ПОБЕДИТЕЛИ И ПОБЕЖДЕННЫЕ

В начале XIX в. Гете писал: «Наши современные войны, пока идут, делают несчастными многих, а когда заканчиваются, то всех». Почти так и случилось в 1945 г. В Европе война закончилась внезапно: с тяжелым или с благодарным сердцем, но миллионы немецких военных сдались, отбросив оружие и присоединившись к безбрежным колоннам пленных, волочащих ноги к импровизированным лагерям. Только небольшая группа на востоке предприняла попытку продолжить сопротивление русским. Побежденные появлялись в совершенно неожиданных местах и обличьях: подводная лодка с развевающимся белым флагом всплыла в Нью-Хэмпшире на реке Пискатакуа, где ее капитана и команду приняла изумленная полиция штата. Ирландский премьер-министр Эймон де Валера, до последнего выставляя напоказ свою ненависть к британским соседям, нанес официальный визит в немецкое посольство в Дублине, чтобы выразить соболезнования по поводу смерти главы рейха.

Многие немцы считали себя такими же жертвами Гитлера, как представители покоренных и порабощенных народов. В Гамбурге старая Матильда Вульф- Монкебург с разбитым сердцем писала: «Мы... глубоко скорбим о судьбе нашей бедной Германии. Как будто заключительная бомба попала прямо нам в душу, убив последний остаток радости и надежды. Наша красивая и гордая Германия сокрушена, втоптана в землю и превращена в руины, в то время как миллионы пожертвовали своей жизнью, и все наши прекрасные города и художественные сокровища разрушены. И все это из-за одного человека с навязчивой идеей, будто он “избран Богом”»1.

Летом 1945 г. и позднее немцы скорее испытывали жалость к самим себе, чем раскаяние: каждый третий мужчина, рожденный с 1915 по 1924 г., был мертв, а из тех, кто родился с 1920 по 1925 г., — двое из пяти. В масштабных миграциях беженцев как до победы, так и после нее покинуло свои дома или было выгнано из них более 14 млн этнических немцев. По крайней мере полмиллиона (современные оценки значительно расходятся) в последующих одиссеях погибло; историческая проблема немецких меньшинств в Центральной Европе решилась самым катастрофическим способом — этнической чисткой. В то же время более миллиона людей дюжины национальностей, порабощенных Гитлером, попали в черную дыру неизвестности, в лагеря для перемещенных лиц под управлением союзников, где некоторые оставались долгие годы. Наименее удачливых в ускоренном порядке передали СССР, их родине, где многие из них были классифицированы НКВД как реальные или потенциальные предатели и убиты.

В городах Германии была разрушена половина жилищного фонда, включая 3,8 млн из 19 млн квартир. Ричард Джонстон из The New York Times писал из развалин Нюрнберга: «Подобно пугливым подземным существам, этим утром несколько немцев вышли из своих убежищ, пещер и подвалов, щуря глаза от яркого солнца и устремляя неверящие взоры на ужасающий хаос, который представляет из себя их город... Нюрнберг — город мертвых»2. Берлин, Дрезден, Гамбург были в еще худшем состоянии. Триста лет назад тридцатилетняя война повлекла за собой большие в процентном отношении потери населения, однако материальные разрушения 1945 г. не имели себе равных в истории: во время Первой мировой и даже во время наполеоновских буйств большие города Европы уцелели.

Два года после Дня победы НКВД проводила кровавую кампанию по усмирению мятежей в Польше и Украине, чтобы навязать сталинскую волю народам, снедаемым горечью при мысли, что они обменяли тиранию нацистов на тиранию Советов. Поляки в изгнании на Западе были обескуражены тем, что им отказали в месте на параде победы в Лондоне, потому что новое британское лейбористское правительство не хотело расстраивать русских. Генерал Владислав Андерс писал: «Я чувствовал себя так, будто я подглядываю за участниками бала из-за занавеса, сквозь который не могу проникнуть»3. Незадолго до того, как в июле лейбористы вступили в должность, Андерс встретил посла США и министра иностранных дел Энтони Идена на банкете: «Они здороваются со мной вежливо, но без энтузиазма. Поскольку наше единственное преступление заключается в том, что мы вообще существуем как немое свидетельство провала союзнической политики, я не считаю, что обязан прятаться или стыдиться»4.

Его горечь была оправдана: он и почти 150 000 его соотечественников храбро воевали бок о бок с частями союзников, понеся большие потери в Италии и на северо-западе Европы. «Мы, поляки в форме, составлявшие одно целое с вооруженными силами Британии, стали мерзким пятном на английской совести»5, — писал офицер ВВС Б. Львов. В 1945 г. за неприятие сталинского марионеточного режима в своей стране подобные люди стали париями. Поляки закончили войну так же, как и начали, — жертвами циничных реалий политики. Андерс, Львов и многие их товарищи избрали изгнание на Запад вместо возвращения домой под власть СССР, где их, скорее всего, ждала казнь. Американцы и британцы избавили пол-Европы от одной тоталитарной тирании, но не располагали политической волей и военными средствами для спасения 90 млн жителей Восточной Европы от нового, советского рабства, которое продолжалось более полувека. Воистину высокой оказалась цена объединения со Сталиным для уничтожения Гитлера.

В победивших народах простые люди приветствовали исход борьбы как победу добра над злом, не понимая того, как много было в мире тех, для которых освобождение было отравлено. На Шеффильд-стрит, где жила домохозяйка Иди Разерфорд, на нескольких стоящих вплотную друг ко другу домах был написан лозунг: «БЛАГОСЛОВИ БОГ НАШИХ ПАРНЕЙ ЗА ЭТУ ПОБЕДУ». Она с друзьями так рассуждала о Черчилле: «Все были согласны, что нам выпало большое счастье иметь такого лидера. Я снова почувствовала благодарность за то, что родилась британкой»6.

Миллионы скромных людей не задумывались о мировых проблемах, но имели массу трогательных личных поводов для благодарности. 7 сентября 1941 г., накануне отплытия на Дальний Восток, девятнадцатилетний артиллерист из Ист-Энда Боб Графтон написал своей любимой Дот: «Дорогая, я знаю, что ты дождешься меня. Дорогая, знаешь ли ты? Я обещаю, что, пока мы в разлуке, я никогда- никогда не дотронусь до другой женщины, ни физически, ни в мыслях. Я говорю это совершенно серьезно... Вечно Твой, с Любовью и Преданностью, которые так глубоки, что их огонь горит даже во сне, Боб». Накануне падения Сингапура Графтон бежал на джонке на Суматру, потом жил в джунглях, пока в марте 1942 г. его не поймали японцы. Выжив в рабстве, в том числе два года на железной дороге в Бирме, он написал Дот в сентябре 1945 г. с военного судна, отправлявшегося на родину: «Я знаю вот что: из нас двоих твоя доля была тяжелее. Потому что я мужчина (возможно, я стал им преждевременно), а мужчины должны воевать, а женщины — оплакивать. Моя доля не была исключением, твоя же была... Хоть мы и потеряли четыре года, мы заживем так, чтобы никогда не сожалеть об этом»7. История Графтона закончилась неожиданно благостно: он женился на своей Дот, и они жили долго и счастливо.

Артиллерист Дэвид Маккормик попал в плен в Северной Африке в декабре 1941 г. и провел более трех лет в итальянских и немецких лагерях. Вскоре после победы его будущая жена встретила его на станции в Солсбери. «Он был очень худым, очень бледным, с огромнейшей шишкой на лбу. На мне было синее платье в белый горошек с бантами, за которое я отдала несколько одежных талонов. Не могу вспомнить, поцеловались ли мы. Не думаю, наверное, все-таки позже, когда мы остановились на старой дороге в Дичхэмптон. Мы оба очень волновались. Он извинился за синяк, объяснив, что в первый вечер свободы несколько бельгийцев слишком обильно угостили группу пленных, и после этого он “вошел” в противотанковый еж. Он очень много говорил... Он отчаянно желал как можно быстрее сбросить с себя груз пережитого»8.

Однако многие, вернувшись домой, обнаружили, что старые связи дали трещину, прежние страсти улеглись; им пришлось довольствоваться тем, что сами они остались в живых. Для миллионов возвращение вообще не состоялось: предшествующей осенью Кэй Кирби стала вдовой в двадцать один год, когда ей пришло сообщение, что ее муж, штурман бомбардировщика, пропал без вести над Германией. Поскольку тело не нашли, она продолжала надеяться. «Много лет я ждала, что Джордж появится. Я не могла смириться с мыслью, что он не вернется... До того, как Джорджа отправили на фронт, когда он неожиданно приходил на побывку, он стучал ко мне в окно вешалкой для одежды. После того как он пропал без вести, я много раз подходила к двери, потому что мне чудилось, что он стучит в окно. Конечно же, никого там не было»9.

Интеллектуалы размышляли о том огромном опыте, через который прошел мир. Артур Шлезингер скупо написал: «Это была, я полагаю, Хорошая Война. Но, как все войны, наша война сопровождалась зверствами и садизмом, тупостью и ложью, напыщенностью и трусостью. Война остается адом, но некоторые войны имели под собой приличные мотивы и приносили благотворные плоды»10. Еще один историк, Форрест Пог, который проехал всю северо-западную Европу с американской армией, писал: «Несмотря на то что война дала мне шанс больше повидать мир и разных людей, она же привела меня в замешательство... Я жил гораздо более скучной жизнью, чем раньше... Я узнал, насколько человек близок к животному... это сделало меня более реалистичным, более терпимым и снисходительным к человеческой хрупкости... [но также] настолько запутало, что я до сих пор не смог найти никаких ответов»11.

Хотя группы японских солдат месяцами и даже годами продолжали скрываться и даже вести партизанскую деятельность на Филиппинах и отдаленных тихоокеанских островах, в Японии Макартур и его оккупационная армия были приняты с почти рабским почтением. Многие из воинов Хирохито, которые заявляли, что готовы умереть за императора, признались, что вздохнули с облегчением, когда жертвы не потребовалось. 23 августа капитан Ёсиро Минамото и тридцать членов экипажа смертников лодки-торпеды «Кайтэн» вылезли из укрытия на острове Токасики, недалеко от Окинавы, услышав американские призывы через громкоговоритель. «Я хотел, чтобы все было, как положено, — говорит Минамото, — поэтому попросил всех постирать комбинезоны и почистить оружие. Мы прошлись маршем, поклонились в сторону Токио и отдали честь, потом я повел группу с белым флагом навстречу американским рядам. Они обращались с нами очень хорошо. Я был счастлив, что выжил»12.

15 августа все подразделения островной части недалеко от Японии, где Тоси- хару Конада командовал еще одной торпедой «Кайтэн», получили предупреждение: непременно включить радио. Прием был слабый, поэтому они не могли услышать объявление Хирохито о капитуляции и предположили, что пропустили обычное патриотическое обращение. Конада узнал новости только после того, как съездил в штаб острова в горы. Вышестоящий офицер приказал всем подразделениям оставаться в состоянии максимальной боеготовности. Никто не догадывался, что произойдет дальше: предполагали, что радиообращение могло быть американской уловкой. Пораженный и озадаченный, Конада решил прогуляться вниз с горы к морю, собираясь с мыслями. Он допускал, что ему и его товарищам могут велеть пойти на смерть. Если его народ потерпел поражение, никакое другое решение не казалось благовидным.

В данном случае эти молодые люди, которые вызвались умереть, оставались в готовности запустить свою торпеду еще месяц, медленно привыкая к мысли, что они, возможно, не умрут. Чтобы его люди не скучали и научились чему-нибудь полезному для будущего, Конада начал преподавать им естественные науки и английский язык. Только в конце ноября 1945 г. он добрался до дома своих родителей на большой земле. Его отец, также морской офицер, вернулся с войны убежденный, что его старший сын погиб: из-за бюрократической неразберихи Конаду внесли в официальный список штурманов «Кайтэн», погибших при атаке американских кораблей. «В те времена японские отцы не показывали своих чувств, — пишет несостоявшийся смертник. — Он просто сказал: “Мы думали, что больше не увидим тебя”, — но я понял, что он был счастлив»13. Другие семьи не были столь удачливы: из огромного количества японских военных, попавших в руки СССР в результате последней краткой кампании в Маньчжурии, 300000 погибло в плену.

Несколько месяцев после окончания войны люди продолжали погибать по ошибке или по чьей-то злой воле. 29 августа советские истребители сбили самолет ВВС США В-29, сбрасывавший припасы для лагеря военнопленных в Корее; несколько подобных фатальных столкновений произошло в пространстве над Германией. Прекращение военных действий не облегчило царившего во многих местах голода: только в Советском Союзе с 1945 по 1947 г. погибло около миллиона человек. По всему миру происходили несчастные случаи, вызванные беспечностью в обращении с транспортными средствами или оружием, когда молодые воины сбрасывали с себя оковы дисциплины и лишали себя жизни сами — те самые ребята, которые уцелели под пулями неприятеля.

По большей части победители и побежденные разделяли огромное облегчение от того, что самое большое кровопролитие в истории закончилось. На борту авианосца Princeton в Тихом океане главный делопроизводитель корабля Сесил Кинг ликовал, что он «видел такое завершение... прямо как в Голливуде, когда морская пехота возникает из-за горизонта в последнем кадре»14. Историк группы бомбардировщиков ВВС США на Сайпане написал с хромающей грамматикой, зато ярко: «Окончание войны подняло моральный дух этой группы больше, чем все остальное, что постигнуло ее с момента основания»15. Но, несмотря на проявления радости в столицах союзнических держав и в домах, где ждали обещанного возвращения любимых, для многих оказалось невозможным стряхнуть с себя меланхолию, вызванную годами страданий, страха и тяжелых утрат. После освобождения Бухареста Михаил Себастиан писал: «Мне стыдно грустить. В конце концов, именно в этом году мне вернули свободу»16.

Но чем была эта «свобода»? За год до капитуляции Японии австралийский посланник в Китае предупредил Военный консультативный совет в Канберре о широко распространившейся враждебности к идее реставрации колониального господства белых в Азии: «Было бы ошибкой полагать, что местные жители встретят нас по возвращении с распростертыми объятиями»17. И он оказался прав. Малайский националист Мустафа Хуссейн сказал: «Я плакал, когда услышал, что японцы сдались... просто потому, что лишь 48 часов отделяло нас от провозглашения независимости Малайи. Это был воистину классический случай, когда “счастье ушло из рук”. Я глубоко сожалел, поскольку Малайя снова должна попасть под власть западных колонизаторов. Эту ситуацию не исправить даже кровавыми слезами»18.

В нескольких странах, где националисты сопротивлялись восстановлению европейской гегемонии, в особенности во Французском Индокитае и Голландской Ост-Индии, разразились серьезные конфликты. Лорд Луис Маунтбеттен, главнокомандующий вооруженных сил союзников в Юго-Восточной Азии, призывал возвращающихся в колонии официальных лиц во избежание конфликта предоставить местному населению широкую автономию. Однако и голландцы, и французы отмели эти призывы и ввязались в долгие и заведомо неудачные кампании борьбы с повстанцами. На Яве, в лагере интернированных «Банья Вини - 10», японцы сообщили истощенным и больным голландским узникам об окончании войны только 24 августа. Когда заключенные вышли наружу, они обнаружили, что им угрожают, а иногда и стреляют по ним индонезийские националисты, решительно настроенные сопротивляться реставрации колониального правления. Только к сентябрю прибыли солдаты-гуркхи, и прошло еще два месяца, прежде чем голландцы смогли покинуть ненавистные места и отправиться в Нидерланды. На Яве дезертировало 1000 японских солдат. Они влились в местные сообщества; многие впоследствии помогали националистам-боеви- кам. В Китае американские самолеты доставили националистически настроенные китайские войска и некоторое количество американских морских пехотинцев в Пекин, Шанхай и Нанкин, чем удачно предотвратили коммунистический переворот, но вскоре страну охватила гражданская война, победителем из которой вышел Мао Цзэдун.

Британские чиновники, возвращавшиеся в Бирму, пришли в ужас от вида постигших страну лишений: коммунальная инфраструктура и общественный транспорт исчезли, многие люди голодали и были травмированы ужасами войны. В Рангуне государственный служащий Т.Л. Хьюз обнаружил, что его «старые друзья изменились до неузнаваемости; многие ссохлись от истощения; многие преждевременно поседели и продолжали бросать напряженные взгляды через плечо, опасаясь японского гестапо»19. Британские зрители на параде в бирманской столице с тревогой смотрели на националистические отряды Аун Сана, чеканящие шаг по центральному проспекту в формах японского покроя. Всем, кроме самых заядлых империалистов, было ясно, что часы невозможно перевести назад в 1941 г., что британцам вскоре придется уйти навсегда, а также покинуть Индию. На Филиппинах тоже укрепились радикальные элементы. О периоде после японской капитуляции боец коммунистической антияпонской армии Хукбалахап писал: «Я знал, что нам придется продолжать борьбу в крестьянских отрядах, потому что помещики возвращаются. Жизнь все еще была тяжелой и... столько всего было разрушено. Но мне кажется, люди не теряли надежду. По крайней мере я не терял. И мы, маленькие люди, стали сильнее; мы стали организованнее»20.

Каждый из трех главных народов-победителей вышел из Второй мировой войны с уверенностью, что именно его влияние на ее исход было решающим. Прошло много лет, прежде чем выработался более тонкий, взвешенный взгляд на вещи, по крайней мере в западных обществах. Гитлер был прав, когда ожидал, что «противоестественная коалиция» его врагов развалится и уступит место взаимному антагонизму между Советским Союзом и Западом, хотя это случилось слишком поздно для того, чтобы спасти Третий рейх. Великий альянс — отношения военных лет между Британией, США и СССР, которые Черчилль удостоил такого звания, — всегда был большим блефом; «легенда» требовала, чтобы все притворялись, будто три державы вели войну как совместное предприятие, направленное к общей цели.

Некоторые современные историки пытаются доказать, что конфликта можно было избежать, если бы на заре нацизма Британия и Франция создали общий фронт с СССР против Гитлера. Этот взгляд представляется несостоятельным и даже циничным: как могли западные демократии сойтись на общих политических целях с советским режимом, столь же бесчеловечным и агрессивным, как нацистский? В любой сделке с французами или британцами Сталин назначил бы ту же таксу, которую он потребовал в обмен на пакт Молотова-Риббентропа 1939 г.: вседозволенность собственных экспансионистских амбиций. Это оставалось неприемлемым для западных демократий до тех пор, пока ужасы войны не принесли с собой непредвиденные реалии и обязательства. Мощные консервативные элементы британского, французского и американского общественного мнения порицали коммунизм даже более, чем фашизм, и противились бы соглашению со Сталиным еще более энергично, чем они сопротивлялись умиротворению Гитлера.

Франция, Британия и их доминионы оказались единственными крупными союзническими странами, которые вступили во Вторую мировую войну из принципа, а не потому, что искали территориальных приобретений или сами подверглись нападению. Их притязания на высоконравственный поступок были подпорчены тем, что они провозгласили поддержку воюющей Польше без намерения подкрепить это значимыми военными действиями. В сентябре 1939 г. население Франции не горело желанием столкнуться с Германией на поле боя, в июне 1940 г.

тем более, в то время как Британский экспедиционный корпус мог сыграть лишь несущественную роль. После падения Франции информированные британские и американские военные и политики утверждали, и не без оснований, что многие французы не любят народ Черчилля больше, чем Германию. Даже если признать важную роль французских войск в заключительных кампаниях на северо- западе Европы, цифры остаются цифрами: вишистская армия и силы внутренней безопасности внесли больший вклад в дело оси, чем тот, который смогли внести в дело союзников французы, впоследствии присоединившиеся к армии де Голля, другим группам Сопротивления и армии Эйзенхауэра.

В 1940 г. большинство французов убедило себя в том, что режим Петена был законным правлением; пусть и со смущением, они признавали его власть до самого кануна освобождения. Когда поражение 1940 г. отняло у французов надежду стать героями в борьбе против нацизма, многие до конца войны так и не разобрались, какую наименее постыдную роль их народ еще мог сыграть. После освобождения 1944 г. Франция предалась оргии взаимных обвинений, впитавших всю горькую память поражения 1940 г., а также сведению национальных и местных счетов между бывшими коллаборационистами и сопротивленцами, которые вызвали несколько тысяч убийств во время lepuration — очищения, как почти издевательски это называлось. После посещения Франции Форрест Пог писал: «Я быстро обнаружил, что старая вражда по отношению к евреям и профсоюзам сохранилась»21. Коммунистическое движение Франции вышло из войны укрепившимся, как и в Италии и Греции, и в течение нескольких лет оставались опасения по поводу того, выживет ли демократия в этих трех странах. Капитализм в конце концов возобладал, но быстро достигнуть политической стабильности не удалось. До сего дня Франция не смогла создать официальную версию своей истории военных лет и, возможно, никогда не создаст, потому что массовая поддержка одной версии событий вряд ли возможна. Поражает, что самые убедительные современные исследования французского опыта Второй мировой были произведены американскими или британскими авторами: относительно немного местных ученых желают обращаться к этой теме.

Трудно представить, как бы Британия продолжала противостоять Гитлеру после июня 1940 г., не будь Уинстона Черчилля, который выстроил блестящую и вызывающую доверия аргументацию, внушив британскому народу сначала, что они могут сделать немыслимое, а потом возвеличив то, что они уже сделали. Нацистские лидеры, сухопутные создания, не понимали, как трудно достичь гегемонии в целом полушарии, борясь с грозной морской державой и не имея эффективного флота. Черчилль мог бы быть благодарен Гитлеру за целую цепочку ошибок. Сначала тот направил люфтваффе против истребительной авиации Королевских ВВС, чем предоставил Британии единственно возможный способ выковать победу из пепла стратегического поражения лета 1940 г. Затем Гитлер не смог договориться с Муссолини и Франко, которые могли бы предоставить ему возможность прогнать британские силы из Средиземноморья и Ближнего Востока в 1941 г. После неуклюжего противостояния с Британией Гитлер вторгся в СССР, что переложило главное бремя схватки с нацизмом на народ Сталина. 79 млн немцев бросили вызов 193 млн советских граждан, располагая гораздо более слабой экономической базой, чем думали союзники.

Черчилль проявил величайшую мудрость, когда принял Советский Союз как союзника в 1941 г., но и он — на короткое время, а затем Рузвельт — постоянно — имел глупость полагать, будто со Сталиным возможно настоящее партнерство. Сталин с присущей ему ледяной ясностью ума осознавал, что общая приверженность Британии, СССР и США делу разгрома Гитлера никак не помогает преодолению зияющей пропасти между разными национальными задачами союзников. Он намеревался оставаться тираном, не оставляющим и малой доли свободы собственному народу, а также удерживать в составе СССР те территории, присоединение которых западные союзники никогда бы не одобрили. Кровавая жертва, принесенная СССР, спасла жизни сотен тысяч британских и американских солдат, но благодаря ей Красная армия обеспечила тирану захват восточноевропейской империи. Американцам и британцам ничего не оставалось, как нехотя на это согласиться, поскольку у них не было ни военных средств, ни народной поддержки для новой войны с целью изгнать Советский Союз с покоренных территорий. Русские пожинали плоды того, что они взяли на себя большую часть борьбы против нацизма. Западная материальная помощь внесла важный вклад в военные усилия Советов в 1943-1945 гг., но казалась пустяком по сравнению с разрушениями и жертвами, которые понес русский народ.

Сталин допустил много промахов в первый год осуществления плана Barbarossa, но быстро научился на ошибках — так, как не сумел Гитлер. Советский Союз явил миру такую промышленную и военную мощь, которая позволила бы ему завершить разгром гитлеровской военной машины, даже если бы союзники никогда не высадились в Италии или во Франции, хотя их вмешательство и приблизило конец войны. Трудно спорить с мнением, что только военачальник, настолько лишенный колебаний и жалости, как Сталин, возглавляющий общество, в котором беспощадность была даже более укоренена, чем в Германии, мог разрушить нацизм. В отличие от Гитлера, Сталин оказался в высшей степени эффективным тираном. Союзнические методы ведения войны, обремененные буржуазной чувствительностью по поводу жертв, служили хроническим препятствием к победе над вермахтом. В 1944 г., когда итальянский офицер Эудженио Корти впервые встретился с британскими военными в неформальной обстановке, он с замешательством заметил, что «они больше похожи на гражданских, чем на солдат, чем, видимо, и объясняется вялость их продвижения»22. Так оно и было.

Поскольку немецкие и японские солдаты проявляли большое мужество и тактическое мастерство, противник переоценил главные державы оси. Начиная с июня 1940 г. и Берлин, и Токио вели свое стратегическое планирование с огромной некомпетентностью. Первые победы Японии в 1941-1942 гг. отражали локальную слабость союзников, а не реальную японскую силу; поразительно, как правительство Хирохито вступило в войну, не приняв серьезных мер для защиты своих морских границ от нападения подводных лодок США. В течение нескольких месяцев стало ясно, что японская авантюра провалилась, потому что ее успех зависел от победы Германии в Европе, которая уже не была достижима.

Когда британские и американские военные усилия набрали обороты, союзники научились вести свои дела гораздо лучше, чем немцы и японцы на всех уровнях, кроме рукопашной схватки. Трудно сказать, были ли лидеры Германии и Японии бестолковыми людьми, но они точно сделали много нелепых шагов, часто из-за того, что так плохо понимали противника. Большинство людей из окружения Гитлера, в особенности Гиммлер и Геринг, показались бы потомкам смехотворными фигурами, не имей они мандата на кровопролитие. В то время как сталинский Советский Союз был по-настоящему тоталитарным государством, монолитом, нацистское руководство раздирали личные амбиции, а военные усилия подтачивались соперничеством между вотчинами, а также постоянными промахами Гитлера.

Сотрудник британской разведки и историк Хью Тревор-Ропер написал в своем дневнике в августе 1945 г.: «Теперь, когда германская война окончена, и выжившие шишки нацистской Германии пойманы и заговорили, какими, как оказалось, они были жалкими, напыщенными банальностями, как убого притворялись, каким абсурдно-византийским был этот фантастический двор в Берлине и Берхтесгадене и эта странствующая Fuhrerhauptquartier (ставка фюрера)!.. Как абсурдно и фантастически безграмотно действовали и думали эти люди, которые в течение десяти лет то толкались, то пресмыкались у алтаря Абсолютной Власти, изолированного от свободного и цивилизованного мира».

Демократические страны мобилизовали лучшие мозги и дали возможность умнейшим людям задействовать научный гений и промышленную мощь своих стран. Америка и Британия добились своих стратегических целей со сравнительно невысокими человеческими потерями благодаря творческой мобилизации ресурсов, интеллектуальной мощи и высоким технологиям, особенно на море и в воздухе. Этим их правительства, и особенно Рузвельт и Черчилль, действительно заслужили ту благодарность, которую на них изливали их народы.

Стойкость Британии в 1940-1941 гг. сыграла решающую роль в предотвращении нацистского триумфа; но после этого народ Черчилля внес лишь второстепенный вклад в победу. Цена — как в кровопролитии, так и материальная — казалась высокой, но на самом деле была скромной по сравнению с ужасами, выпавшими на долю народов Континента. Даже до британских лидеров медленно доходило понимание того, что, хотя война и ускорила потерю нацией ее всемирной мощи, сама эта потеря была неизбежной. У британцев развилось чувство обиды из-за послевоенных лишений, талонов на некоторые виды питания, которые оставались в ходу вплоть до 1952 г. Поскольку англичане переоценивали силу и богатство Британии образца 1939 г., уменьшение их значения в мире и сравнительное обеднение после победы воспринимались более болезненно.

Война осталась предметом гордости в народной памяти, потому что британцы стали относиться к ней как к последнему триумфу их величия, историческому достижению, которое можно противопоставить многим послевоенным неудачам и разочарованиям. Длительное противостояние нацизму в 1940-1941 гг. было действительно их звездным часом, на который их сподвиг Уинстон Черчилль, этот исполин светлых сил. В течение войны Британией управляли с впечатляющей эффективностью; ее лидеры «запрягли» гражданские мозги и научный гений для обеспечения ошеломляющего результата, символом которого стала криптографическая эпопея Блетчли-парка, самого большого национального достижения военных лет. Королевские ВМС и ВВС осуществили много смелых и технически качественных акций, хотя равновесие между их возможностями и возложенными на них обязанностями всегда было шатким. Однако общая эффективность британской армии редко превышала минимально приемлемую, а часто проваливалась и ниже этой планки. Алан Брук с готовностью признавал, что как организации армии недоставало компетентных командующих, воображения, транспорта и вооружений, энергии и профессиональных навыков. Только артиллерия работала на отлично. Недостатки армии обнажились бы еще более безжалостно, если бы от нее потребовалось взять на себя важную роль в победе над вермахтом.

Что касается США, их промышленная мощь внесла больший вклад в победу, нежели их войска. Немецким экономическим менеджерам стало очевидно еще в декабре 1941 г., что Гитлеру не добиться победы из-за событий в СССР и вступления США в ряды союзников. Это было задолго до того, как ВВС Британии и США достигли зрелости в стратегическом наступлении: бомбардировки Германии союзниками приблизили конец, но не предрешили исход. Однако необходимо подчеркнуть важность авиаподдержки наземных операций и полного господства в воздухе на западных фронтах в 1943-1945 гг. Западные союзники создали великолепные тактические ВВС и использовали их с мастерством и чутьем, которых им не хватало в наземных операциях. Каждый, кто хоть мельком видел войска, плотные колонны которых без помех со стороны люфтваффе наводнили дороги Италии, а позднее северо-западной Европы, признавал решающий вклад авиации в обеспечение свободы передвижения союзников и ее отсутствия у вермахта.

ВМС и морская пехота США в основном отвечали за разгром Японии. Для этого велось множество стратегически бесполезных сражений, например в Бирме и на Филиппинах. Но динамика войны накладывала свои требования, и такие суждения значительно легче выносить современным историкам, чем тогдашнему национальному руководству. То же самое можно сказать и об аргументах против использования ядерных бомб.

США оказались единственным участником войны, вышедшим из нее без синдрома жертвы. Большинство американцев гордилось и своим вкладом в победу союзников, и своим новым статусом самой богатой и могущественной нации на земле. Характерным для американского романтического духа можно считать то обстоятельство, что война, в которую США вступили только из-за нападения Японии, за последующие 45 месяцев превратилась в «крестовый поход за свободу». Благодаря Пёрл-Харбору меньше жителей США сомневалось в правоте своего дела, чем в какую-либо другую войну, которую их страна когда-либо вела. «Это был последний раз, когда большинство американцев думало, что они невинны и чисты без оговорок»23, — сказал профессор Роберт Лекэчмен.

Американцы поддерживали высокоэффективные оперативные отношения с британцами, что стало заметным достижением, принимая во внимание сложность союзов вообще, взаимные подозрения и разницу во взглядах. Партнерство лучше всего работало на местах, где британский личный состав мирно сотрудничал с американским, и давало сбои на более высоких уровнях. Американцы испытывали антипатию к империализму, которая была усилена личными впечатлениями от него в Египте, Индии и Юго-Восточной Азии. Они высокомерно верили в собственную добродетель и осознавали свое превосходство. Резкое прекращение конгрессом программы ленд-лиза в 1945 г. отражало отсутствие нежных чувств по отношению к нации Черчилля; опросы общественного мнения показывали, что американцы скорее готовы простить долг по ленд-лизу СССР, чем Британии. Возможно, отношения между двумя странами ухудшались бы и дальше, если бы не новые требования, налагаемые общепризнанной угрозой Советского Союза. Быстро развивающаяся конфронтация между Востоком и Западом принудила Соединенные Штаты признать необходимость сохранения союза с Британией и другими европейскими странами, поумерив свои антиимпериалистические возражения, а также предложив разрушенному Континенту долю своих огромных военных прибылей для воскрешения экономики.

Каковы бы ни были недостатки Сталина в роли главнокомандующего и как бы чудовищна ни была его репутация как тирана, он руководил созданием выдающейся военной машины и с триумфом добился выполнения своих задач. В 1945 г. Советский Союз казался единственной страной, которая получила в результате войны все, чего она желала, создав новую восточноевропейскую империю — буфер на границах с Западом, а также закрепив свое положение на тихоокеанском берегу. Бывший заместитель госсекретаря США Самнер Уэллс описывал такой разговор, якобы состоявшийся между Сталиным и Энтони Иденом, министром иностранных дел Британии. Советский лидер сказал: «Гитлер — гений, но не знает, когда остановиться». Иден: «Разве кто-нибудь знает, когда остановиться?» Сталин: «Я знаю»24. Даже если эта беседа апокрифична, эти слова отражают реальность того, что Сталин с проницательностью обозначал границы своего произвола против свободы в 1944-1945 гг., чтобы избежать полного разрыва отношений с западными союзниками, прежде всего с США. Он сдержал ровно столько своих обещаний Рузвельту и Черчиллю — например, не захватив Грецию и выведя войска из Китая, — сколько требовалось, чтобы сохранить приобретения в Восточной Европе и не ввязаться в новый конфликт. Но Советский Союз был введен в заблуждение своим военным и дипломатическим триумфом, переоценив его значение. Более сорока лет после 1945 г. он поддерживал военную угрозу Западу ценой саморазрушения; в конце концов, экономическое, социальное и политическое банкротство системы, созданной Сталиным, стало очевидным.

Русские вышли из войны с осознанием своего нового могущества на мировой арене, но также с колоссальными разрушениями, с огромными потерями. Они утверждали (и были правы), что западные союзники дешево купили свою долю победы, и этот взгляд укреплял в них инстинктивное чувство обиды на Европу и США. Они забыли, как были союзниками Гитлера в 1939-1941 гг. Современная Россия продолжает упрямо и вызывающе отрицать оргию изнасилований, мародерства и убийств, устроенную Красной армией в 1944-1945 гг.; то, что иностранцы много об этом говорят, считается оскорбительным, поскольку ставит под сомнение и столь любимый статус главной жертвы, и славу военных побед.

На военные действия Второй мировой больше влияли общая и сравнительная эффективность армий, чем деятельность конкретных командующих, как бы важна она ни была: каждый поименный список военачальников должен включать великих военных менеджеров США и Британии, Маршалла и Брука, хотя ни один из них не возглавлял ни одной военной кампании. Маршалл проявил величие не только как военачальник, но и как государственный деятель. Брук отлично сотрудничал с Черчиллем и внес заметный вклад в стратегию союзников между 1941 и 1943 гг. Позднее, однако, он несколько уронил себя своим заносчивым поведением по отношению к американцам и упрямым энтузиазмом по поводу средиземноморских операций.

Генералитет западных союзников редко проявлял яркий талант, хотя американская армия дала миру несколько выдающихся командиров видов войск и подразделений. Майкл Ховард писал:

«Есть две сложности, с которыми профессиональный солдат, моряк или летчик должны смириться в подготовке себя к роли командира. Во-первых, его профессия почти уникальна в том смысле, что, возможно, ему придется применить ее только раз в жизни, если вообще придется. Это как если бы хирург всю жизнь практиковался на манекенах, чтобы произвести всего одну настоящую операцию; адвокат появился в суде только раз или два на закате своей карьеры или профессиональный пловец был бы вынужден всю жизнь тренироваться на суше для выступления на Олимпиаде, от которого зависела бы судьба его страны. Во-вторых, сложная проблема управления армией, вероятно, потребует всего его ума и способностей настолько, что будет очень легко забыть, для чего предназначена эта армия. Трудности в администрировании, дисциплине, обслуживании и обеспечении организации размером с хороший город достаточны для того, чтобы овладеть вниманием высшего офицера настолько, что он забудет свое истинное дело — ведение войны»25.

Немцы и русские оказались более успешными, чем западные союзники, в исполнении требования, обозначенного Ховардом: позволить командирам воевать, а не заведовать. Для американских, британских, канадских, польских и французских войск на передовой Северо-Западная кампания 1944-1945 гг. почти всегда выглядела ужасающе. Но цифры потерь, которые с обеих сторон были во много раз ниже, чем на Востоке, подчеркивают ее сравнительную умеренность, по крайней мере после окончания боев в Нормандии. За исключением нескольких энтузиастов, подобных Паттону, союзнические командиры понимали, что им поручено выиграть войну с минимальным числом человеческих жертв, поэтому подобная осторожность возводилась в добродетель наравне с победами. Придерживаясь такой политики, генералы исполняли волю как своих народов, так и своих солдат.

Конкурирующие заявления о величии конкретных командующих не подлежат объективной оценке. На результаты решающим образом повлияли обстоятельства: никакой генерал не может воевать лучше, чем позволит ему сила или слабость его войска. Поэтому, возможно, что Паттон, например, проявил бы себя как великий генерал, если бы его армия обладала мастерством вермахта или равнодушием к количеству жертв, подобно Красной армии. В преследовании противника он проявил воодушевление и энергию, редкие среди союзнических генералов, но в ожесточенных боях его армия оказалась не лучше других. Эйзенхауэра никогда не назовут видным стратегом или тактиком, но он добился величия своим искусством дипломата в поддержании англо-американского союза на местах. Луци- ан Траскотт, который к концу войны командовал Пятой армией США в Италии, был, возможно, самым способным американским офицером своего ранга, хотя ему воздают гораздо меньше почестей, чем некоторым из его коллег. Макартур выделялся не талантами командующего сражениями, а великолепием созданного им самим образа полководца, которым с упоением наслаждался его народ. В Ново- Гвинейской кампании, в заключительной фазе 1944 г., он проявил некоторые способности, а вот на Филиппинах провалился; решающим фактором в его победах были превосходящие ресурсы, особенно поддержка с воздуха. Макартур был скорее непозволительной роскошью, чем стратегическим активом для своей страны.

Выдающейся личностью Японской войны был Нимиц, который с холодной уверенностью и мудростью руководил Северо-Тихоокеанской кампанией флота США, часто проявляя блестящий талант, особенно в использовании разведки. Спрюэнс показал себя как самый способный командующий на флоте.

На британской стороне выдающимися офицерами флота были Каннингем, Сомервилл и Хортон, сэр Артур Теддер был лучшим в ВВС. Слим, который руководил Четырнадцатой армией в Бирме, был, возможно, самым одаренным британским генералом той войны и наиболее привлекательной личностью во всем командовании; заметными достижениями стали его переправа через Иравади и военная хитрость по обходу японцев в Мейктиле. Но вряд ли у Сли- ма получилось бы добиться лучших результатов от британской армии в пустыне в 1941-1942 гг., чем добились Уэйвелл или Окинлек, ведь в ту пору армия была еще слаба. Монтгомери был весьма компетентным профессионалом; маловероятно, чтобы кто-нибудь из военачальников союзников мог бы превзойти его в руководстве Нормандской операцией в 1944 г., когда истощение вражеских сил стало неизбежным. Но он подмочил свою репутацию печально известным хамством в жизненно важных отношениях с американцами. Успех вторжения во Францию в большой степени является заслугой Монти, однако последний так никогда и не создал шедевра —завершающего штриха, который внес бы его в список великих полководцев истории.

В Советском Союзе лучшие генералы проявили не имеющее себе равных на стороне союзников дерзновение в управлении огромными силами. В первой половине войны им ставило палки в колеса вмешательство Сталина, которое подрывало надежды СССР на выживание почти в той же мере, в какой желание Гитлера встревать в военные дела Германии губило перспективы рейха. Но с конца 1942 г. Сталин больше полагался на суждения своих маршалов, и военные усилия СССР приносили больший успех. Чуйкову надо поставить в заслугу оборону Сталинграда; Жуков, Конев, Василевский и Рокоссовский были полководцами огромного дарования, хотя их достижения оказались бы невозможными, будь у их народа другое отношение к количеству жертв. Советские победы были куплены ценою такого количества жизней, которое демократическая страна никогда бы не допустила, которое никогда бы не сошло с рук никакому западному генералу. Грубая агрессия советских военачальников в 1943-1945 гг. вступает в резкий контраст с осторожностью большинства американских и британских лидеров, воспитанных совершенно другим обществом. Красная армия всегда побеждала скорее числом, чем умением: до самого конца вермахт наносил ей непропорционально большой урон. Русские командиры достигли наилучших результатов летом 1944 г. во время операции «Багратион», когда 166 дивизий наступали на линии фронта длиной 1000 км. В отличие от этого успеха, взятие Берлина было проведено с жестокой топорностью, которая подмочила репутацию Жукова.

У немцев высочайший профессионализм проявлял фон Рундштедт, с 1939 г. и до конца войны. Роммель демонстрировал в пустыне те же дарования, что и Паттон, но так же, как и американец, не уделил достаточного внимания ключевой роли логистики. Союзники ценили Роммеля выше, чем многие его соотечественники, отчасти потому, что его гению можно было приписать британские и американские неудачи и сохранить свой престиж. Манштейн, высококлассный профессионал, был архитектором великих побед на территории СССР в 1941-1942 гг. и, возможно, лучшим немецким генералом всей войны, но провал Курской операции обнаружил его недостатки: он с заносчивостью взял на себя ответственность за начало огромного наступления, у которого не было надежды на успех против превосходящих сил русских, их более удачной диспозиции и искусного руководства. Оборона Италии в 1943-1945 гг. под руководством Кессельринга ставит его в ряд с лучшими полководцами. Гудериан — воплощение мастерства вермахта в применении бронетанковых войск. Несколько немецких генералов, среди которых можно называть Моделя, скорее заслуживают восхищения за оборону в годы отступлений, за действия против превосходящих сил противника при ничтожной поддержке с воздуха, чем за победы в период, когда вермахт оставался сильнее своих врагов. Вмешательство Гитлера в разработку стратегии мешает полностью приписать заслуги побед или ответственность за поражения отдельным немецким военачальникам. Общие достижения немецкой армии и ее боевого состава кажутся более значительными, чем личные заслуги любого генерала. Но первостепенной исторической реальностью остается то, что немцы проиграли войну.

Ямасита, руководивший захватом Малайи в 1942 г. и обороной Филиппин в 1944-1945 гг., был лучшим сухопутным полководцем Японии. В остальном напор и мужество японских солдат и младших офицеров впечатляет больше, чем стратегическая хватка их лидеров. Им подрезали крылья огромные промахи разведки, которые нельзя списать на техническое несовершенство этой службы: тут сказалось присущее японской культуре неумение представить, что может происходить по ту сторону линии фронта. Оборона цепочки тихоокеанских островов показала профессиональную компетентность некоторых командующих подразделений, которым не хватало размаха и ресурсов для проявления более высоких дарований. На море японские адмиралы проявили удивительную робость, и их постоянно обводили вокруг пальца и побеждали американцы, хотя в сражении в Коралловом море и в битве за Мидуэй важную роль играла и удача. Ямамото заслуживает некоторого уважения за руководство первыми японскими наступлениями 1941-1942 гг., но должен понести полную ответственность за все, что пошло не так потом. Только смерть в 1943 г. спасла его от необходимости возглавить марш своего народа в сторону забвения, который он всегда считал неизбежным.

Последствия конфликта не могут быть измерены лишь сравнением цифр человеческих потерь каждого народа, но для получения глобальной перспективы они тоже заслуживают рассмотрения26. Консенсус по поводу общемировой цифры смертей, связанных с войной, отсутствует, но принято минимальное количество погибших 60 млн с возможным увеличением на 10 млн. Потери Японии оцениваются в 2,69 млн, из них 1,74 млн военных; две трети от последней цифры стали жертвами голода или болезней, а не действий противника. Германия потеряла 6,9 млн человек, из них 5,3 млн военных. Русские убили около 4,7 млн немецких бойцов, включая 474967 человек, умерших в советском плену, и существенное количество гражданских лиц, в то время как западные союзники ответственны за 0,5 млн немецких военных и более 200000 жертв воздушных налетов среди мирного населения. Россия потеряла 27 млн человек, Китай как минимум 15 млн. Считается, что в Юго- Восточной Азии во время японской оккупации погибло 5 млн человек, включая Голландскую Ост-Индию — современную Индонезию. До миллиона человек погибло на Филиппинах, многие во время освободительной кампании 1944-1945 гг.

Италия потеряла 300 000 убитыми военными и около четверти миллиона гражданских лиц. Умерло более 5 млн поляков, 110 000 — в сражениях, большинство оставшихся — в немецких концлагерях, хотя немалая часть польских жертв лежит на совести русских. Франция потеряла 567 000 человек, включая 267000 гражданских. Из общего количества погибших британских военных в 382 700 человек 30 000 погибли в сражениях против японцев, многие из них в плену. Общие потери британцев вместе с мирным населением составили 449 000. Индийские силы под британским командованием потеряли 87 000 убитыми. Общие военные потери США составили немного меньше, чем британские, — 418 500, из которых американская армия недосчиталась 143 000 в Европе и Средиземноморье и 55 145 в Тихоокеанском регионе. Флот США потерял еще 29263 человек на Востоке, морская пехота — 19 163. Было бы непоследовательным посчитать 20 млн человек, которые умерли от голода и болезней под пятой оси, жертвами Германии и Японии, не произведя похожих вычислений для союзников: от голода, разразившегося в военные годы, умерло от 1 до 3 млн индийцев под властью Британии.

Многие другие народы понесли большие утраты, хотя все статистические данные следует считать предположительными, а не точными, потому что о них продолжают спорить: 769 000 граждан Румынии, многие из них евреи; до 400000 корейцев; 97000 финнов при общем населении 4 млн человек; 415 000 греков из семимиллионного населения; по крайней мере 1,2 млн югославов при населении 15,4 млн человек; более 343 000 в Чехии, из них 277000 евреев; 45300 канадцев; 41200 австралийцев; 11900 новозеландцев при населении 1,6 млн — самые большие потери в процентном отношении среди западных союзников. Примечательный аспект данной статистики — тот факт, что самое тяжелое бремя легло на народы, претерпевшие оккупацию или земли которых превратились в поля сражений. Каждый четвертый из 20 млн павших военных погиб в немецком или японском плену, большинство из них русские или поляки.

Воевавшие оказались в лучшем положении, нежели мирное население: около трех четвертей всех погибших были мирными жителями, а не активными участниками схватки. Народы Западной Европы отделались легче, чем Восточной. Самые достоверные современные исследования утверждают, что в попытке добиться «окончательного решения» нацистами было убито 5,7 млн евреев из довоенного еврейского населения оккупированных Гитлером территорий в 7,3 млн человек. Также люди Гитлера убили или уморили примерно 3 млн советских военнопленных, 1,8 млн этнических поляков, 5 млн советских граждан нееврейской национальности, 150 000 умственно отсталых и 10 000 гомосексуалистов.

Большинство немцев считали, что их лежащие в руинах города, разрушенные заводы и миллионы погибших были достаточной расплатой за преступления нацизма. Молодые испытывали смесь изумления и гнева по поводу того, что старшие, которым они доверяли, довели их до такого положения. «Я не был уверен, что мне следует чувствовать, — написал в 1945 г. подросток Хельмут Лотт. — Некий мир — мир, в котором я вырос и в который верил, — был разрушен»27. Многие немцы помогали бывшим нацистам влиться в послевоенное общество и избежать наказания. «Никто не верит приличному немцу в наши дни, — с горечью писала в 1947 г. жена бывшего офицера СС Хильдегард Трутц, — но что бы ни сказали эти грязные евреи, все принимают как истину в последней инстанции»28. Популярным прибежищем для непримиримых и самых гнусных военных преступников стала Южная Америка, некоторым из них во время исхода из Европы помогала католическая церковь.

Только мизерная часть виновных в военных преступлениях предстала перед судом: отчасти так вышло из-за того, что у победителей не было вкуса к широкомасштабным казням, которых пришлось бы произвести несколько сотен тысяч, если бы неукоснительная справедливость восторжествовала по отношению к каждому убийце из стран оси. В западных зонах оккупации состоялось более 1000 казней. Было казнено около 920 японцев, более 300 из них было осуждено голландцами за преступления в Ост-Индии. Союзники решили относиться к Австрии как к жертве, а не как к партнеру в немецкой войне, поэтому там не была проведена серьезная денацификация. Бывший офицер вермахта Курт Вальдхайм оказался одним из многих австрийцев — пособников в военных преступлениях, конкретно в убийствах британских пленных на Балканах. Полностью отдавая себе в этом отчет, его соотечественники все же избрали его своим президентом.

Многие из осужденных немецких массовых убийц отсидели в тюрьмах всего несколько лет или вообще избежали наказания, уплатив штраф в практически ничего не стоящих 50 рейхсмарок. Немцы и японцы не совсем ошибались, когда говорили о международных военных трибуналах 1945-1946 гг. как о «судах победителей». Некоторые британцы и американцы и многие русские были виновны в нарушениях международного права, в том числе в убийствах пленных, однако мало кто из них предстал хотя бы перед военно-полевым судом. Быть на стороне победителей оказалось достаточно, чтобы получить амнистию; союзнические военные преступления редко даже признавали. Например, британский капитан подводной лодки Гэмп Майерс, который в 1941 г. шокировал даже кое-кого из собственной команды, настаивая, чтобы по немецким солдатам, трепыхающимся в Средиземном море после того, как их шлюпки утонули, открыли пулеметный огонь, был награжден крестом «Виктория» и, в конце концов, стал адмиралом. Не были наказаны американские, канадские и британские военные, регулярно расстреливавшие снайперов и пленных из Waffen SS на поле боя, обычно в качестве воздаяния за предполагаемые подобные действия с их стороны. Нюрнбергский и Токийский процессы олицетворяли не справедливость, а частичную справедливость.

С 1945 г. как в Европе, так и в Азии конфронтация с Советским Союзом породила новые стратегические императивы, которые рассматривались как достаточное основание для того, чтобы привлечь тысячи немецких и японских военных преступников для работы в американских, британских и советских разведывательных организациях и научно-исследовательских учреждениях. С замечательным цинизмом американцы амнистировали командующего японского отряда 731 по разработке бактериологического оружия, генерала-лейтенанта Сиро Исии, в обмен на его секреты. Изучив информацию, американские ученые в Кэмп- Детрике объявили ее бесполезной. Но личным решением Верховного главнокомандующего генерала Дугласа Макартура большинство из 20 000 ученых и врачей, занятых в японской бактериологической программе военных лет, смогли продолжать работать на гражданских позициях, несмотря на ответственность за неслыханные убийства в Китае. Расплата за злодеяния настигла лишь двенадцать ведущих членов отряда 731, которых осудили русские во время процесса в Хабаровске в 1949 г. Виновные получили длинные тюремные сроки; штаб- квартира генерала Макартура в Токио объявила пропагандой как сами процессы, так и вполне обоснованные советские обвинения американцев в покрывании японских преступлений с использованием бактериологического оружия.

Кто виноват в катастрофе, обрушившейся на Японию? Младший офицер Кисао Эбисава пожимает плечами: «Высшие военные чины — начальство». Но потом добавляет: «Хотя на самом деле следует включить и весь народ, потому что его настроение тащило нас в войну очень долго. Какая-то жуткая неизбежность была в том, как мы погружались в трясину все глубже и глубже»29. После 1945 г. японцы отреклись от своих милитаристов и даже от воевавших солдат с таким жаром, который очень огорчил их ветеранов, многие из которых ни в чем не раскаивались. В 1956 г. полковник Хаттори Таку сиро, бывший военный секретарь одного из японских министров военных лет, гордо написал: «Японская армия не знала равных в своей потрясающей бойцовской силе, и это не имеет никакого отношения к тому, что Япония потерпела поражение»30. Японцы приняли послевоенные Соединенные Штаты с великим энтузиазмом, который растопил сердца большинства американцев, служивших в оккупационной армии. Японские завоевательные кампании, обращение японцев с покоренным населением, в том числе с китайцами, стали запретными для обсуждения темами в политике, общественной жизни и даже в школьном образовании. В послевоенном сознании японцев преобладали Хиросима и Нагасаки; император Хирохито сохранил свой трон, несмотря на то что привел страну к войне, что сделало признание коллективной вины менее естественным и для его подданных.

В 2007 г. выживший во время огненного смерча в Токио японский писатель Кадзутоси Хандо сказал: «После войны вся вина была возложена исключительно на японскую армию и флот. Это казалось справедливым, потому что вооруженные силы всегда обманывали гражданское население насчет происходящего. Мирная Япония не чувствовала коллективной вины — именно этого и хотели американские победители и оккупанты. Равным образом, именно американцы настаивали, чтобы в школах не преподавали современную японскую историю. В результате сегодня очень мало людей младше пятидесяти что-нибудь знают о японском вторжении в Китай или колонизации Маньчжурии». В начале XXI в. Хандо читал лекции по истории периода Сева в женском колледже. «Я попросил пятьдесят студенток перечислить страны, которые не воевали с Японией в новейшее время. Одиннадцать назвали США».

«Честно говоря, обсуждать произошедшее во время Второй мировой войны важно, — добавляет он, — из-за того, что сегодня между Китаем и Японией такие плохие отношения. Но начать такую дискуссию — большая проблема, потому что так мало молодых японцев знают хоть какие-то факты. Есть много людей, которые не поддерживают воинствующих националистов и в то же время считают унизительным терпеть бесконечную критику со стороны Китая и Кореи. Им не нравится, что эти страны суют нос в то, что им кажется исключительно японскими внутренними делами. Большинство из нас думает, что мы извинились за войну: один из наших бывших премьер-министров довольно приниженно принес извинения. Лично я думаю, что мы извинились достаточно»31. Это спорное мнение, и некоторые британцы и американцы вовсе не согласятся с Хандо. Даже совсем недавно, в 2007 г., глава японских ВВС был вынужден подать в отставку после того, как опубликовал труд, в котором отстаивал человеколюбивый характер деятельности Японии в Китае между 1937 и 1945 гг.

Среди стран, на которые особенно заметно повлиял исход конфликта, оказалась Палестина. В течение более двух десятилетий британского мандата ее будущее постоянно горячо обсуждалось. Капитан Дэвид Хопкинсон был одним из сотен тысяч британских солдат, которые прошли через Святую землю во время военной службы и задумались о ее судьбе. У Хопкинсона имелся личный интерес, поскольку его жена была наполовину еврейкой. В 1942 г. он написал ей из Хайфы о своем неприятии сионизма, которое было основано на убеждении, что «евреи наиболее ценны в тех странах, где они давно обосновались. Я не менее других впечатлен техническими и культурными достижениями евреев в Палестине, но, когда резко националистически настроенное меньшинство пытается выкроить для себя независимое государство на территории, на которую претендуют и другие, это кажется несоответствующим высоким идеалам мира и человечности, исповедуемым цивилизованными европейцами»32.

И все же в 1945 г. такие умеренные взгляды были сметены кошмарными событиями холокоста, которые открылись перед всем миром. Важно подчеркнуть, что даже после того, как все цивилизованное человечество поразили кинохроники из освобожденных Бергена-Бельзена и Бухенвальда, даже в правительственных кругах Запада понимание полного масштаба геноцида евреев приходило медленно. Но стало очевидным, что евреи Европы пали жертвами уникальной сатанинской программы массового уничтожения, которая также оставила многих выживших без крова и имущества. Эрл Харрисон, специальный уполномоченный США по вопросам иммиграции, посетил лагеря для перемещенных лиц в Европе и был шокирован тем, что он там обнаружил. В отчете президенту Трумэну в августе 1945 г. он писал: «Похоже, что мы обращаемся с евреями так же, как нацисты, с той лишь разницей, что мы их не уничтожаем». Огромная ирония истории заключается в том, что гонения Гитлера преобразили судьбы евреев всего мира. Эти гонения послужили таким стимулом для сионизма, которому многие западные люди не смогли противостоять по причинам нравственного характера. Никогда больше антисемитизм не будет социально приемлемым в западных демократических обществах; и убийство евреев Европы ускорило создание государства Израиль в 1948 г. Однако, хотя холокост и оставил долгий и опустошительный след в западной культуре, многие общества по всему миру так никогда и не почувствовали его значимости, а в некоторых случаях даже отрицают его реальность. Широко распространена обида на западные державы, которые пытались загладить свою вину за участь евреев во время войны широким историческим жестом, подарив им территории, в мусульманском сознании по праву принадлежащие арабам.

Другая проблема еще шире: некоторые современные историки — граждане бывших европейских колоний — рассматривают свои народы как жертвы эксплуатации в ходе войны. Они считают, что Британия, в частности, втянула их в борьбу, в которой у них не было никакого интереса, за чуждое им дело. Такие утверждения — лишь точка зрения, а не обоснованные выводы, но для европейцев представляется важным отдавать себе отчет в таких чувствах, которые противоположны свойственным нам инстинктивным предположениям, что наши прародители воевали за правое дело.

Разумеется, в западной культуре этот военный конфликт продолжает завораживать поколения тех, кто родился после его окончания. Наиболее очевидно это объясняется тем, что Вторая мировая война — самое мощное и ужасное событие в человеческой истории. При огромном размахе схватки одни взошли так высоко на вершины мужества и благородства, в то время как другие так низко опустились в бездну, что это внушает трепет последующим поколениям. Для граждан современных демократических стран, которым неизвестны серьезные страдания и общая опасность, бедствия сотен миллионов между 1939 и 1945 гг. находятся почти за гранью постижения. Практически все участники, как народы, так и отдельные личности, шли на моральные компромиссы. Возвеличивать эту борьбу как чистый конфликт между добром и злом не получается, как невозможно с позиций разума прославлять опыт и даже исход, который принес столько горя стольким людям. Победа союзников не принесла всеобщего мира, процветания, справедливости и свободы; она принесла лишь некоторую часть этих ценностей лишь некой доле участвовавших. Кажется, что с уверенностью можно лишь сказать, что победа союзников спасла мир от гораздо худшей судьбы, которая бы его постигла в случае триумфа Германии и Японии. Этим знанием взыскующие добродетели и истины вынуждены довольствоваться.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >