Глобализация политической власти и структуры гражданского общества

Исследователь международных отношений Дж. О’Толл отмечает, что современная мировая политика характеризуется определенными тенденциями[1].

Первая из них — глобализация. Это разнообразие различных культурных и экономических тенденций, которые связывают сильнейшие экономики мира и аннулируют способность некоторых отдельных государств полностью управлять собственной экономической судьбой. Глобализация больше всего проявилась на финансовых рынках, и «творческое (созидательное) разрушение», развязанное посредством нерегулируемых транснациональных финансов, создало значительную изменчивость и нестабильность в международной системе.

Второй структурный процесс — информатизация: трансформация промышленности и сектора обслуживания посредством информационных технологий, создание виртуально построенной среды, развитие глобальных телекоммуникационных систем. Но она также изменила пространственно-временные рамки мировой политики. «Телеметричность» оказывается более значимой, чем «территориальность». Геополитика становится постмодернистской.

Третье структурное изменение, развязанное перед концом «холодной войны», — это качественно новый мир рисков, созданный посредством успехов передовой научно-технической цивилизации. После испытания атомной бомбы в конце Второй мировой войны стало очевидным, что человечество способно изобрести технологии, которые могут радикально изменить условия жизни человека на планете. Развитие ядерной силы, распространенное использование химии во многих сферах жизни после войны и более новые прорывы в генной инженерии создали качественно новый мир рисков для человеческого рода.

Эти риски рассеяны и трудноуловимы, они распространяются на повседневную жизнь. В отличие от «природных» рисков прошлого риски передовой научно-технической цивилизации связаны с промышленностью и имеют потенциально катастрофические последствия. И многие из этих рисков не поддаются рациональному расчету. Пример — авария на Чернобыльской АС.

По мнению социологов Э. Гидденса и У. Бека, индустриальная современность была настолько успешной, что произвела новую современность «общества рисков». Индустриальное общество — жертва своего собственного успеха. Высокоразвитая индустриальная динамичность проникает в новое общество не путем революции, а посредством политических дебатов и решений в парламентах и правительствах. Это новое общество стало обществом глобализированных научно-технических рисков. Проигнорированный обществом в прошлом полный объем этих новых глобальных условий риска только сейчас понимается этим обществом как проблемы распространения ядерной продукции после «холодной войны», производства химического оружия, биотерроризма и информационной войны.

Глобализация, информатизация и распространение научно- технических рисков изменили объемность и территориальность геополитики в конце XX в. Дж. О’Толл приходит к выводу, что проблематика «национальной безопасности» сама себя глобализировала, информатизировала и сама себе угрожает. В пользу этого утверждение существуют три аргумента.

  • 1. Проблема национальной безопасности в наше время стала глобальной. Пока региональные и государствоцентричные угрозы остаются главными делами безопасности, наиболее важные вызовы этой безопасности — от терроризма до международной организованной преступности и распространения оружия массового поражения — сейчас стали «децентрализованными» и глобальными. Большинство западных стран признают это и отчетливо понимают ценность международных дипломатических усилий, осуществляемых посредством международной помощи и контроля.
  • 2. Институты западной современности испытывают «кризис победы». Он проявляется в том, что один мир рисков уже прошел, а новый еще не был полностью понят. Институты, испытывающие «кризис победы», включают свободный рынок, благополучные государства, многопартийную демократию, национальный суверенитет. Институты индустриального общества не могут отвечать за проблемы общества рисков и управлять ими. Эти институты регулирования не могут держаться наравне с глобальным множеством рисков, увеличивающихся с тех пор, как человечество вошло в третье тысячелетие. «Кризис победы» противоречив. Новый мир глобальных рисков — это продукт успеха этих самых институтов. Современная геополитика характеризуется многими «эффектами бумеранга» с институтами, которые якобы работают на безопасность, а на самом деле — против нее. Современное общество глобальных рисков нуждается в радикальных реформах, чтобы создать глобальную систему регулирования и систему governance.
  • 3. Опасность «контрсовременности». Контрсовременность — это довольно навязчивая особенность современности, близнец «творческого разрушения», спровоцированная модернизацией. Суть контрсовременности — в попытке управлять хаосом и глубокими переменами, вызванными модернизацией. Глобальные угрозы здесь представляются как угрозы со стороны «госу- дарств-изгоев».

О’Толл оставляет открытым вопрос о возможности построения безопасности на глобальном уровне в мире конфликтующих современностей, противоречивых рациональностей и конкурирующих государств.

Как и в других областях жизнедеятельности, глобализация влечет за собой принципиальные изменения в области политики, устройства и распределения власти. От того, насколько правильно будет понят смысл этих изменений и проявлена воля к объединенным действиям, в решающей мере зависит способность человечества удерживать под контролем сам процесс глобализации, используя его положительные аспекты и минимизируя негативные последствия, достойно ответить на экономические, социальные, экологические, духовные и иные вызовы XXI в.

«Сжатие» пространства благодаря революции в области коммуникаций и формированию мирового рынка, необходимость общечеловеческой солидарности перед лицом надвигающихся угроз неуклонно сокращают возможности национальной политики и множат число региональных, континентальных, глобальных проблем. По мере усиления взаимозависимости отдельных обществ эта тенденция не только доминирует во внешней политике государств, но и все больше дает о себе знать во внутриполитических вопросах.

Между тем основой «организационной структуры» мирового сообщества остаются суверенные государства. В условиях этого «двоевластия» остро необходим разумный баланс между национальной и глобальной политикой, оптимальное распределение «обязанностей» между ними, их органичное взаимодействие.

Насколько реально такое сопряжение, удастся ли преодолеть противодействие сил национального и группового эгоизма, использовать открывающийся уникальный шанс формирования демократического мирового порядка — вот главный предмет исследования.

Опыт последних лет не позволяет однозначно ответить на этот вопрос. Ликвидация раскола мира на два противостоящих военно-политических блока не привела к ожидавшейся демократизации всей системы международных отношений, к устранению гегемонизма или сокращению применения силы. Велик соблазн начать новый тур геополитических игр, передел сфер влияния. Заметно притормозился процесс разоружения, импульс которому дало новое мышление. Вместо одних конфликтов разгорелись другие, не менее кровопролитные. В целом после шага вперед, каким стало прекращение «холодной войны», было сделано полшага назад.

Все это не дает основания считать, что возможности демократического переустройства международной системы исчерпаны, но свидетельствует о том, что эта задача намного сложнее, чем представлялась десять лет назад политикам, отважившимся за нее взяться. Остается открытым вопрос: что придет на смену биполярному миру — новая его версия с заменой Советского Союза какой-то супердержавой, моноцентризм, полицентризм или, наконец, демократическое управление делами мирового сообщества посредством общеприемлемых механизмов и процедур?

Наряду с созданием новой системы международных отношений и перераспределением власти между государствами растущее значение приобретают другие факторы, активно влияющие на формирование миропорядка XXI в. Международные финансовые институты, транснациональные корпорации, мощные информационные комплексы типа Интернет, глобальные системы коммуникаций, объединения родственных по духу политических партий и социальных движений, религиозные, культурные, корпоративные объединения — все эти институты формирующегося глобального гражданского общества могут в перспективе оказывать сильное воздействие на ход мирового развития. Станут они проводниками ограниченно национальных или даже эгоистических частных интересов либо инструментом глобальной политики — вопрос огромного значения, нуждающийся в углубленном исследовании.

Формирующейся глобальной системе нужна разумно организованная легитимная власть, выражающая коллективную волю мирового сообщества и обладающая достаточными полномочиями для решения общемировых проблем. Важнейшей категорией этой власти выступает способность ее регулировать мировые политические процессы — через управление отдельными странами, в ходе которого приоритетной задачей становится избежание негативного воздействия и нежелательных последствий как на государственном, так и на мировом уровне.

В политологии существует два основных подхода к трактовке мирового регулирования — реалистический и институциональный. Сторонники первого подхода интерпретируют международный процесс как баланс сил либо гегемонию. Второй акцентирует внимание на том, что регулирование в мировой политике осуществляется в основном посредством международных институтов. При этом утверждается важность глобального регулирования, а роль государства как актора понижается.

Основоположниками реалистической традиции в понимании мирового регулирования по праву можно считать Р. Арона и

К. Уолтца. В их представлении ключевым аспектом здесь является тот факт, что государства — это главные субъекты на мировой арене, а отношения между ними определяются их силовым потенциалом и национальным интересом.

На формирование реалистической теории международных отношений главным образом повлияли две концепции — баланса сил и гегемонистической стабильности.

Что касается первой концепции, то она подразумевает соотношение и балансирование национальных интересов отдельных государств и возможной угрозы, которая от них исходит. В рамках данной системы суть регулирования заключалась в поиске равновесия между основными акторами. Оно осуществлялось посредством создания временных союзов и коалиций для противодействия доминирующему государству, которое в данный момент угрожало международной стабильности.

В связи с этим гегемонистический порядок наступал в том случае, если мощь одного государства достигала тех масштабов, которые позволяли ему действовать самостоятельно, не считаясь с интересами других субъектов мировой системы. Именно такие ситуации рассматриваются теорией гегемонистической стабильности. Она зародилась в 70-е годы XX в., а ее основоположником является Роберт Гилпин. Согласно концепции гегемонистической стабильности, сосредоточение силы у одного государства ведет к порядку и равновесию за счет признания другими акторами правильности и справедливости такой ситуации. Главный аргумент в теории — эмпирическое обоснование того, что именно такой порядок ведет к стабильности. Здесь имеются в виду Pax Britannica и Pax Americana. Регулирование заключалось в воплощении гегемоном своих собственных представлений о международной системе. Этот механизм включал три предполагаемых варианта:

  • • доминирование, т.е. использование силовых методов в регулировании и распределении ресурсов между остальными государствами;
  • • отказ от доминирования и поиск других, более мягких стратегий;
  • • так называемое преобразование, которое предполагает использование своих возможностей и потенциала для установления порядка, а также убеждение других стран в неиспользовании гегемоном двух первых вариантов поведения.

Обращаясь к истории, можно заключить, что Великобритания и США, будучи гегемонами, выбрали именно третью стратегию поведения на международной арене.

Однако после распада биполярного мира в научном мире стало возникать все больше дискуссий, критикующих реалистическую модель мироустройства. Регулирование стало интерпретироваться как стремление к нормам, к должному поведению государств, которое осуществляется не из-за страха использования силовых методов, наказания и войны, а из-за признания и добровольного выполнения странами тех норм, которые они сами приняли в ходе международного взаимодействия. По причине неудачи создания Лиги Наций и Организации Объединенных Наций, которые должны были взять на себя функции мирового правительства, многие исследователи стали делать вывод о необходимости использования большого количества международных институтов.

Появление такого мнения небеспочвенно. Причиной явилась неспособность Организации Объединенных Наций осуществлять роль лидера после распада биполярной системы. Это провоцировало все большее число дискуссий на тему институционального подхода, который предполагал постепенную институционализацию международных отношений. Появление новых институтов в лице международных организаций и клубов, все более развивающегося гражданского общества предполагало уменьшение роли национальных государств.

Институциональный подход развивался под влиянием популярной в 1980—1990-е годы теории режимов. Сторонники этой концепции — М. Леви, О. Янг, Р. Кохен, Дж. Рагги, Э. Хаас рассматривали регулирование через призму режимов. Режимы трактовались в качестве «набора правил и норм, регулирующих взаимодействие субъектов», регулирование же — как институционально закрепленный способ влияния на поведение участников международного процесса с помощью действующих в них режимов.

Однако возникает вопрос: насколько институциональный подход к регулированию можно отнести к несиловым методам?

С одной стороны, любое управление, претендующее на эффективность, определенным образом связано с принуждением и насилием, это неотъемлемый инструмент управления. С другой стороны, между институциональным и полностью силовым методами все же нельзя поставить знак абсолютного равенства.

Принципиальным отличием является то, что в рамках институционального подхода давление оказывается легитимно, в форме «мягкой силы», в силовом же воздействии такое условие необязательно. Примером последнего способа можно назвать действия США и Великобритании в Ираке в 2003 г.

Возникает противоречие. Ведь если эффективное регулирование предполагает применение силы, для того чтобы заставить субъекты следовать установленным правилам под страхом наказания за их несоблюдение, то международные институты должны обладать этой силой и способностью нести ответственность за ее применение.

Поскольку международные акторы заимствуют часть суверенитета у национальных государств, проблема его приобретения становится принципиальной. По мнению Дж. Розенау, тот факт, что в последнее время все больше возрастает необходимость определенных норм и правил поведения участников международного процесса, позволяет говорить о том, что в современных условиях принцип суверенитета теряет свою актуальность. Негосударственные образования начинают претендовать на полноценную роль в мировой политике и стремятся наравне с государствами участвовать в принятии решений. В результате развития негосударственных структур регулирование стало осуществляться не «вертикально», а «горизонтально».

Довольно сильное влияние на идею институционализма оказала концепция всемирного гражданского общества. Примечательно, что в рамках этой теории произошла дифференциация понятий управления и регулирования. Так, управление означает принятие решений на государственном уровне, а регулирование — на мировом.

Эту точку зрения разделял Дж. Фридрихе, который утверждал, что регулирование — это компетенция исключительно гражданского общества, в то время как государство должно заниматься управлением.

Говоря о различных точках зрения на новую роль лидерства в международных отношениях, целесообразно в качестве примера рассмотреть США. В основном это дискуссии об американском империализме. Образ Америки довольно противоречив: она признает суверенитеты некоторых стран, включая новые, при этом самостоятельно причисляя к «изгоям» другие государства и игнорируя их суверенитет.

В мировой политической мысли «американская империя» стала предметом жарких споров. Например, Н. Фергюсон считает Америку империей, которая отказывается называть себя таковой. США не хотят ставить под угрозу свое благополучие и стабильность ради спасения мира, и в этом заключается главная причина их политических проблем.

Однако многие эксперты довольно скептически относятся к имперской миссии Америки, а многие ученые и общественные деятели не считают Америку империей ни сейчас, ни в перспективе. В связи с этим американский исследователь международных отношений Л. Саммерс замечал, что США — это «единственная в истории неимпериалистическая супердержава».

Дж. Най говорит о том, что понятие «империя» к США неприменимо. Америка обладает мощным потенциалом, однако он не идет ни в какое сравнение с тем влиянием, которое оказывала Великобритания в XIX в. на многие страны мира. В одной из своих работ Най рассматривает систему международных отношений в виде трехмерной шахматной доски, на верхнем уровне которой доминируют США, на среднем — Европа и Япония конкурируют с Америкой в сфере экономики, а на третьем уровне действуют транснациональные корпорации и негосударственные организации, для которых вообще не характерна полярность.

Рассуждая о месте Америки в мировой системе, Дж. Най подвергает критике тот факт, что она в основном решает проблемы третьего уровня, пользуясь инструментарием первого. Проблемы такого рода необходимо решать в кооперации с другими субъектами международных отношений, следуя тактике «мягкой силы».

Таким образом, с учетом современных реалий можно сделать вывод о невозможности в сегодняшних условиях, в том числе в условиях глобальных процессов, существования единоличного лидерства.

  • [1] О’Толл Дж. Структурная геополитика: понимание современных геополитических условий: Пер. с англ. М., 2012.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >