Современные концепции и стратегии глобального управления

Анализ современных подходов к глобальному управлению наглядно демонстрирует необходимость уточнения понятий «глобальное управление», «актор», «стратегия» и т.п.

Глобальное управление мы определяем как достигающееся в результате взаимодействия различных акторов, заключенных формальных и неформальных договоренностей, упорядочивание процессов на всех уровнях человеческой деятельности, являющееся выражением совокупного интереса человечества при отсутствии единой силы, обеспечивающей всеобщее согласие. Это определение созвучно тем, что предлагают исследователи данного феномена[1].

Более подробный анализ понятия не представляется необходимым. Единственное, что важно учитывать, — это триединство понятия «глобальное управление», выделенное Филиппом Патт- бергом[2]. Первое толкование, выделенное исследователем, — аналитическое: глобальное управление является новой теоретической парадигмой, пришедшей на смену парадигме «международных отношений», и одновременно совокупностью наблюдаемых в реальности явлений. Второе толкование — нормативное (глобальное управление как политическая программа). Оно подчеркивает несовершенство современного мироустройства и направлено на реализацию того глобального управления, которое существует пока только в планах, мыслях и представлениях. С этой точки зрения вряд ли в современном положении дел присутствует много «управления». Скорее, господствует хаос глобализации, который необходимо уравновесить порядком и надзором. Третье понимание — дискурсивное, или критическое, исходит из того, что глобальное управление как переделка институционального пейзажа мировой политики есть не противодействие глобализации, как в предыдущем понимании, а ее идеологическое оформление[3]. Глобальное управление становится гегемоническим концептом, направленным на сокрытие негативных последствий развития неолиберальной экономики в глобальном масштабе.

Дискурсивно толкует глобальное управление также российский исследователь Д. Темников. Он замечает, что понятие global governance коннотирует с понятиями «демократическое мироустройство» и «демократическое правление». А один из вариантов толкования последнего выражения — управление миром силами демократических стран. В результате «красивое словосочетание предстает в болезненной противоречивости значений, которые за ним скрываются»[4].

Это различие и одновременно единство понятия особо важны для темы стратегий акторов. Каждое понимание отражает одну из граней заявленной темы. Аналитическая ипостась является ее общетеоретической основой и призмой, позволяющей взглянуть на мировую политику с точки зрения полицентрично- сти и конкуренции управленческих принципов. Нормативная ипостась есть наиважнейший для нас элемент, представляющий собой воображаемую поставленную цель, идеальный исход для стратегий каждого актора. Дискурсивный элемент, проводя деконструкцию понятия, привносит в анализ критическое отношение, направленное на выявление идеологического подтекста и стоящих за любыми действиями интересов.

Теории, занимающиеся глобальным управлением, конфликтами мировых стратегий, в основном относятся к постклассическому руслу, что неудивительно, так как все они, по сути, делают упор на новейшие тренды, и особенно на феномен глобализации (фундамент и стимул для глобального управления).

В практическом плане наибольшую ценность в современных условиях приобретает либерально-идеалистическая парадигма. П.А. Цыганков даже относит теорию «управления без правительства» к постклассической модификации либерализма1. Кроме того, в рамках этого направления развивается теория сетевых структур и связей в мировой политике. Конфликтное измерение в рассматриваемую проблему привносит школа реализма, и в этом ее ценность для нас. Особенно важна постклассическая версия этой парадигмы (С. Хантингтон), принимающая в расчет помимо рациональных интересов акторов еще и процессы социокультурного порядка. Постклассический реализм говорит о разнородности мира в цивилизационном, ценностном, культурном отношениях, чем отличается от либерализма во всех вариантах, провозглашающего наличие универсальных ценностей. И наконец, важным для исследования является постклассический марксизм (О. Кокс), анализирующий постфордистско- неолиберальную модель в ее противостоянии с общественными силами. Этот подход оперирует важными для нас феноменами: идеология, альтернативная модель развития и т.п.

Помимо классических методов политологии и международных отношений, таких как наблюдение, изучение документов, стоит особо выделить метод сравнения, который будет применяться для сопоставления стратегий. Также для нас важны экс- пликативные методы (контент-анализ, ивент-анализ), прогностические методы и анализ процесса принятия решений.

Для изучения проблемы глобального управления также представляется важным привлечение системного подхода, который «дает возможность представить объект изучения в его единстве и целостности, и, следовательно, способствуя нахождению корреляций между взаимодействующими элементами, помогает выявлению «правил» такого взаимодействия, или, иначе говоря, закономерностей функционирования международной системы»[5].

Ключевым звеном в концепциях глобального управления является понятие «актор глобального управления», что формирует к глобальному управлению так называемый «акторный» подход. В первую очередь необходимо уточнить, насколько приемлем акторный подход в такой теме, как глобальное управление. П.А. Цыганков пишет, что, в частности, в теории глобального управления «понятие «актор» играет второстепенную вспомогательную роль в анализе МП, основными же становятся такие понятия, как факторы, структуры, потоки, призванные играть объясняющую роль в изучении МП»[6].

Действительно, нельзя сказать, что акторный подход к глобальному управлению является устоявшейся практикой в ТМО и МП. В основополагающей работе Дж. Розенау о глобальном управлении[7] конкретные акторы, а тем более их стратегии не разбираются, вместо этого речь идет о правилах, системах, мировом порядке и т.п.

В российских исследованиях глобального управления[8] нередко встречается акторный подход, но часто такие исследования мало чем отличаются от обычного анализа акторов мировой политики.

На первый взгляд Розенау подчеркивает независимость акторов, консенсусную основу всех договоренностей и отсутствие всеобщей политической власти. Все это, по сути, должно создавать условия для активности субъекта, формирования его стратегии. Однако здесь в теории присутствует то, за отсутствие чего обвиняли теоретиков глобального управления: поведение акторов на международной арене, несмотря на их независимость, строго регламентировано. М.А. Хрусталев даже предлагает вместо слова (перевода слова) «управление» использовать слово «регламентация», «так как большое значение в понятии governance придается подробной регламентации полномочий всех властных органов и процедур их взаимодействия, так как именно это способствует эффективному функционированию сетевого управления в отсутствии вертикальной административной иерархии»[9].

Причина обращения российских и зарубежных теоретиков к акторному подходу при анализе глобального управления заключается в том, что понятие «глобальное управление» оторвалось от своего изначального конкретного содержания; причем не в последнюю очередь благодаря деятельности Комиссии ООН по глобальному управлению оно прочно вошло в более широкий теоретический дискурс, а потом и в массовый.

Заботясь о сохранении преемственности с изначальной традицией, мы, однако же, должны учитывать реалии достаточно анархичного мира. Это не значит, что мы отрицаем частичную регламентированность международных отношений формальными и неформальными нормами, ведь стратегии вполне могут сосуществовать с правилами. Мы настаиваем на межпарадигмаль- ном подходе к проблеме, где будет сохраняться баланс между глобальным управлением как особым подходом и глобальным управлением как мировой реальностью, воплощенной в конкретных институтах[10]. Розенау подчеркивает, что «мир слишком сложен и разнообразен» и на сегодняшний день сферы компетенции плохо поддаются регулированию; М.К. Смуте считает, что регулирование основывается не на своде правил, оно представляет собой совокупность совместных действий, формирующихся через обмены, уступки, конфликты стратегий. К этому следует добавить, что сегодня глобальное управление представляет собой предельно абстрактное понятие, чуждое идеологического и детерминистского контента.

В каком-то смысле надо отдать должное отечественным исследованиям, чуждым боязни произносить слова «актор», «лидер», «гегемон», «Запад» и т.п. Мало того, что российские исследования обращаются к акторам, так они еще и озабочены важным для нас вопросом: «Как, при помощи чего, в чьих интересах, кем и на каких условиях регулируются международные процессы?»[11] Западные исследователи пишут о нормах, и пишут о них как о чем-то абсолютном и идеологически неизменном, в то время как российские исследователи озабочены вопросом: чьи это нормы, чья это стратегия мирорегулирования? Отдавая должное критически направленной отечественной традиции, мы будем применять акторный подход к стратегиям и глобальному управлению. Но, отталкивая ее крайнюю плюралистичность в понимании глобального управления[12] и принимая изначальную ориентацию концепции global governance, мы принимаем плюрализм только в рамках стратегических ориентаций акторов, но никак не концепций глобального управления.

Понятия «участник глобального управления» и «актор глобального управления» являются производными от таких фундаментальных для ТМО и МП понятий, как «участник международных отношений» и «международный актор».

Что касается понятия «участник», то оно в ТМО является наиболее широким из всех смежных (актор, субъект, агент, игрок, единица) и означает любую вовлеченную в международные отношения и мировую политику организованную структуру.

Наиболее часто исследователи, занимаясь мирополитиче- скими участниками и активностью в мировой политике, используют слово «актор». Под международным актором целесообразно понимать «активного участника (коллективного или индивидуального) МО и МП, обладающего возможностью — благодаря имеющимся в его распоряжении актуальным и потенциальным ресурсам и способности их эффективно использовать — самостоятельно, в соответствии с собственным пониманием своих интересов принимать решения и реализовывать стратегию, оказывающую существенное и длительное влияние на международную систему, признаваемого в качестве такового другими участниками и принимаемого ими во внимание при принятии собственных решений»[13].

Таким образом, понятия «актор» и «стратегия» оказываются неразрывно связаны. Именно понятие актора является предпочтительным для нас по сравнению с другими, ведь «одно из главных отличий понятия актора от субъекта состоит в том, что актор соотносится со стратегией»[14]. В отличие от агентов акторы, несмотря на принуждение системы, располагают свободой, которую они используют стратегическим образом во взаимодействии с другими[15].

Свобода предоставляет пространство выбора для актора, дает ему возможность разработать стратегию и начать ее проводить. Актора отличает то, что он пытается понять правила игры, ищет возможности изменить их и даже полностью трансформировать всю игру[16]. Это недвусмысленно сближает международного актора и актора глобального управления.

Что касается последнего, то исследователи отдельно не определяют понятие актора глобального управления. Исходя из общего понимания глобального управления и опираясь на приведенное определение международного актора, будем понимать под актором глобального управления активного участника мировой политики, своими стратегиями, действиями или периодическими взаимодействиями с иными субъектами рождающего правила поведения, договоры, соглашения, режимы, изменяющие общую структуру мирового порядка и управления, и другими способами участвующего в процессе регулирования глобальных процессов.

Существует масса акторов глобального управления. Всех их можно распределить по следующим категориям: международные организации (мирового уровня, регионального уровня, «наднациональные» организации), международные параорганизации (межправительственные клубы и организации смешанного типа), государства, частный сектор, глобальное гражданское общество (НПО, социальные движения и др.) и внутригосударственные акторы (мегаполисы и регионы). Для нас такое деление является полезным, так как зачастую сама организационная природа акторов есть выражение их стратегий (в случае с параорганизациями, НПО, наднациональными организациями). Однако эта полезность не абсолютна, особенно в случае с государствами, между которыми сегодня наблюдается большая дисперсия стратегий глобального управления. Кроме того, существует множество критериев для выделения стратегий. У акторов не бывает одной стратегии, их у них всегда несколько, зачастую не находящихся в прямой зависимости друг от друга[17], многие из которых могут даже не осознаваться[18].

Стратегический анализ глобального управления переплетен с акторным анализом, о котором шла речь выше. Стратегия является отличительным признаком актора. В связи с этим трудности, возникающие при анализе акторов, переносятся в плоскость их стратегий.

П.А. Цыганков подчеркивает, что главными акторами международных отношений являются государства. Межправительственные организации выступают производными субъектами глобального управления и не обладают достаточной самостоятельностью, а понимание целей неправительственных и частных акторов «невозможно без понимания целей, средств и стратегий государств»[19]. Поэтому, заключает Цыганков, исследователи чаще всего изучают именно стратегии государств.

Однако трудно полностью согласиться с этими исследователями. Е. Клочихин приводит пример самостоятельности такой организации, как ООН: речи Генерального секретаря «часто цитируются в СМИ и в определенной степени играют даже легитимирующую роль, оправдывая или осуждая те или иные действия государств. Поэтому неоправданно исключать международные организации из числа самостоятельных акторов мировой политики...»[20].

Многочисленные институты, созданные усилиями США и СССР и направленные на укрепление и поддержание их позиций, с наступлением эпохи взаимозависимости и интернационализации приобрели «собственную динамику развития». Цели, задачи и стратегии старых институтов сильно изменились. Не только с помощью восходящих незападных держав, но и самостоятельно, как целостные акторы они перенацеливаются на борьбу с унилатерализмом и привилегиями для отдельных держав[21]. Даже такой клуб, как «Группа восьми», не находится в прямой зависимости от сильных государств. 3. Бжезинский недоволен как раз тем, что G8 существует в качестве органа, не подвластного США[22].

Независимо от стратегий отдельных государств институты и организации самостоятельно всегда будут ориентированы на коллективное решение всех проблем (или на другую стратегию, конкурентную по отношению к государственным). Межправительственная организация — это не сумма государств, а система, порождающая феномен эмерджентности, который и есть источник и проявление самостоятельности организаций как акторов. В исследованиях международных организаций важно сохранять баланс и не входить в крайности как методологического номинализма, так и реализма.

Самостоятельность НПО вызывает меньше дискуссий. Но зато возникают сомнения в другом измерении их акторности: способности активно и эффективно изменять мирополитиче- скую среду.

В связи с этим в разных теоретических школах возникает вопрос: считать ли международными акторами тех участников, которые не вполне соответствуют идеально-типическому актору? Например, реалисты не считают акторами не только местный бизнес, социальные движения и мегаполисы, но и значительный ряд слабых и средней силы государств, а неолибералы не склонны принимать во внимание экономически слабых участников.

Если бы стояла цель выделить наиболее сильные и влиятельные глобальные стратегии, мы бы столкнулись с некоторой реалистической (и отчасти либеральной) дискриминацией в отношении, скажем, НПО. Основная цель — выявить конкурентные стратегии без акцента на эффективность и влиятельность.

Конечно, перспективы той или иной стратегии — также очень важная составляющая, и мы бы не рассматривали те или иные стратегии, если бы участники, стоящие за ними, не имели критической массы отличий, определяющих их как нечто близкое к актору. Если мы рассматриваем НПО, то важно понимать, что это больше чем просто группы давления, это самостоятельные акторы, способные различными способами добиваться решения важнейших проблем (таких как запрещение производства противопехотных мин, списывание задолженности слаборазвитых стран). К тому же они символизируют собой новый этап глобального управления с использованием «умных» технологий, новых и дешевых способов организации и новых стратегий[23]. Поэтому этот тип акторов для нас крайне важен. И поэтому вполне можно говорить о наличии стратегий как МПО, так и НПО[24].

Понятие «стратегия» подробно изучалось учеными-международниками, политологами, теоретиками и историками. Б.Г. Лид- дел Гарт сводил стратегию к искусству распределения и использования военных средств для достижения целей. Позже такое понимание было раскритиковано У. Мюрреем и М. Гримсли за то, что термин ограничивается лишь военной сферой. Впрочем, это неудивительно, ведь понятие «стратегия» уходит корнями в военное дело. В Древних Афинах стратегами называли членов верховной военной коллегии.

Как бы то ни было, современность диктует свои правила. Конкуренция и целедостижение в современности по разным причинам все чаще осуществляются с помощью невоенных методов, а следовательно, и на невоенном поле. У жесткой силы появилось свое смягченное ответвление — экономические рычаги, а следом возникло то, что потом назвали «мягкой властью».

Стратегию можно определить как «долговременную линию поведения, соединяющую науку и искусство в достижении перспективной цели»[25]. Данное понятие объединяет три взаимосвязанных элемента: линию поведения 1), которая при помощи средств 2) движется к определенной цели 3). Поэтому, когда в поле зрения попадает цель (допустим, социал-демократическая глобализация), мы все еще остаемся в стратегическом дискурсе. Точно так же мы говорим о стратегиях, когда сопоставляем средства («мягкая сила» vs «жесткая сила»), а тем более когда описываем саму линию поведения (унилатерализм, мультилатерализм, минилатерализм). Все это мы объединяем под именем «стратегии» по причине взаимосвязанности средств, целей и линии поведения, а также акцента на конкуренции, которая может проходить по разным аспектам (аспектам целей, средств, линий поведения).

В целом авторы, работая в парадигме реализма, привязывают к стратегиям национальные интересы и редко рассматривают миропорядок в свете стратегии. Стратегию к миропорядку стали привязывать после крушения СССР и социалистического блока[26]. Тогда американская стратегия сдерживания заменилась на стратегию расширения (распространение рыночной экономики и демократии) и тем самым стала стратегией глобального управления. «Большая семерка» стала концертом не регионального, а глобального масштаба. С этих пор ее стратегии — это стратегии глобального управления.

Данный тип стратегий можно обозначить словосочетанием «стратегия актора в отношении мирорегулирования», или просто «стратегия мирорегулирования»[27].

Но не стоит считать, что стратегия мирорегулирования есть только у лидера или лидирующих акторов. Раз мы допускаем, что в управлении миром принимает участие огромное количество «сфер компетенции», то и у каждого отдельного актора есть своя стратегия мирорегулирования. Часто эти стратегии совпадают, но находятся и такие акторы, которые желают перестройки сложившейся системы управления по причине ее несовершенства, ошибочности, реакционности и т.п.

Таким образом, стратегия глобального управления — это линия поведения, предполагающая приближение при помощи определенных средств и методов к приемлемому и необходимому для данного актора типу мироустройства.

Важно различать проект мирорегулирования и стратегию мирорегулирования. В работе акцент должен быть сделан на разнообразии реальных осуществляемых стратегий, но никак не на разнообразии теоретических построений ученых.

Важное отличие стратегий от проектов заключается в том, что понятие «стратегия» связано с понятием «стратегическая культура» как устойчивыми поведенческими моделями акторов. Понятие подчеркивает инерционный характер любой стратегии, преемственность и некую «жизненность» акторов мировой политики, что совершенно отлично от абстрактных, спекулятивных и рациональных проектов лучшего мироустройства. Поэтому разнообразие стратегий есть выражение подлинного состояния мира в отличие от планов и проектов.

И наконец, необходимо выяснять, как стратегии могут конкурировать и в каком смысле. Этот вопрос скрывает за собой другой: конкуренция обыкновенных стратегий и конкуренция стратегий в глобальном управлении — это один и тот же вид конкуренции? Ответ необходимо дать отрицательный. В глобальном управлении конкуренция не означает простого противостояния. Если противостоящие друг другу стратегии А и Б ничем не отличаются друг от друга (ни по целям, ни по средствам, ни по линиям поведения), то вряд ли можно говорить о них как о конкурентных стратегиях в отношении мирорегулиро- вания. Стратегии конкурентны, когда они противоположны в плане использования средств для управления миром, когда преследуют разные цели, движутся к кардинально различным результатам и когда их пути лежат на разных маршрутах. Конкуренция в глобальном управлении — это конкуренция абсолютная, так как стратегии сходятся только в одной точке под названием глобальное управление. Между стратегиями мирорегулиро- вания не только количественная разница в геополитическом положении, между ними разница качественная. Конкуренция в данном случае — это не столкновение одинаковых предметов; стратегии могут и не пересекаться, поскольку они слишком разные, но они обязательно знают друг о друге, так как чаще всего являются реверсией, отрицанием друг друга.

Крайне важно подчеркнуть правильность сделанного акцента на конкуренции стратегий с точки зрения исследований мировой политики. Ведь именно она держит анализ глобальных процессов и глобального управления в рамках политической сферы. Многие авторы говорят о том, что политику от менеджмента отличает наличие субъект-субъектных отношений, конкуренции и борьбы между равными и свободными акторами за преобладание, а также стратегичность мышления, ориентация на самореализацию и выражение своего взгляда, выдвижение альтернатив1.

Однако феномен конкуренции важен не только для политики, но и для глобального управления. Редкие исследователи global governance отрицают наличие очагов столкновения между акторами в рамках глобального управления, в частности в сфере представлений о должном регулировании. Основа global governance — это взаимодействие равных. А взаимодействие не может протекать без конфликтов или хотя бы разногласий. М.К. Смуте считает, что глобальное регулирование представляет собой совокупность совместных действий, формирующихся через обмены, уступки, конфликты.

Современные теории и концепции глобализма заставляют по-новому взглянуть на существующие конфликты в глобальном управлении. На практике стратегии глобального управления оказываются отнюдь не четко сформулированными и принципиально проводимыми в жизнь каким-либо актором, а до определенной степени аморфным и неоднозначным набором задач, инструментов и траекторий, которые обладают достаточной степенью гибкости, чтобы в необходимый момент перемены обстановки перегруппироваться и трансформироваться. Даже «конкурирующие» стратегии могут проникать друг в друга, сотрудничать друг с другом и дополнять друг друга. Несмотря на попытки избавить понятие «стратегия» от реалистского духа, часто оказывается, что даже стратегии глобального управления в первую очередь ориентированы на субъект стратегии, нежели на объект. Поэтому зачастую стратегии являлись инструменталистскими и адаптационными. В тех случаях, когда стратегии не носят субъектно-ориентированного характера, они действуют не слишком эффективно.

Из такого понимания можно сделать вывод, что конкурентность стратегий не означает их противоречивости друг другу. «Конкурирующие» стратегии дополняют друг друга, заполняют бреши в глобальном управлении, а если и конфликтуют, то это лишь приводит к прояснению ситуации.

В мировой политике конкуренция играет позитивную роль, так как является причиной всех преобразований. Глобальное управление должно осуществляться и осуществляется в процессе конкуренции. Это обеспечивает взаимную корректировку стратегий, реформирование, преобразование и улучшение. В будущем стоит ждать завершения конфликтов разных стратегий либо вследствие их конвергенции, либо по причине победы одной из точек зрения. Но какие-то конфликты будут продолжаться и дальше, обогащаясь эмпирическим материалом, пополняя список достоинств и недостатков различных стратегий. Подобные конфликты следует рассматривать как более или менее «вечные».

Важно, чтобы конкуренция не доходила до тех пределов, когда она разрывает всякие связи между субъектами, способствуя автономизации. Т.А. Шаклеина пишет, что «по отдельности существующие организации не могут справиться с трудностями XXI века. Назрела потребность в создании новых институтов, которые бы не соревновались, а сотрудничали в решении сложных мировых и региональных проблем»[28]. Но трудно, а порой и невозможно противопоставить соревнование сотрудничеству, поэтому взаимодействие будет диалектично и прогрессивно.

Эти две характеристики являются ответом на формирующуюся многополярность и плюрализм стратегий, которые, видимо, станут неотъемлемой частью последующего мирополити- ческого развития. Чтобы примирить противоречия в рамках единого процесса глобального управления, потребуется, скорее всего, нечто более гибкое, чем механизмы ООН, а тем более единоличное американское лидерство. В связи с этим особую актуальность для дальнейших исследований приобретают сетевые методы глобального управления, теории самоорганизации и другие постиндустриальные теории, в том числе основанные на возможностях Интернета.

В современных стратегиях глобального управления важную роль играет идеология, выступающая во многом как целевое измерение стратегии[29]. В текстах, посвященных идеологии, часто можно встретить ее связь со стратегией. Ф. Войтоловский пишет, что понятие идеологической рефлексии «мотивирует субъект к выбору долгосрочных целей политического поведения, стратегий и средств их достижения. Все это определяется функциями, которые выполняют политические идеологии по отношению к групповому и индивидуальному сознанию — целеполагания, мобилизации на достижение определенных общественно- политических целей и задач, самоорганизации политического субъекта, выработки долговременных закономерностей его поведения»[30]. Н.А. Косолапов напрямую связывает идеологию с целями актора. По его мнению, социально-политическая мотивация, которая формулируется идеологией, определяет иерархию сверхдолговременных, долговременных и текущих целей. Причем, как правило, текущие цели и действия оправдываются более отдаленными.

Там же, где начинают говорить об оправдании, возникает сомнение в истинности, объективности и адекватности идеологии, в ее беспристрастности. Вообще, почти вся незавидная история изучения феномена идеологии пронизана скептицизмом и пренебрежением к этому типу идей. Уже со времен А. Дестюта де Траси и Наполеона понятие «идеология» приобрело скепти- чески-уничижительный оттенок. Маркс и Энгельс продолжили эти традицию, обличая идеологию как «ложные мысли», противоположные научному мировоззрению.

На заре изучения международных отношений доминировала школа политического реализма, которая пренебрегала идеологиями, предпочитая работать с рациональными интересами. С начала 1960-х годов в англоязычной политической науке отношение к идеологии начало меняться, она начинает изучаться, но смысл ее все равно в конечном счете сводился к искажению действительности, да и характерна она была, по мнению этих исследователей, в основном для СССР. В 1970-е годы признается, что и у США есть своя идеология, а в 1990—2000-е годы активно изучаются идеологические основы внешней политики США; идеология признается неотъемлемой характеристикой политического бытия государств и других акторов.

Ф. Войтоловский по поводу «ложности» идеологии пишет следующее: «Конечно, во многих случаях идеологии выступают пропагандистским прикрытием текущих политических и экономических целей. Однако это не мешает идеологическим процессам иметь собственную инерцию и логику развития, которая на длительных временных отрезках заметно воздействует на мышление и поведение элит и обществ. Такая логика подчиняет себе их рациональные мотивы и даже затмевает их»[31].

Стоит признать, что любая политическая единица на мировой арене в той или иной степени руководствуется идеологией. Ведь без нее общность не способна приобрести характер субъекта.

С момента окончания «холодной войны» начала распространяться идея о «конце истории», созвучная с провозглашенной ранее Д. Беллом теорией о «конце идеологий». Но, как замечают российские исследователи, во многом сама идея о смерти идеологий является идеологизированной, с намерением оправдать господство атлантистского либерализма в глобальном масштабе. Ведь какая-то конкретная идеология может сходить с исторической арены, но идеология как таковая неустранима в обозримом будущем. А победа одной из сторон в идеологической войне означает лишь то, что будет господствовать идеология победителя.

Политическую идеологию можно определить как «систему идей и представлений об организации, развитии и функционировании общества, которая имеет определенную ценностную ориентацию, предполагает связанные с ней гипотез[ы] прошлого развития этого общества, интерпретацию настоящего и идеальную модель будущего социального порядка как внутри ее социального субъекта — носителя, так и в сфере его отношений с другими субъектами»[32].

Можно увидеть сходство данного определения с определением стратегической культуры и даже сказать, что идеология — это долговременная, устойчивая стратегия актора.

Вместе с тем стратегия не может быть полностью идеологически секуляризированной. Идеологическая нейтральность скорее похожа на лозунг, чем на реальность или перспективу. До сих пор наука не может предложить эффективные методы долгосрочного прогнозирования сложных процессов. Концепции, которые определяют стратегическое поведение акторов, всегда в какой-то мере основаны на гипотезах, а значит, и на идеологии. Демократические концепции базируются на вере в эффективность демократии; даже предпочтение сетевой организации — это вера в ее эффективность.

Несмотря на то что в узком смысле идеологии рассматриваются в отдельной главе, важно помнить, что в любой стратегии присутствует идеологический элемент (в широком смысле).

Классификация стратегий глобального управления выдвигает две основные проблемы.

Во-первых, представляется более важным акцентировать внимание не на выражении «стратегии акторов», а на выражении «конкурирующие стратегии». Для этого полезнее проводить классификацию не по типам акторов, а по типам стратегий. Ведь в одном типе акторов (допустим, неправительственные организации) имеются как «левые», так и «правые» стратегии, как реформистские, так и радикальные и т.п. Классификация же стратегий подчеркивает факт конкуренции и их многообразия. Классификация такого типа, кроме того, позволит взглянуть на глобальное управление с новых позиций.

Во-вторых, представляются бесперспективными попытки выработать универсальную классификацию стратегий1, так как они могут быть рассмотрены с разных, одинаково важных точек зрения. Конкуренция идет не только по линии Запад — Восток, но и по линиям формальность — неформальность, «жесткая сила» — «мягкая сила» и т.п.

В этом плане классификацию стратегий глобального управления можно построить по следующим критериям:

  • 1) по идеологии;
  • 2) по количеству участвующих сторон;
  • 3) по типу координации и контроля;
  • 4) по методам и средствам осуществления глобального управления;
  • 5) по степени публичности институтов принятия решений.

Сразу необходимо заметить, что во многом классификация —

лишь один из подходов и, несомненно, можно выделить и другие критерии, но именно конфликты по выбранным основаниям являются наиболее часто встречающимися, когда заходит речь о глобальном управлении.

Перспективно также исследование и других наиболее актуальных стратегий, а кроме того, тех элементов, которые получили недостаточно полное освещение в рамках данной работы.

Это относится к исламскому взгляду на глобализацию и глобальное управление, к таким конкурирующим принципам организации и управления, как рыночный механизм и гетерархия. В теоретическом аспекте нуждается в дальнейшем уяснении понятие «стратегия», особенно применительно к глобальному управлению. Еще более важно в связи с возникшими мыслями и идеями проанализировать более тщательно феномен конкурентности, оценить уместность его использования при анализе стратегий глобального управления. Следует признать, что основания для классификации были сформулированы недостаточно четко, так как по ходу исследования встречались частые пересечения стратегий, возникала путаница в понятиях. Кроме того, жесткая дихотомия hard power и soft power довольно сильно упрощает реальный конкурентный ландшафт стратегий.

Т.А. Шаклеина замечает, что последнее время не ознаменовалось появлением новых стратегий и идей, направленных на предложение миру «панорамной картины оптимального мироустройства, приемлемого для всех или хотя бы для большинства»[33]. Ни США, ни ЕС, ни Россия не отличились в этой области. Тем не менее процесс «рассредоточения» продолжается по инерции. Исследователи продолжают именно в этом по сути лишенном содержания процессе видеть решение проблемы реформирования миропорядка.

Ю.В. Соколов считает, что «двухполюсность» ускорит процесс формирования глобальной системы на основе баланса интересов, обеспечит стабильность. Второй полюс нужен как противовес первому полюсу, индустриально-капиталистической цивилизации, как противодействие экспансии американской западной культуры. Новый полюс обеспечит функционирование альтернативной системы информации. Притом полюсы не обязательно должны строить свои отношения на основе антагонизма[34].

Но формирование второго полюса сопровождается многочисленными трудностями и вопросами. Прежде всего, стоит вопрос о единстве «нового полюса». Выражение «коллективное лидерство» в данном случае может и не иметь положительной коннотации. Дело в том, что реальность демонстрирует большую степень единства западного сообщества (наличие тайных клубов только подтверждает эту гипотезу). В то время как то, что мы подразумеваем под «восточным полюсом», является разнородной и разрозненной группой государств, которые в глобализированном мире ведут себя очень осторожно и неуверенно. К тому же и сама Россия не уверена в том, что готова вновь позиционировать себя в качестве Востока или хотя бы «альтернативы» — «Другого».

Более того, разве Китай как наиболее перспективное государство мира обладает склонностью руководить мировыми делами? Разве у него есть необходимое для этого мессианство? Б. Л о прямо заявляет: «Китай во многих отношениях остается развивающейся страной, и его ментальность в области международных отношений в большей степени характерна как раз для развивающегося мира. У КНР пока не выработалось инстинктов, «естественных» для великой державы»[35].

В связи с этим важно отметить, что у России есть это важное качество, выделенное Б. Ло. Россия обладает стратегической культурой и большим опытом макрорегулирования. К тому же у нее есть для этого воля и потенциал. Именно это качество — мыслить и действовать глобально — отличает Россию от других «восходящих гигантов» — Бразилии, Индии, Китая и ЮАР. Поэтому Россия, если у нее появится желание встроиться в реальное глобальное управление, в конкуренцию стратегий, сможет сыграть важную роль в трансформации миропорядка.

  • [1] См., напр.: Rosenau J.N. Governance, Order, and Change in World Politics //Rosenau J.N. Czempiel E.-O. (eds.) Governance Without Government: Order andChange in World Politics. N.Y.: Cambridge University Press, 1992. P. 4; Барабанов O.H.Проблемы глобального управления: выбор аналитической парадигмы // Вести,междунар, организаций. 2009. № 2; Стрежнева М. Интеграция и вовлечение какинструмент глобального управления. // Международные процессы. Т. 3. № 1 (7).Январь—апрель 2005. http://www.intertrends.ru/seventh/002.htm; Weiss Th., ThakurR. The UN and Global Governance: An Idea and its Prospects. University of IndianaPress, 2003.
  • [2] Pattberg Р. Global Governance: Reconstructing a Contested Social Science Concept //GARNET Working Paper. № 04/06.
  • [3] Dingwerth K., Pattberg P. Global Governance as a Perspective on World Politics I IGlobal Governance. 2006. № 12. P. 196.
  • [4] Темников Д. Проблемы мирового регулирования в современной зарубежнойполитологии // Международные процессы. 2004. Т. 2. № 2 (5). Май—август.http://www.intertrends.ru/five/007.htm
  • [5] Цыганков П.А. Теория международных отношений: Учеб, пособие. М.: Гардарики,2005. С. 60.
  • [6] Цыганков П.А. Акторы и факторы в международных отношениях и мировой политике // «Приватизация» мировой политики: локальные действия — глобальныерезультаты. М., 2008. С. 47.
  • [7] Rosenau J.N. Governance, Order, and Change in World Politics // Rosenau J.N.,Czempiel E.-O. (eds.) Governance Without Government: Order and Change in WorldPolitics. N.Y.: Cambridge University Press, 1992.
  • [8] См., напр.: Глобальное управление: Учеб, пособие / Под ред. А.И. Соловьева.М.: ИНФРА-М, 2007.
  • [9] Бовдунов А. Евросоюз: многоуровневое управление и региональная интеграция //http://konservatizm.Org/konservatizm/sociology/050909095544.xhtml#l
  • [10] То есть, если угодно, между global governance и глобальным управлением.
  • [11] Темников Д. Проблемы мирового регулирования в современной зарубежнойполитологии.
  • [12] См., напр.: Никонов В. Глобализация и государство: Тез. к докл. СВОП.http://www.nasledie.ru/global/17_l/article.php?art=14; Лебедева М.М. Мировая политика. М., 2007. С. 331—344.
  • [13] Цыганков П.А. Акторы и факторы в международных отношениях и мировойполитике. С. 35.
  • [14] Цыганков П.А. Акторы и факторы в международных отношениях в мировойполитике. С. 33.
  • [15] Crozier М., Friedberg Е. L’acteur et le systeme. Paris: Seuil, 1977.
  • [16] Berthelot J.M. La piege scolaire. PUF, 1983.
  • [17] Например, для США это одновременно распространение либерализма, относительный унилатерализм и «твердая сила».
  • [18] В том смысле, что они могут являться второстепенными и подчиненными основной, более важной цели.
  • [19] Цыганков П.А. Теория международных отношений: Учеб, пособие. М.: Гарда-рики, 2005. С. 254.
  • [20] /Сючнхин Е.А. Место межправительственных организаций среди акторов мировой политики // «Приватизация» мировой политики: локальные действия —глобальные результаты / Под ред. М.М. Лебедевой. М., 2008. С. 101.
  • [21] Надточей Ю. Феномен односторонности в политике США и России // Международные процессы. 2010. Т. 8. № 3 (24). Сентябрь—декабрь. http://www.intertrends. ru/twenty-four/008.htm# 18
  • [22] Brzezinski Z. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. N.Y.: Basic Books , 2007. P. 214.
  • [23] Альтерглобалисты не только символизируют новый этап глобального управления; вполне можно сказать, что они символизируют глобальное управление кактаковое (в понимании Дж. Розенау и X. Булла) с его отрицанием проекта мирового правительства, ставкой на активность глобального гражданского общества,на горизонтальные координирующие связи и на демократическое «снизу вверх»осуществление власти.
  • [24] Что, однако, с трудом применяется, допустим, к ТНК и внутригосударственныморганам, не имеющим глобальных стратегий и интереса в регулировании мира.
  • [25] Цыганков П.А. Теория международных отношений: Учеб, пособие. М.: Гардарики,2005. С. 268.
  • [26] Не случайно именно этот момент в трудах ученых обозначает зарождение глобального управления в современном виде. «Победившая» система теперь получила возможность распространиться на весь мир; институты капиталистическогоблока стали мировыми институтами. Единение человечества и позволило говорить о глобальном управлении.
  • [27] Как альтернатива — «стратегия актора глобального управления», или просто«стратегия глобального управления».
  • [28] Шаклеина ТЛ. Критическое направление исследований миропорядка в США //Международные процессы. 2007. Т. 5. № 3 (15).
  • [29] Хотя если брать более отдаленную перспективу и более общие цели, то идеология окажется набором методов.
  • [30] Войтоловский Ф.Г. Идеологическая рефлексия мировой политики // Международные процессы. 2007. Т. 5. № 3 (15). Сентябрь—декабрь. http://www. intert-rends.ru/fifteen/004.htm
  • [31] Войтоловский Ф.Г. Указ. соч.
  • [32] Войтоловский Ф.Г. Единство и разобщенность Запада. Идеологическое отражение в сознании элит США и Западной Европы трансформаций политическогомиропорядка в 1940—2000-е годы. М.: Крафт+, 2007. С. 32.
  • [33] Шаклеина Т.А. Указ. соч.
  • [34] Соколов Ю.В. Нужен ли «второй полюс» // Обозреватель. 1993. № 18.
  • [35] Ло Б. «Постоянная перезагрузка» Китая» // Россия в глобальной политике.http://www.globalaffairs.ru/number/Postoyannaya-perezagruzka- Kitaya-15017
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >