов наций-государств, и рассматривают процесс разрешения конфликтов как результат взаимодействия международных институтов, реальная способность которых разрешать международные конфликты сегодня все чаще ставится под сомнение.

Эволюция самих конфликтов не стоит на месте: современные конфликты непрерывно вырабатывают новые формы конфликтного взаимодействия, более социально опасные, но вместе с тем и более управляемые. В эволюции международных конфликтов возникла новая фаза — межцивилизационная. В этой фазе консолидация сил, средств и ресурсов его участников строится по принципу принадлежности к определенной культуре или цивилизации, продвигающей свою систему ценностей, что позволяет объединять и мобилизовывать более значительные людские и материальные ресурсы, а статус локальных конфликтов поднимать до уровня межцивилизационного противостояния.

Концепция столкновения цивилизаций — это механизм мобилизации ресурсов нового поколения: он превосходит возможности национально-государственной идеологии, способной для участия в конфликте мобилизовать (по национальному признаку) ресурсы одного государства и его политических союзников. В конфликтах нового поколения мобилизация ресурсов идет на ментальном, ценностном уровне, объединяющем трансграничные и многонациональные массы людей, принадлежащих к общей цивилизационной парадигме или культурной традиции.

Межцивилизационные конфликты в международной практике повсеместно вытесняют традиционные формы конфликтов, построенные на столкновении интересов наций-государств (так называемые институциональные конфликты). Это ведет к тому, что на смену институциональным методам урегулирования конфликтов приходят культурно-цивилизационные модели внешнего управления, основанные на технологиях информационнопсихологического воздействия на систему ценностей и мировоззрение конфликтующих сторон. Этих моделей сегодня в мире четыре: англосаксонская, восточноазиатская, ближневосточная и романо-германская.

Англосаксонская модель видит разрешение конфликтов в полной принудительной трансформации политических систем конфликтующих сторон, точнее, своего оппонента, который должен принять политические нормы и стандарты англосаксонской цивилизации («демократические институты»). Традиционно англосаксы используют при этом как методы силового давления («силовое умиротворение», «гуманитарные интервенции», «борьба с международным терроризмом»), так и методы несилового воздействия («мягкая сила», «цветные революции», «психологическая война»). Англосаксонская модель базируется на протестантском мировоззрении и этике успешности, полезности конечного результата.

Восточноазиатская модель исходит из цели разрешения конфликтной ситуации в постепенном, длительном встраивании (интеграции) политических систем и ценностей конфликтующих сторон, оппонентов в собственную систему политических отношений (например, тайваньская проблема, «возвращение» Гонконга: «одна страна — две системы»), постепенно растворяя в своей системе национальную идентичность политических систем более слабых участников. Известно исчезновение целых народов, этнических групп в Китае в результате длительной ассимиляции (маньчжуры, динлины — таштыкская культура, другие «варвары»).

Ближневосточная (исламская) модель видит процесс разрешения конфликтов в переносе, проекции исторически сложившихся в исламе традиционных механизмов на зоны конфликтов за счет расширения ареала исламского мира и распространения своего влияния на социально-политические отношения, в том числе на идеологии. Деление мира по религиозному принципу возрождает дух религиозных войн, джихада, который включает как мирные средства регулирования международных конфликтов, так и вооруженную борьбу за веру. В шиитской ветви ислама, господствующей в Иране, в целом отсутствуют призывы к джихаду против «неверных».

Романо-германская модель, основанная на своей цивилизационной, политической этике, отягощена стереотипами, набором «общепринятых» или общеобязательных этических представлений, не всегда совпадающих с представлениями других цивилизаций. Поэтому, например, трудны диалоги как французов, так и немцев с китайцами. Романо-германская модель исходит из того, что процесс разрешения конфликтной ситуации заключается в изменении взглядов его участников преимущественно принятием устоявшихся в этой цивилизации господствующих этических норм и стереотипов. Данная модель психологического воздействия на конфликты не ставит задачу путем прямого вмешательства изменить политические системы его участников, а стремится управлять сознанием политических элит, стоящих у власти в государствах — участниках конфликта, а также сознанием различных слоев местного населения и международной общественности, побуждая их воспринимать конфликт в соответствии с предлагаемым образом конфликта, т.е. смотреть на конфликт глазами европейского сообщества[16].

Каждая из мировых культурно-цивилизационных моделей управления конфликтами стремится преобразовать политические системы участников конфликта в соответствии с собственной картиной мира и системой ценностей. Национальногосударственные принципы урегулирования конфликтов постепенно уходят в прошлое; общий упадок институциональной системы управления конфликтами подчеркивает кризис ООН как главного института миротворческой деятельности.

«Цветные» революции являются типичным примером англосаксонского подхода к управлению международными конфликтами. В мировой политике технологии «цветных» революций — это один из видов современных технологий информационнопсихологического управления международными конфликтами. Для их успешной реализации страна обязательно должна находиться в состоянии политической нестабильности: должен присутствовать кризис власти, еще лучше, если внутри страны будут развиваться один или несколько локальных вооруженных конфликтов или страна будет втянута в один крупный международный конфликт. Иными словами, обязательно должен быть объект воздействия — политический конфликт в любой из фаз развития. Если власть стабильна и конфликта как такового нет — его надо сначала создать.

Современные «цветные» революции отличаются высокой степенью технологичности и почти театральным уровнем драматургии, цель которой — выдать все происходящее за самопроизвольное и стихийное проявление воли народа, внезапно решившего вернуть себе право управлять собственной страной. Несмотря на существенные различия государств, в которых они вспыхивают (в геополитическом, социальном, экономическом плане и международном положении), все они укладываются в одну и ту же организационную схему, предполагающую организацию по шаблону молодежного протестного движения, преобразование его в политическую толпу и использование этой силы против действующей власти в качестве инструмента политического шантажа.

Технологии «цветных» революций непрерывно эволюционируют. Так, если в начале 2000-х годов целью «цветных» революций была организация государственного переворота в отдельно взятой стране (Украина, Грузия, Киргизия и т.д.), то теперь их цель — управление политическими режимами в масштабах целых регионов — всего Ближнего Востока, всей Центральной Азии, всей Северной Африки и т.д. Масштабы и опасность технологий «цветных» революций непрерывно возрастают, в их структуре появляются новые способы и приемы воздействия на традиционные общества Востока.

Последний пример эволюционного прорыва в англосаксонских технологиях организации «цветных» революций — это «цветные» революции на Ближнем Востоке и в Северной Африке (декабрь 2010 г. — наст, вр.), более известные под общим названием «революций Арабской весны», в которых к классическим технологиям «мягкой силы» и формирования политической толпы добавились технологии «управляемого хаоса» (для «атомизации» традиционных восточных обществ с целью освободить их членов от предоставляемой этими обществами защиты и сделать их более восприимчивыми для внешнего управляющего воздействия) и специальная итерационная схема, позволяющая при быстрой смене объектов воздействия (при последовательном повторении одних и тех же схем революций в государствах, принадлежащих к одной культурно-цивилизационной общности) сформировать эффективный механизм обратной связи, предназначенный для отслеживания ошибок, просчетов и неувязок и своевременного их устранения, делая саму технологию все более совершенной при переходе от одной «цветной» революции к другой. Пройдя такую обкатку в арабских странах Африки и Ближнего Востока, особенно в условиях сирийской революции, эти технологии достигнут того уровня совершенства, который позволит применить их к наиболее сложному и устойчивому объекту — к Ирану.

Современные международные конфликты, носящие характер столкновения систем ценностей различных мировых цивилизаций, являются «плавильными котлами» существующих доктрин и очагами политической модернизации. Став в результате применения специальных политических технологий управляемыми, такие конфликты становятся инструментами политической модернизации системы международных отношений, эволюция которой может быть направлена в определенное русло. Управляя международными конфликтами, можно управлять политической модернизацией. Для ведущих мировых держав, стремящихся к глобальному лидерству, сегодня выгоднее сделать международный конфликт управляемым и затем использовать его в своих целях, чем способствовать его мирному разрешению. Вот почему идеология внешнего управления конфликтами в настоящее время активно развивается всеми ведущими мировыми лидерами, а концепции управления международными конфликтами выдвигаются ими на передний план миротворческой деятельности.

Одновременно с доминированием в современных международных конфликтах идеологии межцивилизационного и культурно-ценностного противостояния в миротворческих операциях происходит смена целеполагания: вместо объекта, который надо «склонить» или «принудить» к миру, международные конфликты начинают рассматриваться как объекты внешнего политического управления, не предполагающего их прямого и скорейшего разрешения. Умиротворенный конфликт в современной глобальной политике не интересен и не выгоден никому (кроме мирного населения): в мирной фазе он не может обеспечить геополитический перевес в данном регионе ни одной из великих держав. Ценность «мирного разрешения» отходит на второй план и заменяется новыми ценностными ориентирами — «политической необходимостью» и «политической целесообразностью», продвигаемыми западной (в основном англосаксонской) идеологией и политической пропагандой1.

Однако смена базовых ценностей и самого характера целеполагания в современных операциях по урегулированию конфликтов ведет к накоплению конфликтного потенциала, стимулированию множественности конфликтов, их массовому замораживанию в результате современной «миротворческой» деятельности и прямой опасности срабатывания кумулятивного эффекта — одновременного спонтанного размораживания указанных конфликтов в перспективе.

Сложившаяся ситуация требует от мирового сообщества не только поиска новых подходов и способов воздействия на конфликты, но и формирования новых парадигм управления ими. Такой парадигмой сегодня становятся концепции и модели управления конфликтами с помощью технологий информационно-психологического воздействия, основанные на культурноцивилизационных ценностях и традициях. Эти ценности у представителей разных цивилизаций заметно различаются, даже если сравнивать между собой англосаксонские страны (США, Великобританию) и страны романо-германского мира (Западную Европу), принадлежащие к одной западной культурной традиции. Поэтому говорить об универсальности ценностей сегодня как минимум преждевременно. Помимо англосаксонской модели управления конфликтами, свои культурно-цивилизационные и национально-государственные модели предлагают ведущие страны Западной Европы (Германия, Франция), Азиатско- Тихоокеанского региона (Китай, Вьетнам) и Ближнего Востока (исламский мир). Сегодня все эти модели еще находятся в стадии бесконфликтного сосуществования и даже в некоторых случаях дополняют друг друга. Однако этот временно установившийся баланс сил может измениться в любой момент.

Каждая из четырех доминирующих сегодня в мире моделей управления конфликтами (англосаксонская, восточноазиатская, ближневосточная и романо-германская) стремится преобразовать системы ценностей участников конфликта в соответствии с собственной системой ценностей, считающейся представителями этой модели наилучшей и наиболее совершенной. Ни одна из них не предусматривает свободы выбора со стороны участников конфликта и принципа состязательности среди самих моделей в борьбе за право разрешить конфликт: везде речь идет исключительно о цивилизаторской миссии и управлении «втемную». Это со временем неизбежно приведет к жесткой конкуренции между моделями и отвлечению внимания от собственно проблемы мирного разрешения конфликтов.

На фоне этого соперничества в систему уже существующих мировых моделей управления конфликтами обязательно должен войти новый компонент, предусматривающий для участников конфликтов добровольный выбор между моделями на основе наилучшей альтернативы и соответствующие гарантии реализации права данного выбора. Такой моделью может стать российская цивилизационная модель, поскольку принципы альтернативности близки российской практике разрешения политических конфликтов.

Россия сегодня возвращается в мировую политику в качестве ключевого игрока и, как никогда, заинтересована в укреплении своих позиций в стратегически значимых регионах земного шара, в которых протекают наиболее опасные международные конфликты. Возвращение России в эти регионы в виде миротворца — вопрос не только экономической целесообразности, но и международного престижа. К тому же Россия имеет обширный и разнообразный опыт миротворческой деятельности на пространстве СНГ, востребованный в современных условиях.

Однако, помимо опыта, ключевым условием успешности России в управлении международными конфликтами является наличие собственной культурно-цивилизационной модели, основанной на национальных технологиях воздействия на системы ценностей конфликтующих сторон. Только выработка собственной модели управления конфликтами позволит России занять достойное место среди уже утвердившихся на этом поле внешнеполитических игроков, каждый из которых в управлении международными конфликтами опирается на собственную ценностную, культурно-цивилизационную парадигму. При этом российская модель должна не дублировать уже существующие западные или восточные аналоги, а предлагать участникам конфликтов достойную и наилучшую альтернативу.

В отличие от ведущих евроатлантических моделей (англосаксонской и романо-германской) российская культурно-цивилизационная модель управления конфликтами рассматривает процесс психологического воздействия на конфликты как процесс цивилизаторской модернизации существующей картины мира. Конфликты в рамках российской концепции воспринимаются не только как цивилизационные разломы и точки столкновения, проявления антагонизма различных цивилизаций, но и как «плавильные котлы» для идеологических концепций, претендующих на управление современным миром; как медиаповод для залповых выбросов на целевые аудитории и закрепления в их сознании ценностей и установок российской национальной модели, а также внедрения новых форм и практики социального, политического поведения в мировой политике.

Основное отличие от англосаксонской модели состоит в том, что российская модель предлагает собственное ценностное видение мирного разрешения международных конфликтов, выступающее в качестве наилучшей альтернативы в конкретных сложившихся условиях. Российская модель не навязывает собственного мировоззрения и стремится к тому, чтобы участники конфликта сами сделали сознательный выбор в пользу российской модели и ее системы ценностей, добровольно и без принуждения. Такая практика оправдана как в ближней, так и в отдаленной перспективе развития международных отношений: «демократические шаблоны» политического поведения англосаксов, принудительно навязанные участникам конфликта, нуждаются в постоянной внешней силовой поддержке и перестают действовать, как только этот фактор силы исчезает. Следовательно, их эффект недолговечен и не способен качественно изменить конфликтную ситуацию, а тем более сохранить эти изменения в течение продолжительного времени.

Основное отличие от романо-германской модели состоит в том, что российская модель видит разрешение конфликтов в политической модернизации всей системы международных отношений как на региональном, так и на глобальном уровне. И напротив, романо-германская модель оперирует образом и восприятием конфликта в глазах его участников, ведущих акторов международных отношений и мирового сообщества, добиваясь при этом конкретных результатов, которые, однако, не приводят к революционным процессам политической модернизации системы международных отношений в целом.

  • [1] Кременюк В.Л. Современный международный конфликт: проблемы управления //Международные процессы. 2008. 24 апреля.
  • [2] Goddard R. The Healthy Side of Conflicts // Management World. 1986. Vol. 15.P. 8-12.
  • [3] Глухова А.В. Политические конфликты: основания, типология, динамика. М.,2000.
  • [4] Гришина Н.В. Психология конфликта. СПб., 2005.
  • [5] Ашсова Л.Н., Голенкова З.Т. Политическая социология. М.: Мысль, 2000.
  • [6] Аклаев А.Р. Этнополитическая конфликтология. Анализ и менеджмент. М., 2005.
  • [7] Манойло А.В. Модели информационно-психологического управления международными конфликтами // Вести. Моск, ун-та. Сер. 12. Политические науки.2010. № 2. С. 85-95.
  • [8] Гришина Н.В. Указ. соч. С. 40.
  • [9] Тишков В.Л. Очерки теории и политики этничности в России. М., 1997.
  • [10] См.: Цыганков П.А. Политическая социология международных отношений. М.,1994; Он же. Международные отношения. М., 1996.
  • [11] Schwarzenberger G. Power Politics. A Study of World Society. Third Edition. London,1964. P. 216—221; Цыганков П.А. Политическая социология международных отношений.
  • [12] Цыганков П.А. Хедли Булл и вторая «большая дискуссия» в науке омеждународных отношениях // Социально-политический журнал. 1997. № 3.
  • [13] См.: Shaw М. Global Society and International Relations. Polity Press. 1994. P. 17—20; Constantin F. Les relations internationales: entre tradition et post-modernitft? LeTrimestre du monde. 3-e trimesre 1994. P. 66—67; Brown C. Idea of World Community // Ken Booth and Steve Smith (eds.). Internatinal Relations Theory Today.1995. P. 7—11; Цыганков П.А. Политическая социология международных отношений.
  • [14] См.: Lebow R.N. The long peace, the end of the cold war, and the failure of realism //International Organization. Vol. 48. № 2. Spring 1944. P. 254; Цыганков П.А. Политическая социология международных отношений.
  • [15] Манойло А.В. Интересы внешней политики США в Афганистане // Национальная безопасность. 2012. № 3. С. 76—81.
  • [16] Манойло А. В. Управление международными конфликтами: эволюционная смена парадигм // Перекрестки политики XXI век. М.: ДА МИД, 2013.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >