ПОЛЕ БИТВЫ — ЕВРОПА

В ноябре 1943 г. Гитлер объявил генералам о своем стратегическом решении: Восточный фронт больше никаких подкреплений не получит. Новую стратегию он мотивировал тем, что на Востоке немецкая армия и так удерживает обширную буферную зону, отделяющую рейх от русских, а подкрепления нужны в Италии, где высадились и закрепились англо-американские войска, и во Франции, где они явно намерены вскоре высадиться. Но в то самое время, когда Гитлер собирался переключиться на угрозы со стороны западных союзников, 14 января 1944 г. русские возобновили наступление на севере. Разумной реакцией немцев стало бы стратегическое отступление, поскольку осада Ленинграда потеряла реальную значимость, но фюрер после недолгих колебаний вновь приказал войскам удерживать занятые позиции. «У Гитлера получалось мыслить статически, а не динамически, — печально констатировал немецкий офицер Рольф-Гельмут Шредер много лет спустя. — Если бы он не мешал генералам заниматься своим делом, многое могло бы сложиться совсем иначе»1. Русские прорвали немецкую оборону; 27 января Сталин официально заявил об освобождении Ленинграда. Гитлер отправил спасать положение своего фаворита генерала Моделя, но новый командующий за месяц отступил почти на 200 км, на заранее подготовленные позиции вдоль Невы и Чудско-Псковского бассейна. Наступившая весенняя распутица, как обычно, прервала все дальнейшие операции.

Неоднократные атаки советских войск с января по март имели малый успех. Погода мешала обеим сторонам, но наступавшим русским она мешала больше. 11 февраля Жуков убедил Сталина разрешить еще одну попытку окружения немцев. На этот раз он рассчитывал отрезать шесть немецких дивизий на западном берегу Днепра, между двумя советскими укрепленными плацдармами. Этот маневр увенчался успехом и принес Коневу маршальские звезды, однако 17 февраля 30 000 немцев вырвались из окружения; вермахт вновь продемонстрировал, как яростно он способен сражаться в отчаянной ситуации.

Южнее три Украинских фронта в марте пробивали себе путь на запад. Командующие немецкими войсками, стоявшими у них на пути, Клейст и Манштейн, спасая свои войска от угрозы уничтожения, проигнорировали однозначный запрет Берлина на существенные отступления. Гитлер в ответ сместил обоих фельдмаршалов, заменив их на Моделя и жестокого Фердинанда Шернера, считая, что его беспощадность поможет спасти положение. Шернер организовал упорную оборону Крыма, хотя сам не считал это разумным; в конце концов ему пришлось смириться с неизбежным: 12 мая из стопятидесятитысячного севастопольского гарнизона удалось эвакуировать морем лишь 27 000. Русские обороняли Севастополь 250 дней, а немцы сдали крепость всего лишь за неделю.

Капитан Николай Белов писал с фронта в середине апреля: «Масса грязи и воды, и полагаю, что эта незадача уже до лета»2. Той весной условия жизни русских изменились к лучшему. Люфтваффе не могло выделять много самолетов для бомбардировок городов и гражданского населения. Во многих местах немецкие пленные начали разбирать развалины. На бывших полях сражений, раскинувшихся на тысячи квадратных километров, солдаты и гражданские продвигались среди покореженной техники, пустых окопов, неразряженных мин и сожженных деревень. Гражданские с их мизерным рационом 300 г хлеба в день завидовали пайкам немецких военнопленных, хотя и признавали, что немцы хорошо работают. НКВД и СМЕРШ («советская бацилла подозрительности»3, по выражению Кэтрин Мерридейл) беспощадно вылавливали возможных предателей, коллаборационистов и шпионов на территориях, ранее оккупированных Германией. Так, на центральной площади Чернигова несколько февральских дней качались на виселице тела четырех предателей, в том числе одной женщины.

В Киеве приезжим указывали на некоторых местных девиц: «Они за кусок колбасы к немцам ложились»4. Беженцы потянулись обратно в город, они везли свое жалкое имущество на повозках и тележках. Снова пошли трамваи, открылись некоторые магазины; в уличных колонках появилась вода, и даже периодически давали электричество. Но люди выстаивали многочасовые очереди, чтобы купить хоть какую-то еду, а дома по-прежнему лежали в развалинах. Кое-где на стенах до сих пор висели нацистские пропагандистские листовки и плакаты «Гитлера-освободителя». Нужда и лишения были обычным делом для десятков миллионов россиян; когда корреспондента газеты «Правда» Лазаря Бронтмана на улице Ельска остановили трое маленьких детей, он подумал, что попросят денег или хлеба. Но они спросили: «Дяденька, нет ли у вас маленького карандаша? В школе писать нечем». Бронтман дал им карандаш. «Забыв даже поблагодарить, они торопливо пошли по улице, изо всех сил рассматривая приобретение и, видимо, споря, кому им владеть»5.

В мае 1944 г. русским противостояло 2200000 немецких войск; Гитлер потерял покой от мысли, что от самой западной точки Восточного фронта до Берлина осталось всего лишь 900 км. Он предполагал, что летом главный советский удар будет направлен на север Украины, и распределил немецкие силы соответствующим образом. Но Гитлер ошибся: целью операции «Багратион», самого грандиозного советского наступления той войны, был участок группы армий «Центр». Запланированная на июнь, эта операция задействовала огромные ресурсы, которыми теперь располагала Красная армия. 2400 000 солдат и 5200 танков были нацелены вначале на Минск; на втором этапе операции Второй Балтийский и Первый Украинский фронты должны были нанести удары с обоих флангов и совершить прорыв. Операция «Багратион» была крайне амбициозным замыслом, но новые возможности Красной армии и слабость вермахта позволяли проводить наступления такого масштаба.

Много лестных слов было сказано об изощренности и эффективности британских и американских отвлекающих операций во Второй мировой войне; гораздо меньше похвал досталось не уступающим в ловкости успехам советской дезинформации, которая становилась все более изощренной в 1943 г. и достигла своей вершины в операции «Багратион»6. Серьезные ресурсы были выделены на сооружение макетов танков, орудий и укреплений, фальшивых дорог и переправ: немцы должны были поверить, что главное направление удара русских — северная Украина. Одновременно с этим советские войска, стоявшие перед армиями группы «Центр», не скрываясь, укрепляли свои оборонительные рубежи, а подкрепления подтягивались только ночью, в полной темноте, и до последнего момента находились в 50-100 км от линии фронта. Исполнители приказов Жукова — ограниченное количество высших офицеров — знали только то, что их непосредственно касалось. Немцы выявили 60% советских сил, противостоявших группе «Центр», но не заметили гвардейскую танковую армию и потому предполагали, что в распоряжении советских войск есть лишь 1800 танков и самоходных артиллерийских установок — вместо 5200, которыми на деле обладали русские. Начальник разведки вермахта на Восточном фронте, опытнейший Рейнхард Гелен, был совершенно одурачен русской маскировкой, не уступавшей по мастерству и значимости аналогичным англо-американским операциям перед Днем «Д». Как только русские завершили подготовку к наступлению, иллюзиям Гитлера насчет ситуации на Восточном фронте настал конец.

Той весной весь мир считал, что вклад англо-американских союзников в борьбу с фашизмом слишком мал в сравнении с вкладом Советов. Командир польского корпуса в Италии генерал Владислав Андерс в середине апреля с грустью пишет: «Война течет все так же: Красная армия одерживает победу за победой, а британская или терпит поражения, как в Бирме, или вместе с американцами сидит без движения в Италии»7. Открытием второго фронта обычно считают высадку западных союзников в Нормандии, хотя к тому времени на юге Европы примерно десятая часть германских сил, включая лучшие части вермахта, уже отражала натиск союзнических войск в горной цепи, расположенной южнее Рима, и на побережье к северу от него. Непрекращающиеся атаки союзников на немецкие позиции у Монте-Кассино отличались плохой координацией действий, некомпетентностью и отсутствием военной смекалки. Бенедиктинский монастырь VI в. был разрушен до основания, потрачены тысячи тонн бомб и снарядов, погибло множество британцев, индийцев, поляков и новозеландцев, а немцы все так же удерживали свои позиции.

Англо-американский корпус, высадившийся в январе, по личному настоянию Черчилля, севернее, у Анцио, оказался заперт на узком плацдарме, который немцы яростно и настойчиво атаковали. «Мы вернулись во времена Первой мировой, — писал молодой офицер шотландского подразделения, державшего оборону у Анцио. — Месим вязкую глину. Подбитые танки. Холодно. Боже, как холодно. На могилах пробитые осколками каски. Куски колючей проволоки. Деревья похожи на рыбьи скелеты...»8 Однообразие окопного быта и непрестанные бомбардировки притупляли чувства людей. «Когда люди слишком долго находятся под огнем, страдает эффективность в целом и боевая эффективность в частности»9, — писал американский подполковник Джек Тоффи. Существование в осаде, за линией фронта причудливо одомашнивается: «Этот плацдарм — самое сумасшедшее место, какое мне только доводилось видеть, — писал американский офицер-связист своему брату в Нью-Джерси. — Ребята обзавелись здесь хозяйством: лошади, куры, домашняя живность, велосипеды и всякое другое, что осталось тут от населения»10. Некоторые даже заводили огородики.

В феврале немцы предприняли мощную контратаку по всему периметру обороны. «Никогда не видел столько мертвецов вокруг», — говорил один капрал, ирландец. Один сержант, глядя, как свиньи обнюхивают убитых на ничейной земле, грустно размышлял: «Разве мы сражаемся ради того, чтобы нас сожрали свиньи?»11 Немцам наступление на Анцио обошлось не дешевле, чем союзникам. «Боевой дух не слишком высок; четыре с половиной года войны начинают действовать на нервы», — писал один из солдат Кессельринга, несколько смягчая реальное положение дел. Другой немец 28 января отмечает, что уже неделю не разувался: «В воздухе грохот и свист. Вокруг повсюду рвутся снаряды»12. Февральское наступление обошлось немцам в 5400 убитых и раненых, и в журнале боевых действий отмечалось: «Очень сложно эвакуировать раненых. Весь санитарный транспорт уничтожен, включая бронированные машины, так что приходится использовать самоходные орудия и “Тигры”»13. Некоторые подразделения союзников были разбиты и устремились в тыл; то же происходило и с немецкими частями, попавшими под истребительный огонь союзников. Англо-американская артиллерия выпустила 158000 снарядов — по десять на каждый снаряд вермахта.

Тем временем на юге войска союзников по-прежнему топтались в горах, но и их противнику тоже было нечем похвастаться. Командующий германскими силами в Кассино генерал Фридолин фон Зегнер унд Эттерлин говорил помощнику: «Поганое это дело — сражаться и сражаться, когда знаешь, что мы проиграли эту войну... Оптимизм — это эликсир жизни для слабых». Фон Зегнер, один из немногих бесспорно «хороших немцев», сражался, как подобает отличному профессиональному вояке. Но на его солдат обрушился адский огонь бомбежек и артобстрелов союзников, сровнявший с землей и монастырь на горе, и город под горой. Взрывной волной людей швыряло как «клочки бумаги». Немецкий лейтенант описывает мартовские воздушные налеты: «Мы даже друг друга больше не видели. Можно было разве что дотронуться до соседа. Нас окутала ночная мгла, а во рту был вкус горелой земли»14. Но едва оседали облака пыли и пехота и танки союзников шли в атаку, как немцы открывали ответный огонь. Воронки и каменные обломки — результат бомбежек — атакующим мешали больше, чем оборонявшимся. «К сожалению, мы сражаемся с лучшими в мире солдатами — какие бойцы!» — с сожалением писал Бруку 22 марта генерал Александер.

Прорыв вглубь Италии случился слишком поздно и был настолько скромных размеров, что его нельзя было воспринимать как триумф. 12 мая Александер провел свою первую грамотно спланированную операцию: союзные войска начали две атаки одновременно. Обманутый Кессельринг, опасаясь еще одной массированной высадки у себя в тылу, отвел резервы назад. Французский экспедиционный корпус генерала Альфонса Жюэна сыграл решающую роль в прорыве немецкой обороны на юго-западе от Кассино, а польские войска прорвались севернее монастыря. Американцы атаковали слева, от моря. Германский фронт был смят, и немцы начали общее отступление на север. 23 мая Александер приказал наступать с плацдарма у Анцио, который четыре месяца находился в осаде. Во многих немецких частях оставалось не больше трети личного состава. «Мое сердце истекает кровью, когда я смотрю на мой прекрасный батальон, — писал жене один офицер. —.. .Надеюсь, что вскоре увижу тебя, в лучшие времена»15.

Операция Diadem (такое кодовое название получило майское наступление) оказалась единственной возможностью союзников в период с 1943 по 1945 г. нанести сокрушительное поражение армиям Кессельринга в Италии, отрезав им путь к отступлению. История о том, как генерал Марк Кларк пренебрег этой возможностью из-за навязчивого стремления к славе завоевателя Рима, превратилась в легенду войны. Неподчинение Кларка приказам выявило его непригодность к роли командующего армией. Значительную часть ответственности за медлительность в проведении операции Diadem следует возложить на генерала Александера — слабого главнокомандующего, который не сумел обуздать англофоба Кларка. 4 июня Рим пал, а Кессельринг отвел войска на Готскую линию — новую, хорошо укрепленную позицию, пересекающую Апеннины с северо-востока на юго-запад, от Ла Специи на западном побережье Италии до Пезаро на восточном.

Но в июне 1944 г. в Италии союзников ждало разочарование, сопоставимое с их неудачами на других фронтах: вермахт проявил волю и мастерство, ускользая из котлов как на Западном, так и на Восточном фронте. Русские тоже вновь и вновь пытались окружить немецкие армии, которые снова и снова вырывались из окружения. Возможно, если бы Кларк и перерезал итальянские дороги севернее, то отступающие войска Кессельринга все равно бы вырвались из окружения.

Операции Diadem не удалось превратить тактический успех в стратегический; эту неудачу можно сравнить с прорывом большой части окруженных немцев из «фалезского мешка» в Нормандии несколькими неделями позднее и с нежеланием американцев отрезать Рунштедту путь к отступлению из «выступа» в январе 1945 г.

В Италии союзники довольствовались тем, что вырвались из зимнего тупика и продвинулись на 400 км. Когда стало ясно, что решительная победа на Итальянском театре военных действий не достигнута, американцы, к негодованию Черчилля, стали настаивать на том, чтобы свернуть кампанию: они вывели шесть американских и французских дивизий для участия в битве за Францию. За следующие 8 месяцев войны для Вашингтона единственным оправданием малосущественных операций в Италии было лишь то, что они связывали двенадцать немецких дивизий, которые иначе использовались бы в боях против войск Эйзенхауэра или Жукова.

Гитлер воспринял известия об итальянском отступлении с несвойственным ему фатализмом. Поздней весной 1944 г. он уже знал, что через считаные недели его армиям предстоит отражать крупное наступление русских. Германии было необходимо отразить неизбежное англо-американское вторжение во Францию. Если бы удалось сбросить десант в море, вряд ли западные союзники снова решились бы в том году форсировать Ла-Манш, и тогда немцы могли бы перебросить значительную часть сил на русский фронт, серьезно повысив шансы отразить наступление Сталина. Пусть это был нереальный сценарий (а именно так считали немецкие генералы), но он был вскормлен теми надеждами, на которых Гитлер строил свою стратегию. Все было поставлено на исход вторжения Эйзенхауэра.

Союзники не хуже Гитлера осознавали, что на карту поставлено очень многое. Если сравнивать силы противоборствующих сторон на бумаге, то шансы англо- американцев выглядели предпочтительнее, в первую очередь из-за их подавляющего превосходства в воздухе. С другой стороны, результаты средиземноморских десантных операций союзников не навевали благодушие: при высадке в Сицилии царил хаос, в Салерно и Анцио — тоже, и все было на волоске от катастрофы. Британцам никогда не нравилась идея большого десанта во Франции: когда генерал-лейтенант сэр Фредерик Морган был назначен главным планировщиком Дня «Д» в 1943 г., он «не сомневался в том, что этот проект не пользуется особенной благосклонностью военного министерства, разве что в качестве высококачественной учебной операции... Британцы с самого начала присоединились к этой операции с крайней неохотой, и это еще очень мягко сказано»16. К маю 1944 г. Черчилль и Брук еще не пришли в себя после Анцио.

Американскому и британскому командующим авиацией также не нравилась идея высадки. Они верили, что можно быстро сломить Германию стратегическими бомбардировками, и возмущались, что придется перенацелить самолеты на поддержку десанта. У Черчилля имелись возражения против бомбежки французской железнодорожной сети, что неизбежно привело бы к жертвам среди мирного населения. Подобная мягкотелость вызывала раздражение у главнокомандующего бомбардировочной авиацией Артура Харриса: «Лично мне было плевать, что я могу убить французов. Им следовало самим воевать за себя. Но меня в то время запугивал Уинстон»17. Рузвельт, Маршалл и Эйзенхауэр взяли верх над британским премьером. В течение войны около 70000 французов погибло от бомб союзников: в «сопутствующих потерях» во Франции оказалось почти на треть больше погибших гражданских, чем при налетах люфтваффе на Британию. Бомбардировки сыграли крайне важную роль в замедлении переброски немецких сил после Дня «Д», но за это пришлось заплатить высокую цену.

Если народы государств-союзников с нетерпением ждали вторжения во Францию, то некоторые из непосредственных участников событий проявляли гораздо меньший энтузиазм: британские солдаты, уже много лет воевавшие в Северной Африке и Италии, не рвались снова рисковать жизнью в Нормандии. Они считали, что настал черед других. «Кто-нибудь, кроме нас, еще сражается в этой войне?18» — с ожесточением спрашивали хайлендеры — солдаты 51-й дивизии, которые, по мнению одного из их командиров, «скорее размякли, чем окрепли» за те полгода, которые они пробыли в Англии, вернувшись со Средиземноморского театра военных действий. Еще один «средиземноморский» ветеран — Третья бронетанковая дивизия — «накануне Дня “Д” практически поднял мятеж, — пишет позднее майор Энтони Кершо из их бригады. — Они расписали стены своих казарм в Олдершоте лозунгами наподобие “Нет второму фронту!” и если бы не их новый командир — лучший из всех, кого я встречал за всю войну, — я уверен, что они бы и в самом деле взбунтовались»19.

Лишь немногие британские соединения, воевавшие в Средиземноморье, активно сражались в северо-западной Европе; впрочем, это неудивительно: ветераны косо смотрели на миллионы британских и американских солдат, еще не нюхнувших пороха. Ко времени Дня «Д» прошло уже 30 месяцев после Пёрл-Харбора, половина восьмимиллионной армии США уже отправилась за океан, но многие еще совсем не имели боевого опыта. Так, 24-я пехотная дивизия провела 19 месяцев на гарнизонной службе на Гавайских островах, а потом еще 7 месяцев в Австралии, обучаясь войне в джунглях; в ней были кадровые солдаты еще довоенных времен, которые получили право демобилизоваться и вернуться в Штаты даже до того, как их дивизия впервые вступила в бой. Русские к тому времени дрались уже три года, а в армии США лишь с десяток частей успело повоевать с немцами. В британской армии дело обстояло подобным же образом: многие солдаты с 1940 г. проходили подготовку в Англии; согласно статистике, к маю 1944 г. лишь меньшая часть армии Черчилля успела понюхать пороху (если учитывать войска, которые несли вспомогательную или гарнизонную службу и не участвовали в сражениях). Кампании, в которых сражались войска

Монтгомери, были тяжелыми и кровавыми, но короткими в сравнении с баталиями на других фронтах.

День «Д» состоялся лишь благодаря непреклонному американскому давлению на британское руководство, но, как ни парадоксально, командование высадкой было поручено британцам: Монтгомери возглавил британские и американские сухопутные войска, Рамсей — флот, а Ли-Мэллори — воздушные силы. Хотя верховным главнокомандующим был Дуайт Эйзенхауэр, Монтгомери надеялся, что будет осуществлять оперативное командование до самого взятия Берлина, а его американский босс будет выполнять представительские функции; непробиваемо толстокожий «маленький генерал» стремился к этой честолюбивой цели до последних месяцев войны.

Тщательное планирование и огромные военные ресурсы сулили операции Overlord высокие шансы на успех, но погодные сюрпризы и высокий боевой уровень немецкой армии вселяли тревогу во многих британских и американских офицеров. Провал операции был чреват самыми разными последствиями, включая падение духа в странах союзников по обе стороны Атлантики, смещение командной верхушки; это нанесло бы тяжелейший удар по престижу западных союзников, которых Сталин и так высмеивал за бессилие, равно как и по авторитету Рузвельта и Черчилля. Немецкая армия представляла собой грозную силу даже после трех лет изнурительной войны на Востоке. В сражении с 60 дивизиями фон Рунштедта войскам Эйзенхауэра было совершенно необходимо иметь преимущество в боевой мощи. Но армия вторжения столько сил оставляла в тылу и во вспомогательных войсках, что даже в 1945 г., достигнув максимальной мощи, союзники развернули только 60 американских и 20 британских и канадских боевых дивизий. Преимущество в авиации вместе с бронетанковой и артиллерийской мощью должно было возместить недостаток пехоты.

Черчилль и Рузвельт заслужили благодарность своих народов, оттянув День «Д» до 1944 г., когда мощь союзников значительно возросла, а германская, наоборот, серьезно ослабла. Потери западных союзников в Европе были бы значительно больше, если бы вторжение произошло раньше. Для молодых людей, высаживавшихся в Нормандии 6 июня 1944 г., эти соображения, конечно, ничего не значили: они думали лишь о смертельной опасности, которой им грозил прорыв гитлеровского Атлантического вала. Вторжение началось ночью 5 июня с десантирования британской и двух американских воздушно-десантных дивизий. Десант приземлился неорганизованно, но достиг своих целей: сбить с толку немцев и обезопасить фланги зоны высадки; парашютисты вступали в бой с вражескими войсками, проявляя боевой дух, подобающий элитным подразделениям.

Сержант Мики Маккалум никогда не забудет свою первую перестрелку через несколько часов после приземления. Немецкий пулеметчик смертельно ранил его товарища, рядового Билла Эттли. Маккалум спросил у Эттли, тяжело ли его ранили. Солдат ответил: «Я умираю, сержант Мики, но мы должны покончить с этой проклятой войной, ведь так? Ты и сам это знаешь»20. Маккалум не знает, откуда родом был Эттли, но, судя по его акценту, откуда-то с Восточного побережья. Сержанта до глубины души тронуло, что в последние минуты жизни Эттли думал о деле, а не о себе. В последующие часы и дни многие молодые люди проявили такое же мужество и тоже пожертвовали жизнью. К рассвету 6 июня шесть пехотных дивизий с приданной им бронетехникой высадились на пляжи Нормандии на пятидесятикилометровом участке: одна канадская и две британские дивизии слева, три американские справа.

Операция Overlord стала крупнейшей в истории общевойсковой операцией. В первой волне десантирования 5300 различных плавсредств переправили 150000 человек и 15000 танков; с воздуха их поддерживали 12000 самолетов. Тем утром на французском побережье разворачивалась драма, какой не видел мир. Британские и канадские войска высадились на прибрежных участках с кодовыми названиями Sword, Juno и Gold; с помощью новейшей бронетехники они преодолели заграждения, многие из которых защищали «осттруппен» — добровольцы из восточных стран, покоренных гитлеровской империей. «Мой танк первым оказался на берегу, и немцы стали лупить из пулемета, — рассказывал сержант- канадец Лео Гарьепи. — Но до них дошло, что мы танк, только когда мы остановились на берегу и сбросили свой полотняный фальшборт, поплавковое шасси. Тогда они сообразили, что мы — “Шерманы”»21. Рядовой Джим Картрайт из Южноланкаширского полка рассказывал: «Как только я выбрался на берег, мне сразу захотелось убраться подальше от воды. Наверное, я промчался по пляжу как заяц».

Американцы захватили участок Utah в основании Шербурского полуострова с очень небольшими потерями. «Знаете, пусть это выглядит как-то по-дурацки, но это было похоже на учения, — удивлялся один солдат. — Мы выбрались на берег, как вереница детей, и прошли по пляжу. Над нами пролетела пара снарядов, но ни один не взорвался рядом с нами. Я даже слегка огорчился, даже разочаровался как-то»22. Но восточнее, на пляже Omaha, американцы понесли самые тяжелые за этот день потери — более 800 человек убитыми. Оборонявшееся немецкое подразделение, пусть не элитное, было лучше тех, что защищали побережье Ла-Манша; они открыли ураганный огонь по десанту. «Никто не двигался вперед, — писал корреспондент агентства Associated Press Дон Уайтхед. — Раненые лежат в холодной воде, на гальке... “Господи, пусть я вернусь на корабль”, — хнычет молоденький солдат в полузабытье. Рядом с ним дрожащий парень голыми руками зарывается в песок. Снаряды рвутся со всех сторон, некоторые так близко, что на нас рушатся потоки воды и грязи»23.

Один солдат писал: «Кто-то плакал от страха, кто-то обделался. Я лежал там вместе с другими, слишком ошеломленный, чтобы куда-то двигаться. Никто ничего не делал — все только лежали. Это был какой-то массовый паралич.

Я не видел ни одного офицера. В какой-то момент меня что-то ударило по руке. Я решил, что это пуля. Но это оказалась чья-то напрочь оторванная рука. Это было уже чересчур». До середины утра высадка на Omaha была на грани срыва; только после нескольких часов полного бездействия образовались небольшие группы решительных парней, среди которых были заметны рейнджеры; они взобрались на скалы над морем и понемногу одолели оборонявшихся.

Когда известие о вторжении во Францию прозвучало по радио, церкви Америки и Англии наполнились людьми, многие из которых молились впервые — молились за тех, кто воюет. Американские радиоканалы убрали рекламные паузы: миллионы взволнованных слушателей с нетерпением ждали военные сводки и прямые репортажи с прибрежных плацдармов. Прекратились забастовки на предприятиях; многочисленные доноры-добровольцы отправились на пункты переливания крови. Миллионы угнетенных и запуганных жителей Европы ощутили эмоциональный подъем. Виктор Клемперер, еврей из Дрездена, больше других имел причины радоваться, но прошлые разочарования приучили его к осмотрительности. Он сравнивает свою реакцию с реакцией жены: «Ева очень разволновалась, у нее даже колени задрожали. Сам же я оставался совершенно спокоен, я был уже — или еще — не способен волноваться... Я не надеялся дожить до конца этой пытки, этих лет рабства»24.

Волновались и гитлеровские солдаты во Франции. «Утром 6 июня мы увидели всю мощь англичан и американцев, — писал один солдат своей жене в письме, которое впоследствии было найдено на его теле. — По всему морю у берега выстроился флот: маленькие суденышки и большие корабли собрались как на парад, на грандиозное представление. Если кто сам не видел, ни за что не поверит. Свист снарядов и грохот взрывов вокруг нас создавали музыку наихудшего сорта. Наше подразделение сильно пострадало — ты и дети должны радоваться, что я остался жив. Нас уцелела совсем маленькая горстка»25. Десантник люфтваффе лейтенант Мартин Поппель, который многие годы был убежденным нацистом, не сомневавшимся в победе рейха, 6 июня пишет: «Выходит, что это действительно большой день для союзников — и, к сожалению, также и для нас»26. Гейр фон Швеппенбург, командовавший танковой группой «Запад», считал, что Роммель, руководивший организацией обороны Атлантического вала, напрасно сделал ставку на «оборону передовых рубежей». Фон Швеппенбург настаивал на том, чтобы отвести танковые дивизии назад и сгруппировать их для контратаки. Однако же, как и большинство мыслящих немецких офицеров, он понимал, что поражение неизбежно: «Без авиации, которой у нас крайне недостаточно, мы не в силах противостоять высадке десанта или захвату плацдарма, которые предпримут союзники»27.

Поздно вечером 6 июня — слишком поздно для надежды на успех — 21-я танковая дивизия контратаковала британский плацдарм, но ее легко остановили с помощью противотанковых ружей и танков Sherman Firefly с 17-фунтовой пушкой. К сумеркам войска Эйзенхауэра надежно закрепились на побережье, удерживая плацдармы от 0,5 до 5 км в глубину, а в последующие дни объединили их. С немецкой стороны Мартин Поппель писал: «Мы все думаем, что [наш] батальон бросят в бой в одиночку, с ничтожными шансами на успех... Ребята дико нервничают. .. Все до чертиков перетрухали в эту жуткую ночь, и мне только руганью удалось заставить их двигаться»28.

Курсирующие между кораблями и побережьем десантные суда подвозили подкрепления, и на исходе второго дня операции у Монтгомери на пляжах было уже 300000 человек. Первые истребители союзников взлетали с местных импровизированных полевых аэродромов. Люфтваффе было настолько истощено многомесячной битвой над Германией, что его самолеты почти не беспокоили войска вторжения. Пилоты союзников поражались контрасту между своими позициями на берегу, где безбоязненно передвигались длинные колонны машин, и полной неподвижностью вражеских позиций: немцы понимали, что любое движение навлечет удар истребителей-бомбардировщиков. Лишь в краткие летние ночи войска Роммеля перемещались и получали подкрепления; сам Роммель вскоре был обстрелян со штурмовика и получил тяжелые ранения.

День «Д» обошелся британцам, американцам и канадцам в 3000 убитых — ничтожная цена за столь значительное стратегическое достижение. Население Нормандии, однако, серьезно пострадало во время освобождения, потеряв убитыми в тот день столько же, сколько и армия вторжения. Местных жителей поражало бесцеремонное отношение солдат союзников к чужому имуществу; подразделение по связям с гражданской администрацией в городке Уистреам отмечает: «Повальное мародерство в войсках. Сегодня был подорван британский престиж»29. Француженка описывала, как канадцы обшаривали ее дом в Колом- бьере: «Они совершили налет на всю деревню. С тачками и грузовиками; крали, грабили, тащили все подряд... Они ругались между собой, кто что возьмет. Хватали вещи, обувь, еду, деньги из нашего сейфа. Мой отец не смог их остановить. Мебель исчезла; украли даже мою швейную машинку»30. Мародерство свирепствовало в войсках Эйзенхауэра до конца войны, практически без всякого противодействия со стороны командиров. Между тем в ходе жестокой битвы, развернувшейся на северо-западе Франции, около 20000 человек из числа местного населения погибло под бомбами и снарядами союзников.

Эйзенхауэр и его генералы изначально понимали, что «битва наращивания сил» после Дня «Д» будет иметь не меньшее значение, чем сама высадка: если немцы быстрее подтянут свои войска в Нормандию, то сумеют сбросить союзников в море — на что, собственно, надеялся и на чем настаивал Гитлер. Благодаря бесценному вкладу специалистов по дезинформации — превосходно исполненной операции Fortitude — немцы были убеждены в постоянной угрозе для Па-де-Кале и потому долгое время держали там значительные силы. Авиация союзников разрушила железнодорожную сеть и мосты, затруднив переброску подкреплений, но тем не менее в течение июня и июля все новые части подтягивались в Нормандию и сразу же отправлялись в мясорубку войны. Продлившаяся 12 недель операция была, без всяких сомнений, самой дорогостоящей для западных союзников: только в Нормандии уровень потерь временами можно было сравнить с потерями на Восточном фронте. День «Д» имеет большое символическое значение и вызывает восхищение у потомков, но последовавшие за ним сражения были гораздо кровопролитнее: так, рота D Оксфордширского и Бэкингемширского полка легкой пехоты (который носил прозвище «Бык и Олени») утром 6 июня триумфально захватила «Пегасов мост» через Канский канал, потеряв лишь двух человек убитыми и 14 ранеными, а на следующей день потеряла 60 человек в безрезультатной стычке у Эсковиля.

Перед британскими войсками на восточном фланге Монтгомери поставил сложные задачи, включая взятие города Кан. Момент внезапности был упущен (что, впрочем, неудивительно) 6 июня, когда высадившиеся войска, продвигаясь от моря, застряли в лабиринте немецких опорных пунктов и спешно развернутых заградительных групп. Жестокие схватки последующих дней позволили объединить и несколько расширить береговые плацдармы, но немецкие части, в особенности 12-я танковая дивизия СС, не дали союзникам осуществить решительный прорыв. Британцы снова и снова шли в наступление, и каждый раз вражеские танки и пехота с неизменной решительностью отбивали их атаки.

«В ходе атаки нужно было пересечь почти километр открытого поля рядом с Камбским лесом, — писал офицер Собственного Его Величества Шотландского полка пограничной стражи. — Едва мы тронулись с исходного рубежа, как последовала яростная реакция противника, накрывшего выдвинувшиеся роты огнем удобно расположенных пулеметов и интенсивным минометным обстрелом. Ситуация совершенно походила на сражения Первой мировой войны... Мы видели, как трассирующие пули срезают стебли»31. Рядовой Роберт Макдафф из Уилтширского полка говорил: «Одна из сцен, которые навсегда останутся в моей памяти, — это облепленные мухами руки и ноги на обочине дороги. Запах был ужасный. Кого-то убили, кто-то ушел навсегда... Когда бы не Божья милость, то же было бы и со мной»32. Бригадир Фрэнк Ричардсон, один из самых способных офицеров штаба Монтгомери, писал впоследствии о немцах, которыми безгранично восхищался: «Я часто поражался, как нам вообще удалось с ними справиться»33.

Но вермахт был способен и на чудовищные ошибки, которые совершал во множестве и в Нормандии. Немецкие командиры не сразу отреагировали на то, что днем союзники способны поражать все, что движется. «Здесь мы видели одну из самых жутких картин этой войны, — писал немецкий сержант 8 июня возле Бруэ. — Враг тяжелыми орудиями буквально разорвал на куски соединения Танковой учебной дивизии. [Вездеходы] и снаряжение разбиты; тут же валяются на земле и даже висят на деревьях части тел мертвых товарищей. Царит жуткая тишина»34. 9 июля десяток «Пантер» 12-й бронетанковой дивизии двинулись в отчаянное наступление против канадцев, закрепившихся в Бретвиле. Сержант СС Моравец описывает последовавшие за этим события:

«Вся рота двигалась как единое целое, на высокой скорости, без остановок, широким фронтом... Раздался глухой удар, нас качнуло, как если бы слетела гусеница, и машина остановилась. Когда я взглянул налево, я вдруг увидел, что с левофлангового танка сорвало башню. И тут же раздался еще один небольшой взрыв, и мой танк загорелся... Пауль Файт, стрелок, сидевший передо мной, не мог двигаться. Я выпрыгнул наружу, а потом увидел, что из открытого люка вырывается огонь, как из паяльной лампы... Слева горели другие танки... У всех без исключения экипажей обгорели лица и руки... Вражеская пехота обстреливала всю окружающую местность»35.

За считаные минуты семь «Пантер» было подбито из противотанковых ружей; командир, вернувшийся после лечения от полученных в прежних боях ран, увидел свою дивизию изрядно потрепанной. Его приводила в ярость бессмысленность этих атак: «Я готов был рыдать от ярости и скорби». Американцы провели ряд тяжелых сражений, чтобы овладеть Шербурским полуостровом, где из-за крошечных полей, крутых берегов и густых живых изгородей местных бокажных[1] ландшафтов малейшее продвижение вперед обходилось атакующим войскам очень дорого. «Нам пришлось их оттуда выковыривать, — рассказывал пехотный офицер-американец. — Это было медленное и осторожное занятие, без всякой лихости. Наши ребята не мчались в атаку по открытой местности... Вначале попробовали, но быстро усвоили полученный урок. Они двигались мелкими группками, не больше отделения, в нескольких метрах друг от друга, вплотную к живым изгородям, окружавшим поле со всех сторон. Пару метров проползли, присели, подождали, двинулись дальше»36. Солдаты американских воздушно-десантных дивизий думали, что после Дня «Д» их выведут для подготовки к другой высадке, но они оставались в Нормандии пять недель и внесли важный вклад в исход битвы: они дрались энергично и решительно — качества, которых недоставало многим пехотным частям. В оперативном донесении Первой американской армии подчеркивалась «безотлагательная необходимость воспитания наступательного духа у солдат-пехотинцев... Во многих частях такое поведение не проявляется длительное время после вступления в битву, а в некоторых частях не проявляется вообще. В то же время подразделения с особо отобранным составом, такие как десантники или рейнджеры, с самого начала проявляют агрессивный дух»37.

Любая попытка немецких войск перейти в атаку пресекалась артиллерийским огнем, истребителями-бомбардировщиками и противотанковыми ружьями, но стратегическая необходимость заставляла союзников не просто обороняться, а наступать. Британцы потеряли много танков в череде безуспешных попыток прорваться к Кану и дальше. Небольшие продвижения вперед зачастую сводились на нет контратаками противника. «Мы [англичане] по своей природе склонны обороняться, а немцы и агрессоры по своей природе, и бойцы по своему характеру, — писал майор Энтони Кершо. — Мы не слишком лихие солдаты, а английская кавалерия никогда не выделялась»38. Атаки пехоты союзников были лишены изобретательности, координация с танками оставалась слабой.

На исход сражений в первую очередь влияют общая мощь, полководческое искусство и боеспособность армии; все это полностью относится и к битве в Нормандии. Важную роль также играет качество вооружения (и в особенности бронетанковой техники) противоборствующих сторон. Британская и американская армии имели отличную артиллерию. Американцы вооружили свою пехоту хорошей полуавтоматической винтовкой (Ml Garand), но плохим ручным пулеметом (Browning М1918). Их базука (ручная противотанковая ракета калибра 2,36, названная так в честь причудливого духового инструмента, изобретенного американским комиком Бобом Бернсом) имела недостаточную бронепробивную силу. Британская армия могла похвастаться надежной винтовкой Lee-Enfield Мк4 калибра 303 и любимым солдатами ручным пулеметом Bren.

У немцев оружие было лучше; в частности, они были способны создать необыкновенно мощный огневой заслон с помощью MG42 (пулемета с ленточной подачей, который союзники называли Spandau); было выпущено около 750000 таких пулеметов. В бою рокот MG42 с его скорострельностью 1200 выстрелов в минуту звучал гораздо убедительнее грохота Bren или Browning с их 500 выстрелами в минуту. У британцев и американцев тоже были тяжелые пулеметы, Vickers и Browning, но MG42 — несложный в производстве, позволявший сменить ствол за пять секунд — был важнейшим фактором эффективности германской армии. То же относится и к фаустпатрону — переносному противотанковому оружию, смертельно опасному на короткой дистанции, значительно превосходящему американскую базуку или британский противотанковый гранатомет PIAT. Фаустпатроны, которые Германия выпускала по 200 000 в месяц, сыграли важную роль в борьбе с танками союзников в 1944-1945 гг., когда у вермахта возникла нехватка в противотанковых ружьях. Многофункциональное 88-миллиметровое орудие и шестиствольный миномет Nebelwerfer также представляли собой грозное оружие.

Все европейские армии пользовались автоматами в ближнем бою. У британцев был 9-миллиметровый Sten — качественное оружие, выпускавшееся миллионами штук и стоившее меньше 3 фунтов. Американский Thompson 45-го калибра отличался высокой надежностью, но его изготовление обходилось в 50 фунтов стерлингов за штуку. В большинстве американских частей в 1944-1945 гг. был на вооружении более простой и дешевый автомат М3 по прозвищу «маслёнка». Солдаты союзников с завистью смотрели на немецкие автоматы МР38 и МР40. Они называли их «шмайссерами», хотя конструктор Шмайссер не имел отношения к их созданию — их производили заводы Бертольда Гайпеля. До конца войны немцы также выпускали в небольших количествах прекрасный автомат МР43, предтечу следующего поколения европейского пехотного оружия.

Но более серьезной проблемой союзников были танки: количественное преимущество мало что значило, когда снаряды британских и американских танков отскакивали от мощной брони немецких Panther и Tiger, а вот попадание их снаряда в Sherman, Churchill или Cromwell почти наверняка оказывалось гибельным. «Язык пламени лизнул башню, а рот наполнился песком и горелой краской, — писал ошеломленный британский офицер-танкист после того, как его «Кромвель» был подбит 88-миллиметровым снарядом «Тигра». — “Живо все наружу!” — завопил я и выпрыгнул из танка... Там был мой экипаж, они попрятались в кустах смородины, все каким-то чудом остались живы. Джо, водитель, бледный и дрожащий, припал к земле с револьвером в руке. Он был похож на загнанную в угол крысу... “Тигр”, целый и невредимый, уезжал, его командир махал пилоткой и смеялся.. . У нас так тряслись руки, что мы едва смогли поднести спички к своим сигаретам»39. Хотя у союзников имелся несравнимо больший бронетанковый ресурс, превосходство немецких танков крайне угнетающе действовало на моральный дух союзных войск. Капитан Чарльз Фаррел писал: «Наверное, не найдется такого британского командира танка, который бы с радостью не обменял свои “дополнительные льготы” на танк такого же класса, как немецкие “Тигр” или “Пантера”»40.

«Мы все были изрядно испуганы, — писал британский офицер-танкист о ночи, проведенной на хребте Бюргебю во время одного из самых ожесточенных танковых столкновений, — и двое из танка капрала моей группы пришли и сказали, что лучше пойдут под трибунал, чем останутся здесь. Я объяснил, что мы здесь все чувствуем примерно то же самое, но нам никто не предлагает выбора»41. Через два дня, когда один из танков этого офицера был подбит, экипаж выбрался из танка. «Я больше никогда не встречал стрелка и радиста. Их нужно было показать психиатру, и наш врач отослал их в тыл. Эти парни участвовали практически во всех сражениях, где только побывал наш полк, и всем им приходилось покидать подбитый танк с десяток раз, не меньше».

Питеру Хеннеси велели выяснить, что случилось с другим «Шерманом» его роты, который вдруг остановился в нескольких метрах перед ними. Механик- водитель выбрался наружу, поднялся вверх по холму, заглянул в башню и стремглав кинулся назад. «Господи! Там одни мертвецы. Жуткое кровавое месиво»42. 88-миллиметровый снаряд пробил броню танка, рикошетом убил всех в башне и завершил свой путь в спине механика. Через несколько мгновений открылся водительский люк подбитого танка и оттуда показался ошеломленный водитель — единственный выживший член экипажа.

Не только средиземноморские ветераны считали Французскую кампанию ужасным испытанием; многие необстрелянные новички пришли в ужас от такого жестокого крещения огнем. «В Нормандии было множество проблем, а некоторые подразделения британской армии оказались не в лучшей форме, — пишет лейтенант Майкл Керр. — [Они] слишком долго пробыли в Британии, прежде чем пойти в бой»43. Некоторые необстрелянные части не спешили выполнять поставленные задачи с необходимой отдачей: 18 июня один офицер войск СС с недоумением описывал следовавшую за танками британскую пехоту: «Идут как на прогулке: руки в карманах, винтовки за плечами, сигарета во рту»44.

Лейтенант Тони Финукейн считал, что военная доктрина, основанная на артиллерийской и авиационной поддержке, разлагает необходимый пехоте боевой дух. Его собственное подразделение, рассказывал он, шло в атаку, «зная, что при первом же выстреле из “шпандау” можно залечь и проваляться до конца дня. Обойдемся без этих атак, бросков, преследований — кто чересчур усердствовал с этой ерундой, тех обычно накрывали наши собственные 25-фунтовки»45. Финукейн считал, что ответственность за многие проблемы лежала на командирах бригад и дивизий, которые иногда были немногим опытнее своих солдат. «Дело необязательно в том, что дома, на островах, армию плохо подготовили. Скорее в том, что многие старшие офицеры были неопытными, а некоторые вообще считали, что они выше этого, и не проходили обучение».

Трудно себе представить, как тягостен для солдат приказ идти в атаку. Кен Таут описывал, как развивалась обычная танковая атака: «Передние танки мучительно медленно выдвигались к первым заросшим пустырям. Их осмотрительность понемногу передавалась всей колонне, заставляя плестись черепашьим шагом... Утро тянулось; неторопливое движение времени лишь подчеркивалось нашим тряским, десять метров за раз, продвижением вперед, а тем временем мы, словно инкубаторные цыплята, извивались в своих тесных клетках, пытаясь размять затекающие ноги, плечи и зады»46. Офицер уланского полка направил танк прямо в лес, приказав своей роте следовать за ним. Командир следующего танка начал говорить по внутренней связи, забыв выключить перед этим свой передатчик, и вся рота слышала, как он командует: «Водителю взять влево, водителю взять влево!» Последовал ответ: «Но он едет влево, сержант». «Я отлично вижу, что он едет вправо, но я не поеду за этим б***ским прид***ом, это охр***нно опасно!»47

«В тот день был настоящий ад», — пишет командир британской роты, с необычной для союзников откровенностью описывая, что происходило с его подразделением 25 июня.

«Первой неприятной неожиданностью стало то, что мы должны были идти в атаку под прикрытием дымзавесы, но на деле мы оказались совершенно без прикрытия... Два солдата из моей роты этого не выдержали и прострелили себе ноги, один за другим... Мы пошли вперед, меня свалило с ног взрывной волной от снаряда, но я отделался одной касательной ранкой... Где мои парни? Их нет. Я вернулся: “Давай, вперед!” Снова перелез через живую изгородь, а ребят опять нет. Опять вернулся: “Живо вперед!” Они пошли через другие изгороди... Чертова бойня; падают убитые. Пленные из гитлерюген- да... Во время атаки один мой взвод побежал, и Таг Уилсон, мой заместитель, вернул их назад под дулом пистолета. Нас контратаковали пехота и два танка.

Тот же взвод опять побежал... Наконец все успокоилось. Враг отступил, оставив два подбитых танка и много убитых»48.

Пехотинцы и танкисты почти всегда относились к тактике друг друга с недоверием. «Мы обсуждали предстоящую атаку в манере мягкой, деликатной торговли, обычной между пехотинцем и танкистом, — писал британский пехотный лейтенант Норман Крэг о споре с офицером-танкистом. — Я надеялся договориться, чтобы перед нами шли танки; он вежливо настаивал на обратном. Пехота считала танк непобедимым левиафаном, который нужно посылать во всякое наступление; танкисты относились к пехоте как к расходному материалу, полезному для подавления противотанковых орудий»49. В течение всей кампании на северо-востоке Европы высшие офицеры союзников с досадой говорят о рабской привязанности пехотинцев к артиллерии. Форрест Поуг записал замечания некоторых американских командиров: «Они все время твердят, что пехота не укрылась, не воспользовалась артподготовкой, вяло наступает, плохо окапывается. [При сильном обстреле] окапывание для них спасительно, но во время курса молодого бойца мы вырыли только один одиночный окоп. Артиллерия применяется больше, чем необходимо. Я сам много раз слышал на командных пунктах, когда кто-то говорил, что видел двух-трех немцев в нескольких сотнях ярдов отсюда. И по ним часто выпускали от 5 до 30 снарядов»50.

Многое зависело от младшего командного состава, и немало храбрых младших командиров погибло. «Человеческая агрессивность имеет волшебное свойство испаряться, как только начинается стрельба, — писал Норман Крэг, — и тогда на человека воздействуют и гонят его вперед только два источника — внешнее принуждение и внутреннее чувство самоуважения... Храбрость по сути своей есть конкуренция и подражание»51. Командир британского пехотного батальона сказал: «Если брать в среднем, то во взводе из двадцати пяти человек пятеро будут драться изо всех сил... а пятнадцать... последуют их примеру. Остальные ни на что не годны. Это относится и ко всему пехотному корпусу; если младшие командиры и сержанты не подадут пример, то дело плохо»52.

Офицер-танкист Майкл Рэтбоун писал: «Я вытащил револьвер, чтобы остановить удирающую пехоту: они бежали мимо моего танка, когда мы чинили поврежденную миной гусеницу. Я молил Бога, чтобы нам больше никогда не пришлось воевать вместе с 59-й дивизией»53. О том же пишет другой офицер бронетанковых войск, Питер Селери: «Мы часто осуждали пехоту... Я помню, как разбежался пехотный батальон после необычайно сильного минометного обстрела и разрывов в воздухе. Им было лень как следует окапываться, и они потеряли офицеров и кучу сержантов. Оборону удержал Кенсингтонский пулеметный батальон при поддержке наших танков»54. Стрелки обычно несли гораздо более тяжелые потери, чем танковые экипажи, и отлично это понимали.

Большинство солдат в своем первом бою пугались меньше, чем потом, когда они осознавали реальность происходящего. Когда американский пехотинец Ройс Лапп высадился во Франции, «никто из нас не был так уж напуган, потому что мы не представляли себе, что нас ждет»55. Американские кавалеристы с любопытством столпились вокруг первого увиденного ими трупа — это был немецкий офицер. Их командир, лейтенант Лайман Дирке, в мирной жизни двадцативосьмилетний почтовый работник из города Брайанта, штат Иллинойс, обратился к ним с прочувствованной речью. «Я сказал им, что многие из нас тоже, весьма вероятно, не переживут войну. Мы должны быть как одна семья. Я не жду от них геройства, но если они струсят, то им придется всю жизнь прожить с этим клеймом. Я все это им говорил, но на самом деле я обращался к самому себе»56.

В Нормандии недалеко от одного канадского сержанта разорвался снаряд, и он воскликнул: «Проклятье и еще раз проклятье!» Кто-то из только что высадившегося пополнения спросил, не ранен ли он. Сержант ответил, что он не ранен, «просто обмочил только что штаны. “Когда все начинается, — сказал он, — у него каждый раз так, а потом все приходит в норму...” Потом я почувствовал, что я тоже не в порядке. Что-то теплое стекало у меня по ногам, и это была не кровь. Это была моча. “Сержант, я тоже обмочился...” Он ухмыльнулся и сказал: ’’Добро пожаловать на войну!”»57 Одного попавшего в плен канадца доставили в штаб полка СС под сильной бомбежкой союзной авиации. К его удивлению, офицеры штаба сидели под столом для карт и под аккомпанемент губной гармошки с энтузиазмом распевали: «На Рейн, на Рейн! Кто станет в строй немецкий Рейн закрыть собой?» Канадец покачал головой и растерянно пробормотал: «Война — веселая штука!»58 Непропорционально высок был риск для некоторых скромных с виду военных профессий. «В большинстве сражений первым погибает телефонист, который тянет провод»59, — сказал по этому поводу капитан- артиллерист войск СС Карл Годау. Во времена, когда немногие подразделения имели средства тактической радиосвязи, все зависело от полевых телефонных линий, и линейные телефонисты, восстанавливая перебитый осколком снаряда или оборванный проехавшим танком провод, подставляли себя под вражеский огонь и часто погибали.

Старший сержант-танкист, захваченный в плен американцами, во время допроса привел сравнение между Восточным и Западным фронтами: «Русский ни на миг не дает тебе забыть... что ты дерешься на его земле, что ты — часть силы, которую он ненавидит. Он готов переносить огромные трудности... Да, в среднем русский солдат оснащен хуже американца, но это компенсируется такой стойкостью, которую я не могу ни с чем сравнить. Если надо срастить перебитый провод, то пусть убьют девятерых, следом поползет десятый и сделает то, что нужно. Вы, американцы, хорошо владеете своим снаряжением, и оно у вас превосходное. Но русской стойкости у вас нет»60.

Хотя в Нормандии обе стороны несли тяжелые потери, но потери немцев были больше, и им было нечем их восполнить. Уже 16 июня потери 12-й бронетанковой дивизии Курта Мейера составили 1149 человек убитыми и ранеными, а количество танков сократилось вдвое; Мейер писал об инструктаже на своем командном пункте: «Я вижу озабоченные лица... Мы не говорим об этом вслух, но знаем, что надвигается катастрофа... Наблюдая громадное морское и авиационное превосходство врага, мы можем предсказать, что он прорвет наши оборонительные позиции... Мы уже сейчас действуем на пределе возможного. Уже не получаем ни подкреплений на замену убитым и раненым товарищам, ни танков, ни орудий»61. Фриц Циммер из мотопехоты СС в конце июня писал в своем дневнике, что их рота сократилась до 18 человек; неделей позже, 8 июля, состоялось его последнее сражение в этой войне:

«С 6:30 до 8:00 опять ураганный огонь. Потом томми атакуют большим количеством пехоты и танков. Мы сражаемся как можем, но понимаем, что наше положение безнадежно. Уцелевшие пытаются отойти, и тут мы видим, что уже окружены... Я как можно быстрее под непрекращающимся обстрелом пополз назад. Другие мои товарищи тоже пытались, но у них не получилось. До сих пор не понимаю, как уцелел, когда снаряды разрывались буквально в двухтрех метрах спереди, сзади и по бокам. Уши закладывало от визга осколков.

Я отполз метров на двести от наших позиций. Это было нелегко, почти все время на животе и только изредка на четвереньках — и так километра три- четыре. Я прятался в высокой пшенице, и наступавшие томми пробегали в пяти-шести шагах, не замечая меня. Я почти совсем выдохся; локти и колени ужасно болели, в горле пересохло, но я полз вперед. Тут растительность поредела, и мне пришлось пересечь открытое место. Мне уже осталось с десяток метров до следующего пшеничного поля, как вдруг появились трое томми и взяли меня в плен. Мне тут же дали воды и сигарету. В месте сбора пленных я увидел своего унтершарфюрера и других товарищей из моей роты»62.

Десантник люфтваффе Мартин Поппель с 22 июля лежал в госпитале, оправляясь от ран, полученных в Нормандии, и все больше переживал за судьбу своего народа. «За что эти несчастные придурки на фронте и измученные гражданские в тылу заслужили такое тяжкое наказание? У нас есть много тревожащих вопросов о будущем и о перспективах в этой затянувшейся войне. Даже у самых преданных из нас появились сомнения»63. Еще один солдат пишет своей жене 12 августа: «Моя дорогая Ирми. Тут все не очень хорошо, чтобы не сказать больше, но ты знаешь мое бодрое отношение к жизни... Человек — раб привычки. Канонада пушек и взрывы бомб, которые вначале так жутко трепали мне нервы, через два-три дня перестали вселять страх... Последние три дня установилась чудесная летняя погода — солнечная, теплая и безоблачная, — так не соответствующая всему тому, что нас окружает. Ну, ладно, в конце концов, все обернется к лучшему. Ты просто верь в мою удачу так же крепко, как верю я, и жизнь станет радостнее; целую тебя тысячу раз, моя дорогая Ирми, тебя и детей. Твой Ферд»64.

Его товарищ писал семье 10 августа: «Мои дорогие жена и дорогие дети... рокот орудий стал еще ближе. Когда я это слышу, мысли мои летят к вам, мои дорогие, и я задаюсь вопросом, увижу ли вас когда-нибудь вновь. Я могу погибнуть в любой миг. Что готовит мне судьба?.. Прошлой ночью я видел вас во сне. О, как это было прекрасно! Можешь ли ты представить, моя дорогая, каково мне было пробудиться от этой идиллии среди грохота орудий? Я ношу ваши образы в сердце. У меня такое тяжкое чувство. Как бы я хотел полететь домой, к вам, мои родные! Что-то готовит мне судьба? Если бы мне позволили провести несколько восхитительных дней в Фаллингбостеле, с тобой, моя дорогая преданная супруга!» Оба письма были найдены американским солдатом на трупах немецких солдат.

Тем летом людей в Америке и Британии мало что занимало, кроме наступления их армий в Нормандии. А вот Гитлеру в Берлине приходилось думать и о второй, еще более страшной угрозе. Меньше чем через три недели после высадки союзников в Нормандии советские войска на Восточном фронте начали операцию «Багратион» — крупнейшее наступление всей войны и последнее советское наступление на своей территории. Гитлер запретил стратегические отступления, и поэтому той весной его войскам пришлось защищать более чем двухтысячекилометровый фронт, располагая крайне ограниченными резервами. Две трети всей немецкой армии и так сражалось с русскими, но, чтобы противостоять наступлению 2,4 млн человек и более 5000 танков — в два раза больше, чем огневая мощь советских наступлений 1943 г., — этого было мало.

1 мая 1944 г. Сталин в обращении к своему народу сказал: «Чтобы избавить нашу страну и союзные с нами страны от опасности порабощения, нужно преследовать раненого немецкого зверя по пятам и добить его в его собственной берлоге»65. И теперь экипажи танков писали на своих машинах не «На Берлин!», а «На логово врага!». 22 июня три советских фронта под командованием Жукова атаковали семисоттысячную группу армий «Центр». Одновременно в немецких тылах развернулась партизанская «рельсовая война», почти перерезавшая коммуникации фельдмаршалу Эрнсту Бушу. На фронте 600 км длиной русские сосредоточили для артподготовки артиллерийскую мощь в 250 орудий на километр. Во многом благодаря битве западных союзников с люфтваффе в небе над Германией Красная армия имела подавляющее преимущество в воздухе.

Когда пехота и танки Жукова в клубах дыма и пыли ринулись на прорыв позиций врага, немецкие телефоны молчали, связь с командованием была прервана. Подразделения Буша, тщетно пытавшиеся выполнить приказ Гитлера об упорной, жесткой обороне, были уничтожены на месте. Гарнизоны Витебска, Орши, Могилева и Бобруйска, объявленных «крепостями», должны были держаться до последнего человека. Последствия оказались катастрофическими. Русские непреодолимой волной пронеслись мимо «крепостей» и устремились на запад. 28 июня на место поспешно смещенного Буша был назначен Модель, но спасти положение было невозможно. 4 июля пал Минск; к северу от него русские рвались к Балтике и вскоре окружили Ригу.

Красная армия никогда не отличалась особенным тактическим искусством (за исключением разве что ночных вылазок против противника): в этом отношении русские уступали западным союзникам. Британский аналитик пишет: «В советском мышлении концепция экономии сил играет малую роль. Если для англичанина разбивать орех кувалдой — ошибочное решение и признак незрелости ума... то русский считает, что кувалда именно для того и предназначена»66. В русском наступлении особенно важную роль играли массированная артподготовка и самоубийственные танковые и пехотные атаки, во главе которых обычно шли штрафбаты. Эти дисциплинарные подразделения состояли из политических или военных преступников, которые могли заслужить помилование, но с гораздо большей вероятностью — погибнуть. В дисциплинарных батальонах воевало 442 700 человек, и мало кто из них уцелел. Даже на этом этапе войны русские потери оставались выше немецких. Любому солдату трудно объяснить гражданским, что с ним происходило на войне, но русскому солдату это особенно трудно. Даже в победные годы, с 1943 по 1945 г., потери победоносной Красной армии составляли около 25% в каждом сражении — таких потерь англо-американцы, за редкими исключениями, не знали. Из 403 272 русских солдат, прошедших обучение на танкиста в течение войны, погибло 310 000.

Поэт Давид Самойлов отмечал: «Это была последняя война, в которой большинство солдат были крестьяне»67. Частично из-за этого солдаты Сталина были суевернее других солдат. Так, например, считалось дурной приметой ругаться, заряжая орудие; многие носили образки и нательные кресты. Очень немногие официально признавали себя приверженцами гонимого христианства, но крестились перед атакой многие. Большую роль во фронтовой жизни играла песня. Солдаты пели во время маршей и сидя вечером вокруг костров — в основном сентиментальные баллады, лишенные цинизма, характерного для песен британских солдат. Фронтовики быстро погибали или получали ранение; по приблизительным подсчетам, русские солдаты проводили вместе в среднем три месяца. Но они утверждали, что за неделю узнавали друг о друге больше, чем за годы гражданской жизни. Красная армия не давала своим солдатам ни сексуального воспитания, ни презервативов. Заболевших венерическими болезнями иногда наказывали тем, что лишали медицинской помощи. Иногда вместе с боевыми частями шли дети, потерявшие дом и семью; только армия могла дать им хоть какую-то надежду на выживание.

Судя по советскому донесению от 25 августа 1944 г., немецкие войска продолжали успешно обороняться: «Использование противником самоходных артиллерийских орудий и танков для прикрытия отступления затрудняет нам вступление в контакт с их пехотой. В этих условиях наша пехота часто действует нерешительно... В ходе последних боев значительно изменился состав воинских частей, и в первую очередь — стрелковых полков. Основным контингентом является новое пополнение. Количество военнослужащих — рядовых, находящихся на фронте... с 1941 г. — исчисляется единицами... По отзывам некоторых офицеров и рядовых, ветеранов войны, пополненцы не обладают еще боевой закалкой»68. Советские операции отличались вопиющей неумелостью, нередко вызванной пьянством. Жестокость офицеров по отношению к солдатам можно объяснить тем, что даже в 1944-1945 гг. русские солдаты продолжали дезертировать к немцам. О подданных Сталина, так же как и о японцах, можно сказать, что их варварское отношение к другим нациям просто-напросто отражает отношение к ним их властителей. Зато высшее командование русских с блестящей уверенностью управляло крупными силами и прекрасно координировало действия всех родов войск, оснащенных полученными от американцев средствами связи.

В 1944-1945 гг. Красная армия наступала быстрее армий Эйзенхауэра отчасти из-за того, что советские солдаты жили «на подножном корме» и их уровень снабжения был гораздо скромнее; они оставались пасынками этой войны. Длинный список обеспечения войск англо-американцев, на зависть их русским союзникам, включал бритвенные лезвия, дезинфекционные камеры, карандаши, чернила, ножи, фонари, свечи и даже игры. Единственным стимулятором морального духа красноармейцев была водка, и некоторые солдаты объединяли порции и поочередно потребляли большие дозы, напиваясь до бесчувствия. До конца войны многие солдаты на фронте недоедали, страдали от зубной боли, вшивости, геморроя, кровоточивости десен, а иногда и от туберкулеза.

Важнейшим преимуществом русских в этой войне была готовность нести практически неограниченные жертвы; кроме этого, все знали, какие жесточайшие наказания ждут тех, кто дрогнет или потерпит поражение. Русские подразделения не могли, подобно западным союзникам, залечь и ждать, когда артиллерийская и авиационная поддержка поможет им преодолеть немецкое сопротивление. Они были обязаны наступать, невзирая на сопротивление противника или минные поля: всегда найдутся новые солдаты взамен погибших. 5 июля начался первый этап операции «Багратион», завершившийся разгромом Пятой немецкой армии. С советской стороны Первая танковая армия и Четвертая армия потеряли примерно по 130 000 из 165 000 человек, с которыми вступили в это сражение. В русский тыл брели огромные колонны пленных немцев, грязных

и оборванных, — остатки некогда непобедимого вермахта. Затем Первый Белорусский фронт повернул к западу, на Варшаву, а две другие группы армий нацелились на Восточную Пруссию и Литву. 13 июля Первый Украинский фронт начал наступление в направлении Вислы. К концу месяца Вильнюс и Брест-Литовск перешли в руки русских.

У поляков в 1944 г. была в ходу грустная притча о птичке, которая, упав с неба, угодила в коровью лепешку, откуда ее затем вытащила кошка. Мораль этой шутки такова: «Не всяк тот друг, кто вытащит тебя из дерьма». Благодаря советскому «освобождению» Польши, которое началось с операции «Багратион», польский народ сменил одну тиранию на другую. 14 июля Ставка издала директиву всем советским командующим фронтами: «Наши войска... вошли в соприкосновение с польскими вооруженными отрядами, которыми руководит польское эмигрантское правительство. Эти отряды ведут себя подозрительно и действуют сплошь и рядом против интересов Красной армии... Ни в какие отношения и соглашения с этими польскими отрядами не вступать. Немедленно по обнаружении личный состав этих отрядов разоружать и направлять на специально организованные пункты сбора для проверки»69. Русские уничтожили тысячи поляков, единственным преступлением которых была приверженность демократическим свободам. Что еще более возмутительно, Советы отказались поддержать августовское Варшавское восстание. Древняя ненависть русских к польскому народу в 1944- 1945 гг. вылилась в необузданное насилие по отношению ко всем полякам, к мужчинам и женщинам без разбора.

Когда Красная армия уже вышла к Висле, Карельский фронт в глубине Финляндии все никак не мог пробиться через линию Маннергейма, которую финны так самоотверженно отстаивали в 1940 г. Финский народ дорого заплатил за повторно брошенный Сталину вызов: 2 сентября финское правительство подписало перемирие и навсегда лишилось территорий на востоке страны. Гитлер не соглашался эвакуировать Курляндский полуостров в Латвии, как ни убеждали его генералы, что обороняющиеся там войска гораздо больше пригодятся для защиты Германии. Курляндская группировка — 21 дивизия, 149000 человек, 42 генерала — оставалась в окружении вплоть до мая 1945 г.

После триумфального завершения операции «Багратион» русские заявили, что в ходе операции было уничтожено 2000 танков, 400000 немецких солдат и офицеров были убиты и 158000 взяты в плен. Победителей поражали плохие физические данные пленных немцев. «Они все такие жалкие, — писал один солдат. — Похожи на банковских клерков. Многие вообще в очках»70. К концу августа 1944 г. русские стояли на Висле, недалеко от Варшавы, подошли к границам Восточной Пруссии. Они блокировали Ригу, а на юге вышли к Дунаю. За два месяца они продвинулись на 700 км. Советский офицер поражался бесчисленным разбитым танкам, мимо которых его подразделение проходило по пути на запад; он сравнивал их с «опустившимися на колени верблюдами»71. Красная армия испробовала вкус побед на полях битв, а перед ее бойцами впервые открылись все возможности, которые дает война на чужой земле. «Одну ночь ты спишь под открытым небом, следующую нежишься на перине в спальне у аристократа, — писал Геннадий Петров своим родственникам на Украине. — Я еще жив и ни на что не жалуюсь, кроме отсутствия музыкальных записей и фотопленки»72.

20 августа на левом фланге советского фронта два Украинских фронта двинулись на Юго-Восточную Европу, преследуя цели скорее политические, чем военные. Сталин, намереваясь захватить основную часть Балкан раньше своих западных союзников, сначала бросил свои войска на Румынию, и 23 августа она капитулировала, перешла на сторону Советов и стала помогать Красной армии изгонять немцев из своей страны. Смена сюзерена дорого обошлась румынам: к 25 октября их армия потеряла 25 000 человек. 5 сентября Россия объявила войну Болгарии, официально сражавшейся только с англо-американцами. Болгары перед лицом несметной советской мощи капитулировали через четыре дня. В Софии обосновалось коммунистическое правительство, а Красная армия могла перебросить силы в Трансильванию и Югославию; 19 октября пал Белград.

Только путч, подстроенный нацистами в Будапеште 15 октября, помешал венгерскому правительству капитулировать перед Советами, и с 30 декабря Будапешт оказался в осаде. Летние советские наступления вынудили Гитлера осознать, что основную часть Балкан отстоять невозможно. В конце октября немцы начали вывод войск из Греции. Командующий на этом театре военных действий фельдмаршал Вейхс стремился использовать свои 600000 солдат — в основном обслуживающий персонал и ограниченно пригодные к армейской службе войска в Албании и Югославии — для защиты правого фланга группы армий «Юг». Положение немцев стало крайне тяжелым по всему Восточному фронту. Триумф Советов откладывался только из-за проблем материально-технического обеспечения огромных войсковых масс при почти полном отсутствии автомобильных дорог и сильно поврежденной железнодорожной сети; советские армии остановились для перевооружения и перегруппировки. Гитлеровские генералы понимали, что, когда русские вновь перейдут в наступление, вермахт ждет неизбежный разгром.

Если бы великие войны велись на рациональной основе, то именно теперь Германии следовало капитулировать — как это было в 1918 г., не дожидаясь, пока фатерланд превратится в поле сражения. В 1944 г. многие крупнейшие германские города уже были разрушены бомбардировками союзников, которые к этому времени достигли своего апогея. Люфтваффе понесло невосполнимые потери, армии не хватало горючего, людей, танков, автомобилей, артиллерии. Нацистские вожди были полны решимости драться до конца, ведь их ждала лишь смерть от руки победителей. Трудно сказать, действительно ли Гитлер надеялся на то, что судьба вновь повернется к нему лицом. Так или иначе, он всецело отдался тотальной, бесконечной войне. Если уж ему не удалось победить, то в последние месяцы правления он намеревался устроить гигантский катаклизм, тризну по своим титаническим амбициям.

Потомков больше всего поражает, что и другие немцы тоже не смогли осознать своего поражения, свергнуть нацистов и спасти сотни тысяч жизней, прекратив сопротивление. Подобная инициатива могла исходить только от военачальников. Единственная полномасштабная попытка военных обезглавить нацистский режим — заговор 20 июля 1944 г. — была проведена с вопиющей некомпетентностью, без должной решимости и при участии ограниченного числа офицеров. Легенда об антинацистском сопротивлении создавалась в послевоенной Германии (и поддерживается сейчас) в основном ради возрождения чувства самоуважения. Если бы полковник Клаус фон Штауффенберг остался в ставке фюрера и лично взорвал принесенную им бомбу, а не поспешил вернуться в Берлин, ему почти наверняка удалось бы убить Гитлера. У других офицеров тоже была такая возможность, но ради нее пришлось бы пожертвовать жизнью.

Однако из-за извращенного чувства долга большинство руководителей вермахта, к их вечному позору, до самого конца хранило верность нацистскому режиму. В своем кругу немецкие генералы часто высмеивали характер и манеры нацистских бандитов, их абсурдные методы правления, но в то же время оставались рабски преданными фюреру. На встрече с генералитетом 27 января 1944 г. Гитлер потребовал от каждого клятвы в фанатической верности идеям национал-социализма, и Манштейн выкрикнул: «И так оно и будет, мой фюрер!» Впоследствии он утверждал, что иронизировал, но мало кто ему поверил. Манштейн и другие офицеры вермахта высоко ценили свою честь — честь членов военной касты, верных солдатскому долгу и присяге Гитлеру — и ставили ее превыше интересов общества, которому призваны служить. Они явно или неявно решили воевать и умереть слугами Третьего рейха, а не защитниками своего народа, в интересах которого следовало заключить мир на любых условиях или даже без всяких условий. Офицер-танкист войск СС Губерт Майер в ярости пишет о заговоре 20 июля: «Невозможно себе представить, чтобы солдаты пытались устроить заговор против высшего военного руководства и одновременно вели жестокие оборонительные сражения с врагом, который требует “безоговорочной капитуляции”, отказываясь обсуждать прекращение огня или даже заключение мира»73. Многие офицеры вермахта, даже враждебно относившиеся к нацистам, разделяли его чувства.

В марте 1943 г. служивший в абвере антифашист Гельмут фон Мольтке переправил из Стокгольма своему бывшему оксфордскому наставнику написанное по-английски тайное письмо, в котором объяснял, почему Гитлер все еще пользуется поддержкой большинства населения: «Очень многие пользовались благами Третьего [рейха] и знают, что с концом Третьего [рейха] им тоже наступит конец. В эту категорию входят не пара сотен, а сотни тысяч. Кроме того, есть такие, кто поддерживал наци в противовес иностранному давлению и теперь вряд ли найдет простой выход из этой ситуации; даже если они считают, что наци не правы, они скажут, что их неправота уравновешивает ту неправоту, которую причинили нам прежде... Есть такие, кто... говорит: если мы проиграем войну, наши враги нас сожрут, так что мы должны изо всех сил поддерживать Гитлера»74. Мольтке считал, что немецкие солдаты «часто попадали в ситуацию, в которой есть единственный выбор: сражаться. Их мысли полностью заняты врагом, как мысли домохозяйки заняты домашними делами». Он повторял фразу, сказанную Гитлером Манштейну: «Германский генерал и солдат никогда не должен чувствовать себя в безопасности, а не то ему захочется отдохнуть; он всегда должен знать, что окружен врагами спереди и сзади и что ему нужно лишь одно — сражаться». Анализ фон Мольтке оставался верным и в 1945 г.

Отчаяние военных передавалось гражданскому населению. Пожилая жительница Гамбурга Матильда Вольф-Монкебург 25 июня 1944 г. писала: «Больше никто не смеется, исчезли беспечные и радостные люди... Мы ждем финала»75.

Несколькими неделями позже она добавила: «Целыми днями у нас нет воды; нас окружают расколотые, побитые и поношенные вещи; о путешествиях нечего даже и думать; покупать нечего; остается жить подобно растению. Жизнь лишилась бы всякого смысла, если бы не книги и не люди, которых любишь и о судьбе которых беспокоишься днем и ночью»76.

Немецкое военное руководство, открещивавшееся впоследствии от ответственности за нацистские преступления, заслужило презрение потомков, потворствуя управлявшим Германией убийцам. Чтобы на последнем этапе войны организовать восстание во имя сохранения народа, нужно было иметь нравственное мужество, которым обладали очень немногие немецкие офицеры. Они помнили то побоище, которое устроили в России, и не ждали пощады от солдат Сталина; страх перед близящимся советским отмщением послужил главной мотивацией для миллионов немецких солдат. Этим извращенным и фальшивым оправданием объясняют покорность немецких генералов Гитлеру. Но подобные доводы не выдерживают критики, ведь сопротивление могло разве что отсрочить неизбежное возмездие. Однако даже умные офицеры тешили себя надеждой, что западные союзники используют их в борьбе с русскими. Кадровый офицер капитан Рольф-Гельмут Шрёдер верил, что американцы, победив Германию, повернут оружие против Советского Союза: «Мы считали невероятным, чтобы американцы позволили русским захватить Германию»77.

Колесо войны продолжало катиться, бессмысленно круша все на своем пути. В последние месяцы войны некоторые немецкие солдаты с нескрываемой радостью сдавались в плен, но другие продолжали упорно сражаться. Немцы проявляли гораздо большее самопожертвование, чем французы в 1940 г., да и большинство британских войск, попадавших в похожие ситуации. Стойкость солдат вермахта в определенной степени объяснялось страхом перед наказанием — дезертиров, которые в последние месяцы войны исчислялись тысячами, объявляли предателями и безжалостно расстреливали. С 1914 по 1918 г. в армии кайзера было вынесено 150 смертных приговоров, и лишь 48 из них приведено в исполнение. А с 1939 по 1945 г. официально зарегистрировано более 15000 казней по приговору военного суда, реальное же их количество было значительно больше. Но кроме страха наказания играли важную роль и реалии войны: враг на соседней улице или на соседнем поле. Даже в предсмертной агонии Третий рейх мог заставить многих немцев проявить чудеса бессмысленного упорства.

* * *

За месяц битвы в Нормандии англо-американские войска надежно закрепились на плацдарме 30 км глубиной. Плохая погода мешала наносить удары с воздуха и десантировать подкрепления. Малейшее продвижение вперед требовало огромных усилий, а уровень потерь весьма беспокоил союзников, в особенности британцев. Когда в ходе операции Epsom в конце июня не удалось окружить

Кан — город, который предполагалось захватить еще в День «Д», — Монтгомери вызвал на подмогу тяжелую бомбардировочную авиацию: «Ланкастеры» к вечеру 7 июля нанесли по Кану серьезные удары, и это позволило британским и канадским подразделениям захватить северные руины города. 18 июля союзники начали операцию Goodwood по захвату Фалеза, в ней участвовали огромные бронетанковые силы. К исходу второго дня операции Монтгомери остановил наступление, потеряв 4000 человек и 500 танков — треть всей британской бронетехники в Нормандии. Новые «шерманы» появились достаточно быстро, но союзники получили хороший урок. «Нервы у нас были на пределе, — пишет командир танка Джон Кроппер о настроениях своего экипажа к концу июля. — Ричи и Кит затеяли ссору (по-моему, из-за музыки). Через считаные секунды они буквально орали друг на друга. Мне пришлось резко их одернуть, чтобы это прекратилось... Потом они очень долго молча дулись друг на друга»78.

Тем временем на правом фланге союзников Первая армия генерала Омара Брэдли с трудом продиралась сквозь бокаж, где немцы, в придачу к пересеченному рельефу, еще и затопили низины. Американцы потеряли 40000 человек за две недели, пока не пробились на сухую землю у Сен-Ло, где уже можно было развернуть большое танковое наступление. Операция Cobra началась с массированных бомбардировок, разбивших подходившую к фронту немецкую Танковую учебную дивизию. 25 июля американцы, наступая на Кутанс, встретили лишь слабое сопротивление: немецкие войска в Нормандии были разбиты. Армия Брэдли вскоре повернула на юг, преследуя отступающих немцев. 30 июля пал Авранш, а захват неповрежденного моста у Понтобо открыл путь на запад в Бретань, на юг к Луаре, на восток к Сене и в так называемый Парижско-Орлеанский проход. Паттон, командовавшей недавно сформированной американской Первой армией, направил корпус в прорыв на юго-восток, к Майенну и Ле Ману, куда американцы дошли за неделю, преодолев 120 км.

Немецкому командованию стало ясно, что, хотя оборона в целом держится, уже пора думать о стратегическом отступлении. Но Гитлер настоял на новой контратаке (союзники узнали о ней благодаря дешифратору Ultra). 7 августа, еще до рассвета, преемник Роммеля фон Клюге начал массированное контрнаступление, намереваясь вбить клин между Первой и Третьей американскими армиями. За ночь танкисты отбили Мортен и продвинулись на 10 км. С рассветом, однако, их постигла катастрофа. Истребители-бомбардировщики союзников быстро уничтожили 40 из 70 наступавших танков. Четыре следующих дня немцы пытались продолжить наступление, но американская пехота при мощной артиллерийской поддержке удержала свои позиции.

Наступление Монтгомери развивалось медленно. Вечером 7 августа Вторая канадская армия Крерара пошла в наступление южнее Кана. За ночь канадские танки продвинулись вперед, но вскоре после рассвета наступление захлебнулось. Канадские и польские танковые части имели численное преимущество, но им недоставало опыта; кроме того, они попали под удар собственной авиации, уничтожившей несколько передовых подразделений, и наступление вновь застопорилось. Не принося результата, бои на дороге в Фалез продолжались до 10 августа. Частям Монтгомери противостояла основная масса оставшейся у немцев бронетехники, и все же их, конечно, раздражало, что они продвигаются так медленно, в то время как к западу от них американцы начали стремительное наступление.

Войска Паттона двигались так быстро, что Брэдли решил попытаться отрезать 21 немецкую дивизию — вернее, то, что от них осталось. Если бы Третья армия повернула на север к Алансону, а канадцы взяли Фалез, то их бы разделяло всего лишь 22 км. Монтгомери одобрил этот план. Один из корпусов Паттона, встречая незначительное сопротивление, двинулся на Алансон, прошел сквозь город и к вечеру 12 августа вышел к окраинам Аржантана. Здесь Брэдли принял одно из самых спорных решений этой кампании: прекратил наступление. Как он впоследствии утверждал, он опасался, что ночью его части могут по ошибке вступить во встречный бой с канадцами, продвигавшимися с противоположной стороны, но эта причина не выдерживает серьезной критики. Более вероятно (и возможно, более разумно), что он не решился со своими слабыми силами «встать на пути у раненого тигра» — отступающих немцев.

Канадцы продолжали вести тяжелые бои. Снова и снова они вступали в бой с яростно сражавшимися немецкими арьергардными частями, иногда отбивавшимися до последнего солдата. Происходили танковые бои необычайной силы: например, утром 8 августа танк Нортгемптонширского территориального полка Sherman Firefly с 17-фунтовой пушкой подбил три тяжелых «Тигра» и средний танк Mk IV, а часом позже другой немецкий Mk IV, скрытно двигавшийся по овражку, подбил семь танков того же полка, прежде чем уничтожили его самого. 16 августа наконец канадцы дошли до Фалеза, а двадцатью часами ранее американские и французские войска в ходе операции Anvil высадились в Южной Франции, встретив лишь слабое сопротивление. В тот день армия Паттона стремительно продвигалась на восток, встречая лишь малочисленные немецкие войска и многочисленные толпы ликующих французов — ив тот же день Гитлер дал согласие на стратегическое отступление из Нормандии.

На 150000 немцев, запертых в так называемом Фалезском мешке, обрушились безжалостные воздушные и артиллерийские налеты союзников. «Казалось, что вся земля в долине движется, — писал в районе Трена офицер союзных войск. — ...идут, едут и бегут люди, движутся колонны повозок, автомобилей, и, когда восходит солнце, оно освещает такое множество целей... Рай для артиллерии, и все этим пользуются... Справа от нас — известная зона сплошного поражения, и весь день над ней стоит рев пикирующих “Тайфунов” и поднимаются все новые столбы дыма, закрывая горизонт... исчерпывающая картина разбитой армии в миниатюре. Бегущее отделение пехоты, его обгоняют мотоциклисты, за которыми едет тягач с орудием, а их всех перегоняет облепленная людьми “Пантера”, выжимающая чуть ли не 50 км/ч»79.

Вечером 19 августа польские и американские части встретились у Шамбуа, как бы перехватив горловину Фалезского мешка. Истребители-бомбардировщики союзников уничтожили тысячи машин окруженных немцев. Но еще целых два дня немцы понемногу выбирались из окружения. Вермахт потерял у Фалеза 10000 убитыми, и в пять раз больше попало в плен. «Мой водитель горел, — писал Герберт Вальтер, воевавший в мотопехоте СС. — Мне пулей пробило руку. Я прыгнул на железнодорожную колею и побежал». Получив еще одно ранение в ногу, он сумел преодолеть еще 100 м, прежде чем «меня грохнуло по затылку здоровенным молотом — это пуля вошла под ухом и вышла через щеку. Я захлебывался кровью. Рядом оказались два американца, которые на меня смотрели, и два французских солдата, которые хотели меня прикончить»80. Но значительному количеству окруженных удалось выйти из мешка. Военные историки, не колеблясь, утверждают, что немецкие войска во Франции были полностью уничтожены, однако это не совсем верно. Потери вермахта за всю кампанию составили около 240000 человек; было разбито 40 дивизий. Замечательным успехом немцев, однако же, можно считать то, что с 19 по 31 августа они успели переправить на восточный берег Сены еще 240 000 человек и 25 000 единиц подвижных средств.

По течению Сены ниже Руана неподвижно стояла практически невредимая колонна немецких танков и автомобилей 8 км длиной, ожидая, пока саперы починят разбомбленный железнодорожный мост — единственно возможный путь для переправы; авиации союзников все это время мешал сильный дождь. Редкий артиллерийский огонь приводил к некоторым потерям, но тысячи людей и машин вскоре продолжили свой путь в Германию. Многие переправились через Сену у Эльбёфа на импровизированном пароме из двух барж военно-морского флота. Пусть это были лишь остатки армии, но в последующие месяцы они сослужили Гитлеру неоценимую службу, составив костяк создававшейся на ходу западной линии обороны рейха. Офицер танковых войск СС Герберт Ринк писал: «Мы были оглушены и обессилены. За Западным валом мы соединились с разбитыми, обескровленными немецкими частями, со всеми, кто прошел через ужасающую, сокрушительную шестисоткилометровую битву... Истощенные и обессиленные, мы вышли из преисподней Кана, вырвались из Фалезского мешка, проделали изнурительное отступление через Францию и кишащую партизанами Бельгию — и здесь мы восстановили силы и веру в себя»81. Пусть даже последнее утверждение Ринка было и некоторым преувеличением — бесспорно, Рунштедт, который стал главнокомандующим Западным фронтом после самоубийства фон Клюге, был способен создать новую линию обороны и отстоять ее.

Немцы оставили Париж без боя. 25 августа танковая дивизия Леклерка из Свободной Франции вошла в Париж; к тому времени Сопротивление уже объявило, что самостоятельно изгнало немцев из столицы — легенда, положившая начало возрождению национального самоуважения французов. Союзные армии на хвосте у отступавших немцев дошли до Бельгии и освободили Брюссель. 1 сентября Эйзенхауэр принял на себя оперативное командование англо- американскими силами, отодвинув Монтгомери на пост командира 21-й англо- канадской группы армий; Монтгомери в виде утешительного приза получил звание фельдмаршала. Западные союзники были уверены, что победой в Нормандии они поставили Германию на грань поражения. Основная часть Франции освобождена, и это обошлось им всего в 40000 убитыми. В начале сентября 1944 г. англо-американцы надеялись закончить войну до конца года. Осуществление их надежд изрядно затянулось, хотя, как писал командующий танковой группой «Запад» Гейр фон Швеппенбург, «оставшаяся часть войны была всего лишь затянувшимся эпилогом»82.

  • [1] Бокаж — тип ландшафта (главным образом во Франции), где небольшие поля и луга чередуютсяс полосами кустарника. — Прим. ред.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >