Классификация концепций и стратегий глобального управления по типу координации и контроля

Следует отметить, что труднее всего отделить стратегии по количеству участвующих сторон от стратегий по типу координации и контроля. Это практически невозможно без каких-либо потерь для целостного понимания, так как предпочтение определенной ширины круга «управляющих» уже предполагает определенную степень жесткости структуры глобального института.

В этом вопросе обычно противостоят два типа стратегий, часто рассматриваемые как «старые» и «новые», хотя правильнее было бы рассматривать их как «традиционные» и «нетрадиционные» для международных отношений, но тоже с оговорками.

Теоретическая и общефилософская основа для анализа этого среза стратегий глобального управления — противопоставление иерархии и сети. Это различие фиксирует немецкая школа изучения сетей, которая понимает их как современную форму управления по сравнению с иерархией. Правда, немецкая школа, помимо названных, вводит третий принцип организации и управления — рынок, но его подробное описание не отвечает нашим задачам, так как он не может быть рассмотрен в рамках дихотомии[1]. Также в последнее время как иерархии, так и сетям с рынком стало противопоставляться понятие «гетерархия»[2].

Слово «иерархия» переводится с греческого как «священный, божественный, великий». Изначально это слово имело религиозно-духовный характер и означало систему взаимоположения субъектов, место которых в системе определялось степенью актуализации богоподобия. С момента обретения церковными иерархами светской власти это понятие обрело и социальное измерение. В современном политическом дискурсе иерархия утратила сакральный оттенок, хотя сущность данного явления часто заставляет прибегать к выражениям типа «священный порядок иерархии». Иерархия в политике — это любая пирамида с четким взаимоположением субъектов.

Исследователи подчеркивают, что иерархия — это скорее условие для начала эффективной политической деятельности, нежели какая-то особая стратегия. Действительно, иерархические элементы можно встретить практически у любого актора мировой политики, в любой глобальной структуре.

Основа иерархической стратегии глобального управления — документально оформленные межправительственные договоренности, закрепляющие правила голосования, подчинения и исполнения.

Максимальным воплощением принципа иерархии в мироре- гулировании было бы установление мирового правительства. Сейчас большой заряд иерархии несет в себе стремление к наднациональности. А. Этциони называет институт наднациональным, когда «его деятельность определяется не национальными правительствами или их представителями, а ими самими»[3]. Решения, принимаемые наднациональным институтом, становятся обязательными для всех национальных властей, принимающих участие в этом институте. Целиком наднациональных организаций на данный момент не существует. Однако, как замечают некоторые исследователи, появление именно таких органов способствовало бы более эффективному управлению.

Между наднациональностью и сетевым подходом, несмотря на явные отличия, можно найти много сходств. Это касается, во-первых, того, что Евросоюзу удается увязывать эти два разнонаправленных стремления в рамках таких стратегий, как «многоуровневые сети», «многоуровневое управление»[4], а во- вторых, того, что как наднациональность, так и сети стремятся преодолеть национальный уровень, выбраться за его пределы и действовать самостоятельно.

Национальный уровень есть воплощение жесткой иерархии, поэтому появление сетевых акторов напрямую угрожает выстроенной схеме пирамидального подчинения. Параллельно с практикой в XX в. понятию иерархии был брошен теоретический вызов со стороны философии постмодернизма с его понятием «ризомы», которое фиксировало «принципиально внеструктур- ный и нелинейный способ организации целостности, оставляющий открытой возможность для имманентной автохтонной подвижности и, соответственно, реализации ее внутреннего креативного потенциала самоконфигурирования»[5].

Сетевая стратегия основывается на понятии «политическая сеть» (policy network), под которой надо понимать сочетание «относительно стабильных, децентрализованных, неиерархических отношений, которые связывают разных по природе акторов (государственных и негосударственных)»[6]. Для Патрика Кениса и Фолкера Шнайдера в сети важно то, что она помогает свести воедино рассеянные ресурсы для организации совместных действий.

Противопоставление иерархии и сети, переведенное на плоскость глобального управления, по сути оборачивается различием между «правительством» и «управлением», которое было проанализировано Дж. Розенау и Е.-О. Чемпилем в книге «Governance Without Government: Order and Change in World Politics».

Термин «правительство» подразумевает наличие каких-либо структур, официальных соглашений. Понятие же governance означает скорее наличие процессов без обязательного наличия структур и конституционного оформления. Это не иерархизиро- ванная система властных отношений, а новая система, не имеющая каких-либо определенных контуров. Управление в отличие от правительства не подразумевает принуждения, оно основывается на консенсусе, и сотрудничество здесь в целом носит необязательный характер. Управление — это политическая координация общественных отношений в отсутствие унифицирующей власти.

Сети и управление (governance) — новые явления, получающие особенное распространение в настоящее время. Даже самые консервативные структуры внедряют сетевую стратегию для проведения своих внешнеполитических курсов. В лице G8 концепция сетей оказывается непосредственно связанной с глобальным управлением. Этот клуб в последнее время проводит активную политику расширения горизонтальных взаимодействий с другими государствами (связи с G5), а также с неправительственными акторами («гражданская восьмерка», «молодежная восьмерка»).

Но в первую очередь сети в мировой политике ассоциируются с международными неправительственными организациями и общественными движениями. Динамичность, изменчивость — это «козырь» данных типов акторов, который им предоставляет сеть. А.Н. Михеев пишет, что глобальные коалиции создаются в течение недель и распадаются сразу после достижения целей и что такое поведение создает глобальное подобие флэшмобов[7].

Способность к оперативной самоорганизации и эффективной мобилизации больших масс людей для участия в акциях протеста продемонстрировали сети альтерглобализма.

А. Бузгалин считает, что альтерглобализм — это не только конкретное движение, но и новая форма общественной (а значит, и политической) организации, адекватная эпохе генезиса сетевого общества[8]. Альтерглобалистские сети — одни из немногих акторов, сама организационная суть которых служит орудием soft power.

При этом для альтерглобалистов слово «сеть» означает нечто большее, ведь «антиглобализм как социальное движение эксплуатирует возможности Интернета и базируется на них. Само движение стало возможным только за счет порядкового снижения стоимости коммуникаций, к которому привело появление Интернета»[9].

На сетевых новшествах строятся международные форумы, в которых отсутствует сегрегация по типам акторов. Яркий пример — Всемирный экономический форум, объединяющий в полилоге официальных лиц, бизнес и гражданские силы.

Что интересно: противопоставленный Давосу Всемирный социальный форум (ВСФ) отличается довольно сильными иерархическими тенденциями. Организации, включенные в ВСФ, взаимодействуют не на чисто сетевой основе. Центр проводит довольно жесткую политику унификации. Через средства координации и управления он внедряет единые идейно-политические установки в программные документы входящих в него организаций. В итоге можно сделать предположение, что, как ни парадоксально, гражданско-антиглобалистский ВСФ оказывается более иерархически структурирован, чем «капиталистический» ВЭФ. Это возвращает нас к предположению о том, что иерархия — скорее условие для превращения организации в серьезный, единый и эффективный проект. Во многом иерархия, как и сеть, — это элементы стратегии, нежели разные конкурирующие курсы.

Другие акторы если и не открыто демонстрируют свою симпатию к сетям и управлению, то, по крайней мере, не выражают желания подчиняться иерархии и правительству в глобальном масштабе. В частности, это относится к Соединенным Штатам и Российской Федерации. Обе страны предпочитают мирорегу- лирование, осуществляемое государствами, а не глобальными структурами и наднациональной бюрократией. Ни Москва, ни Вашингтон до сих пор не ратифицировали Римский статут, ведь создание наднациональной юрисдикции, не подотчетной ни Совету Безопасности ООН, ни государствам, не вызывает энтузиазма ни в одной из названных столиц. По мнению некоторых консерваторов, бесчисленные международные структуры, ущемляющие суверенитет государства, напоминают «недемократическое мировое правительство»[10]. Это еще раз подчеркивает факт отторжения идеи global government у некоторых стран.

Заметно, что рассмотренные страны предпочитают больше реалистический «баланс сил» как организацию внешних взаимодействий и глобального управления. М. Стрежнева считает, что это свидетельствует о предпочтении управления, нежели правительства, например, отчасти в вопросе о желании сохранить независимость и самостоятельность. Но стремление к независимости в данном случае является чрезмерным и доходит до отвержения возможности равной коммуникации с другими формами акторов. Этот тип организационного предпочтения скорее напоминает то, что исследователи называют рыночным управлением (market governance), которое «широко распространено, но менее управляемо, маневренно и надежно»[11].

Можно остановиться на том, что рассматриваемые акторы предпочитают стратегию governance отдельным сетевым элементам, которые не должны распространяться на субнациональный и супранациональный уровни. Как в Америке, так и в России заметную поддержку получила идея верховенства государственной власти над другими формами политико-правового регулирования.

Практика сетей получает распространение в связи с теми достоинствами, которые она несет в себе. Прежде всего сеть — это скорость и действенность коммуникации, это низкая стартовая «цена». Здесь не возникнет трудностей, связанных с учреждением в национальном и международном праве, с ратификацией и имплементацией. Возникновение сети происходит практически мгновенно и беспроблемно, а если какой-то элемент сети оказывается бесполезным, то коммуникация с ним прекращается.

Среди недостатков сети главный — это отсутствие централизации, которая нужна для того, чтобы быстро принять устойчивое решение. Поэтому сети лучше всего подходят для относительно небольших групп акторов со схожими интересами, ценностями и целями.

Кроме того, сетевая стратегия предпочтительнее для государств, когда их интересы не определены из-за нехватки информации или сомнений. Сомнения могут возникнуть из-за не совсем полного доверия к одной из сторон, неуверенности в том, что другие стороны будут исполнять свои обязательства. Стоит также иметь в виду, что крайне нестабильная международная среда не располагает к тому, чтобы делегировать все имеющиеся ресурсы в иерархически структурированные организации. Особенно это касается сферы безопасности, где в последнее время появляется множество сетевых образований. В отличие от эпохи «холодной войны» с ее жесткими международными структурами современность характеризуется кратковременными целями в области безопасности.

Интересно, что многие исследователи признают только два вида стратегий современного глобального управления. К первой относится Бреттон-Вудская система с центром в ООН; ко второй — «Группа восьми» с примыкающими к ней форматами. Таким образом, основная конкуренция в глобальном управлении построена по выбранному в данной главе критерию[12]. Организации традиционного типа противостоят организациям нового типа. Но реально эти новые структуры вряд ли можно считать полноценными организациями (именно поэтому мы называем их параорганизациями[13]). Их неформальность часто доходит до уровня клуба.

Некоторые исследователи (например, член-корреспондент РАН Г. Чуфрин) считают, что неформальность организации означает ее слабость, ведь принимаемые решения носят скорее рекомендательный, чем обязательный характер, формальные соглашения в рамках этих организаций не заключаются. Но нельзя полностью согласиться с такой точкой зрения. Зачастую международные клубы оказывают влияние, превосходящее влияние многих межправительственных формальных структур.

Неформальный характер клуба позволяет обмениваться мнениями, понимать позицию другого и, как результат, находить взаимопонимание и более эффективно координировать действия. Отсутствие бюрократизма и недоверия является преимуществом структур вроде G8 перед межправительственными организациями.

Появление БРИКС как организации, осязаемо воспринимаемой лишь во время саммитов, означало подтверждение истинности утверждения о «неформализации» как тренде мировой политики. В случае с БРИКС эта тенденция воплощается в формате интенсивной многосторонней дипломатии.

Международные форумы также относятся к влиятельным организациям нового типа. Давосский экономический форум, например, создает особую неформальную обстановку («дух Давоса»), которая помогает добиться взаимопонимания между политиками, предпринимателями и представителями общественности, а также приводит к принятию важных решений. Например, считается, что именно за круглыми столами Давоса рождались идеи о создании таких организаций, как ВТО и НАФТА. Конечно, в Давосе не принимаются крупные решения, но обмен мнениями, который там происходит, дает толчок к принятию стратегических решений. Неформальная обстановка на форуме также способствует тому, что в Давосе решаются не только экономические, но и дипломатические проблемы. Например, в 1988 г. Турция и Греция в рамках форума договорились об урегулировании кипрской проблемы, а в 1990 г. ВЭФ сыграл важную роль в объединении двух Германий.

Мировые форумы (Давос) способны успешно сотрудничать и разделять бремя глобального регулирования с другими параорганизациями (например, G8, G20). Форумы в основном проводят «диагностику» и ищут «лекарства», в то время как «лечением» (а также более тщательным отбором «лекарств») занимаются на собраниях «восьмерки» и «двадцатки».

Этот пример показывает, что глобальное управление в принципе может быть организовано лишь на мягких и неформальных стратегиях. В данном варианте сочетаются как «демократический элемент» (ВЭФ), так и «автократический» (кокусный) элемент (G8/G20) политического режима[14] глобального управления, образуя нечто вроде реверсии стратегии минимультисто- ронности.

В наиболее радикальном противопоставлении двух стратегий (формальности и неформальности, организованного и «параор- ганизованного» действия) «Группа восьми» и «Группа двадцати» рассматриваются как глобальные институты нового поколения, как институты-дублеры. Только дублируют они не друг друга, а формальные международные организации, которые неэффективно выполняют свои обязанности.

Многие ученые считают, что возвышение G8 однажды произошло именно из-за того, что традиционные формализованные институты международной системы плохо справлялись с возникающими проблемами. Эти исследователи говорят, что сама «восьмерка» во многом структура, параллельная Совету Безопасности ООН, они обсуждают схожие проблемы. Но G8 обладает преимуществом: она имеет неформальный статус, который позволяет оперативно и эффективно решать проблемы управляемости в мире.

Что же касается «двадцатки», то она в массе аспектов дублирует МВФ. Большое количество государств в организации (186) тормозит ее деятельность, в то время как в данный момент необходимо быстро реагировать на изменения финансовых и валютных рынков, как это делает компактная и неформальная «Группа двадцати».

Во многом традиционные институты уже не отвечают запросам времени. В.Н. Зуев пишет: «Ситуацию можно сравнить с тем периодом деятельности ЕС, когда его формализованные структуры не справлялись с поставленными задачами. В результате был сформирован Европейский совет — встречи в верхах глав государств и правительств ЕС. Первоначально он, так же как и «Группа восьми», был неформальной структурой и не входил в систему органов ЕС. Однако лидеры стран ЕС в неформальной обстановке находили пути к компромиссам, вырабатывали стратегические решения, которые впоследствии кодифицировались официальными органами ЕС. Роль Евросовета последовательно возрастала. Его деятельность во многом помогла преодолеть тяжелые времена в развитии ЕС. Теперь Евросовет официально является частью институциональной структуры ЕС. Возможно, схожая трансформация произойдет с «Группой восьми»[15].

Как мы уже отмечали, стратегии по типу координации и контроля неразрывно связаны со стратегиями по количеству подключенных к глобальному управлению акторов. Если быть точнее, то дилемма формальность/неформальность относится прежде всего к мультилатерализму в самом общем смысле.

Бывший директор Департамента политического планирования Госдепартамента США Р. Хаас, который занимает ныне пост президента Совета по международным отношениям, сконструировал важный для нас неологизм — multilateralism а 1а carte[16]. С. Патрик продолжил логику Хааса и выделил противопоставленный первому multilateralism prix fixe[17]. По мнению исследователей, именно слова из ресторанного жаргона, означающие два основных вида меню, способны в метафоричном виде объяснить стратегическую дилемму формальное/неформальное в глобальном управлении.

«Прификс»-подход говорит о таком мультилатерализме, который субъекту «навязывается». Выбирая его, субъект получает «стандартный набор» официально зарегистрированных партнеров, среди которых могут быть как его союзники, так и враги. Субъект вынужден считаться со всеми мнениями. Активность в таких формальных организационных рамках ограничивается подачей голоса. В целом эта стратегия не подразумевает особого творчества, сил и энергии; ответственность отдельного актора также теряется среди других голосов.

«А ля карт» — это уже не формальная организация, а нечто вроде коалиции стран-единомышленников, основанной на избирательных отношениях, строящихся в зависимости от ситуации. Близким понятием является «коалиция ad hoc» («по случаю»).

Время обострения конфликта между этими стратегиями приходится на 2000-е годы, когда администрация Дж. Буша- младшего нашла альтернативу мультилатерализму на основе ООН в лице мультилатерализма на основе группы единомыслящих государств. Конечно, в те времена господствовала жесткая форма унилатерализма, но в тех случаях, когда помощь других стран казалась США необходимым условием для реализации тех или иных американских внешнеполитических инициатив, они обращались к такому типу мультилатерализма.

Ю. Надточей замечает приверженность этому принципу еще и у России: «Ставка на временные коалиции или двусторонние связи стала характерной чертой российского и американского стратегического мышления, особенно в случаях, когда у Москвы и Вашингтона отсутствовала уверенность в достаточности средств для продвижения той или иной инициативы через международные организации, а риск оказаться в меньшинстве при принятии коллективных решений оценивался как неприемлемо высокий»[18].

Примером институциализированного «а ля карт»-подхода является Инициатива по безопасности в борьбе с распространением оружия массового уничтожения, учрежденная США для того, чтобы в обход международного права следить за ситуацией с перевозкой ОМУ. В данный момент к Инициативе подключено 95 государств.

Межправительственные параорганизации с их неформальностью и избирательностью также в достаточной степени соответствуют описанию «а ля карт»-стратегии. А если воплотится проект «изменяемой геометрии», то проект Хааса восторжествует в глобальном управлении.

В.Н. Зуев фиксирует наличие у организаций особого ресурса, обеспечивающего повышение управляемости. Это так называемый метод «различных скоростей», который очень схож с избирательным мультилатерализмом. Метод заключается в следующем: «Страны, поддерживающие определенное решение, будут его исполнять вопреки мнению других стран. Другим же странам будет предоставлено право одобрить программу на более позднем этапе ее реализации»[19]. Эта практика применялась во время европейской интеграции (Европейская валютная змея, Европейский валютный союз), а также в период подписания Киотского протокола (несмотря на то что один из основных загрязнителей — США — не присоединился к протоколу, это не помешало 141 стране начать реализовывать проект). При применении такой практики главное — сформировать критическую массу для начала совместных действий. В.Н. Зуев отмечает, что именно такая схема получит распространение в ближайшее десятилетие, поскольку трудно договориться со всеми странами во всех областях. Часто решение проблем не требует отлагательств и брать на себя ответственность приходится тем странам, которые оказались готовы к этому в данный момент.

При всех преимуществах, которые дает a la carte, таких как отсутствие «бюрократической инерции» и возможность незамедлительного действия, у него много недостатков. Все они заявили о себе в унилатералистско-неоконсервативный период лидерства США. Это маргинализация международных институтов (в первую очередь ООН), снижение легитимности американского лидерства, сокращение возможностей для совместного несения бремени и эрозия мирового порядка. Коалиции «а ля карт» не могут воспользоваться преимуществами «твердых» организаций: они не вместительны, не легитимны и не руководствуются данными технической экспертизы.

И наконец, вопрос жесткой формальности стал обсуждаться и в сфере международного права. Изначально право понималось только в одном, «жестком» смысле. Но в 1970-е годы в правовой литературе широкое распространение получила концепция «мягкого права». В чем же ее отличие?

«Жесткое право» — это юридические обязательства, которые четко сформулированы (или могут таковыми стать посредством судебного решения или выпуска детального предписания) и которые делегируют полномочия для толкования и осуществления закона. Область «мягкого права» начинается, как только юридические механизмы ослабляются по одному или нескольким аспектам: 1) обязательств, 2) строгой определенности и 3) делегирования.

Таким образом, если соглашение формально не обязывающее, то оно «мягкое» в первом аспекте. Если оно формально обязывающее, но его содержание расплывчато так, что оставляет сторонам полную свободу действий, то оно «мягкое» во втором аспекте. И наконец, если соглашение не делегирует третьей стороне полномочия контролировать его осуществление, интерпретировать и применять, то соглашение опять же «мягкое»[20].

Но многие исследователи, исходя из определения юридического права[21], замечают, что такой элемент, как общеобязательность, отсутствует в «мягком праве». Следовательно, то, что называется «мягким правом», нельзя относить к юстиции и называть правом. Это, считают они, скорее политические или социально-моральные нормы[22].

Несомненно, «мягкое право» законодательно не подкреплено. Но это все же больше, чем политика, не ограниченная никаким законодательным оформлением. В «мягком праве» есть обязывающее начало, но не в юридическом смысле. Теоретики «мягкого права» хотят показать, что «вестфальская» иерархия внутри суверенных государств больше не обладает монополией на то, чтобы служить образцом для норм и права, в том числе международных.

Но особенности политической деятельности приводят к тому, что «честное слово» не всегда работает. И это главный пункт критики «мягкого права», ведь традиционное «жесткое право» являлось более надежным в этом плане. Тем не менее преимущества и возможности «мягкого права» многочисленны:

  • 1) оно позволяет связать единым принципом большой массив участников;
  • 2) оно не подвергает государственный суверенитет опасности в чувствительных областях (например, обороны);
  • 3) в ситуации определенности его гибкость может быть очень полезна;
  • 4) оно позволяет участникам быть более амбициозными;
  • 5) оно доступно для негосударственных акторов, более того, для них доступно только оно;
  • 6) ответственность за его невыполнение весьма ограниченна;
  • 7) оно позволяет обойти внутригосударственный механизм ратификации;
  • 8) его положения легче изменить, нежели закрепленные в международных договорах.

В мироуправленческой практике разница между этими двумя типами права видна из противопоставления ЕС и «Группы восьми». Евросоюз фактически стал первым международным институтом «жесткого права», обладающим наднациональной властью над своими странами-членами. У G8 нет устава, законодательных, исполнительных, судебных органов, отсутствуют и другие формальности и определенности вплоть до постоянного местоположения.

Несмотря на то что разделения иерархия/сеть, организация/ клуб, «жесткое право»/«мягкое право» мы рассматривали порознь, в реальности все эти темы между собой переплетены и фактически обозначают один и тот же феномен. Однако не всегда.

Исследователи каждый раз акцентируют внимание на разных деталях, дают им разные названия, но все сходится на одном принципе: мягкие (неформальные) контроль и координация противопоставляются жестким (формальным), новое противопоставляется старому. Вызовы традиционному строению международных взаимоотношений — ответ новым тенденциям, возникшим под влиянием научно-технического прогресса и истории. Сначала они существовали лишь в философском поле и изредка «показывались» на практике, но со временем количество организаций, институтов и взаимоотношений нового типа стало расти, а вызовы старому порядку раздавались все громче. Все больше мнений сходилось на том, что статичное восприятие мирополитической реальности сегодня неполезно, поэтому необходимо переходить «к более динамичному и гибкому реагированию на быстро меняющиеся тенденции»[23].

Но радикальные призывы всегда искажают реальность. Ныне избежать международного хаоса важно не меньше, а, может быть, больше. Это приводит к разжиганию конкуренции и конфликта между двумя противоположностями, которые иногда напоминают презентацию некой вечной дилеммы. Поэтому, видимо, необходимо научиться сочетать разные стратегии и начать воспринимать их как составные элементы эффективного управления. Ведь и «жесткое» и «мягкое право» вполне могут сочетаться, в том числе в рамках одной организации[24].

ЕС — это не полития, построенная целиком на «жестком праве». Исследователи отмечают, что в рамках Евросоюза действуют различные практики, здесь «жесткое» и «мягкое право» сосуществуют.

А сети часто могут взаимодействовать с иерархическими МПО, фактически «живя» в них. В качестве примера можно назвать Директорат государственного управления и территориального развития при Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), который занимается сбором и распространением информации о центральных правительственных органах в разных странах[25].

Вполне возможно, что после выдвижения антитезиса должен последовать синтез, соединяющий все лучшее из «жестких» и «мягких» стратегий. Не зря эксперты советуют Президенту США Б. Обаме соединить легитимность и возможности организаций с подвижностью и гибкостью коалиций «по случаю». В этом случае коалиции будут дополнять, а не подрывать институты.

  • [1] См.: Сморгунов Л. В. Сетевой подход к политике и управлению // Полис. 2001.№ 3. С. 103—112; Biersteker. T.J. Global Governance // Myriam Dunn Cavelty andVictor Mauer (eds.) Routledge Companion to Security. N.Y.; London: RoutledgePublishers, 2009.
  • [2] Stephenson K. Neither hierarchy nor network: an argument for heterarchy. 2009.
  • [3] Этциони А. Указ. соч. C. 243.
  • [4] Европейский Союз обычно рассматривается как союз относительно независимых институтов, сходящихся в общем центре в Брюсселе скорее в информационном плане, чем в иерархическом.
  • [5] Бовдунов Л. Указ. соч.
  • [6] Стрежнева М. Сетевой компонент в политическом устройстве Евросоюза //Международные процессы. 2005. Т. 3. № 3 (9). Сентябрь—декабрь. http://www.intertrends.ru/nineth/005.htm
  • [7] Михеев Л. Н. Неправительственные объединения как акторы мировой политики //«Приватизация» мировой политики: локальные действия — глобальные результаты / Под ред. М.М. Лебедевой. М., 2008. С. 128.
  • [8] Бузгалин Л. Имперская модель мира и альтернативные ей перспективы // Международные процессы. 2004. Т. 2. № 2 (5). Май—август. http://www.intertrends.ru/five/009.htm
  • [9] Бузгалин А. Указ. соч.
  • [10] Spiro Р. The New Sovereigntists: American Exceptionalism and Its False Prophets //Foreign Affairs. 2000. Vol. 79. № 6. P. 9-15.
  • [11] Biersteker T.J. Global Governance. P. 8: http://graduateinstitute.ch/webdav/site/admininst/shared/iheid/800/biersteker/G lobal_G overnance_Routledge_Companion% 5 В1 % 5 D. pdf
  • [12] В выражении Дж. Киртона и его коллег эти два типа институтов глобальногоуправления — «две большие галактики».
  • [13] От греч. para — возле, вне.
  • [14] О составных частях политического режима см.: Иванов В.В. Теория государства. М.: ИД ГУ - ВШЭ, 2010.
  • [15] http://kommentarii.ru/comment.php?f=3&t=688&p= 15621
  • [16] Haass R.N. The Age of Non-Polarity: What Will Follow U.S. Dominance // ForeignAfTairs 87. 2008. № 3. May / June. P. 44-56.
  • [17] Patrick S. Prix Fixe and a' la Carte: Avoiding False Multilateral Choices // TheWashington Quarterly. 2010. Vol. 32. № 4. http://twq.com/09october/docs/09oct_Patrick.pdf
  • [18] Надточей Ю. Указ. соч.
  • [19] http://kommentarii. ru/theme. php?f=&t=68 8
  • [20] Shaffer G.C. & Pollack МЛ. Hard vs. Soft Law: Alternatives, Complements and Antagonists in International Governance, 93 // Minnesota Law Review. 2009. Jan. http://www.graduateinstitute.ch/webdav/site/ctei/shared/CTEI/3413/Fuzzy-Borders-Shaffer-Pollack-090130.pdf
  • [21] Как системы общеобязательных, формально определенных юридических норм,устанавливаемых и обеспечиваемых государством и направленных на урегулирование общественных отношений.
  • [22] Malcolm Sh.N. International Law. (Fifth Edition). Cambridge, 2003.
  • [23] Ло Б. Указ. соч.
  • [24] Но самый интересный путь взаимодополнения «жесткого» и «мягкого» правапредлагают конструктивистски ориентированные ученые, которые говорят отом, что инструменты «мягкого права» генерируют знания (с помощью бенчмаркинга, рецензирования и обмена передовым опытом), разрабатывают общиеидеи и укрепляют доверие, а иногда устанавливают необязательные нормы, которые позже могут перерасти в обязательные.
  • [25] Стрежнева М. «Трансправительственные сети» и ЕС // Международные процессы. 2008. Т. 6. № 1 (16). Январь—апрель, http://www.intertrends.ru/sixteenth/016.htm
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >