Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Философия arrow Неопрагматизм Ричарда Рорти и проблемы классической американской философии

ПЛЮРАЛИЗМ КАК ГЛАВНЫЙ ПРИНЦИП АМЕРИКАНСКОЙ ФИЛОСОФИИ И НЕОПРАГМАТИЗМА РИЧАРДА РОРТИ

«Дискурс торга» в иронической философии Р. Рорти

Начало истории американской мысли можно датировать 1620 г., когда парусное судно «Мэйфлауэр» доставило к берегам Северной Америки небольшую группу переселенцев-пуритан, основавших Новый Плимут и ряд других колоний, образовавших культурно-экономический регион Новой Англии. Новоанглийское общество, возникшее на религиозной первооснове, охваченное идеями эсхатологизма, мессианства, пронизанное мифологией христианства, стало первым носителем раннего философского сознания колонистов.

Именно в идеях пуритан следует искать истоки американской духовной культуры. В своих политических доктринах радикальные английские пуритане, опираясь на теорию естественного права, стремились обосновать законность и необходимость республиканского строя. Радикальный протестантизм, пытавшийся провести «очищение» христианства, покоился на трех основных принципах. Первое: каждый член общины имеет право принимать участие в управлении общим делом. Второе: каждая местная церковь, или община, независима от всех других и не подчиняется какому-либо вышестоящему институту. Третье: не существует внешнего авторитета в вопросах вероисповедания, потому что все вопросы решаются самой общиной.

В более широком контексте пуританизм был очень значимой общественной силой: «По своей сути пуританство представляло собой открытый вызов, брошенный нарождавшимся индивидуализмом традиционной социальной незыблемости английских общественно- политических институтов, так что успехи пуританского движения с неизбежностью привели к далеко идущим социальным переменам»1, — отмечал один из крупнейших историков американской духовной культуры В. Л. Паррингтон. Социальные конфликты британского общества конца XVI — начала XVII в. выливались в форму борьбы религиозных идей; отсюда понятно, почему религия, политика и чисто экономический интерес стали факторами, определяющими развитие американской мысли.

Отношения между религиозной и светской мыслью в Америке носили компромиссный характер, основой для него являлась практика. Протестантская теология так же, как и светская философия, выступала против метафизических абсолютов, указывая на антропологическое, социальное и моральное значение религии и религиозной философии. Философские идеи Дж. Локка, Т. Гоббса, Т. Пейна интересовали отцов- основателей американского государства прежде всего в прикладном значении, как секулярные идеологические инструменты. Возникшие в Америке религиозные концепции — теократические утопии

1 Паррингтон В. Л. Основные течения американской мысли. М., 1962. С. 34.

Дж. Коттона, Т. Хукера, Р. Уильямса, Дж. Элиота — отличали не столько теологическая софистичность, сколько более приземленная цель — реализовать христианский идеал сообщества и построить в Америке «град на холме»; «переработка продуктов европейской мысли с точки зрения их прикладной значимости стала главным содержанием работы американского «плавильного котла»[1]. Необходимо отметить, что дальнейшее развитие опытных наук не привело к отбрасыванию идеи Бога и построению философии на моральных принципах. Не порывая с религией, мыслители требовали, чтобы понятиям «Бога», «веры», «откровения» были представлены практически значимые доказательства. Как писал историк американской философии Г. Шнейдер, тенденции, привнесенные американской мыслью, «восстанавливали теорию веры и в то же время стремились дискредитировать все принятые институты, авторитеты, теологии и системы верований»[2]. Концепция «религиозного опыта», представленная У. Джеймсом в противовес традиционным теологиям, представляла этот опыт как нечто эмоциональное, персональное, выраженное в терминах психологии и антропологии и приоткрывающее загадку, прежде всего человеческого существования, а не Бытия как целого.

Недоверие к умозрительным спекуляциям также являлось одной из характернейших черт «американского характера». «Американец был нетерпимым врагом метафизических абстракций: даже в политике, где он был наиболее зрелым, его главным инструментом был Здравый смысл. Точно так же, как он не доверял авторитетам в политике, он не верил им в философии, и нигде обычный человек не чувствовал себя столь уверенным в своей собственной философии, а доморощенный философ так не ценился, как в Америке. С точки зрения Старого Света, он вульгаризировал философию точно так же, как он вульгаризировал произношение и манеры»[3]. С другой стороны, вульгаризация может быть представлена как результат самоутверждения «среднего класса». «В глазах американцев “средний класс” ассоциировался не с положением в государственном устройстве, а с абсолютным состоянием ума. Он означал: не “буржуа”, а “стремящийся”, не “полуневежа”, а “самоучка”, не “противник аристократов”, а “свободный от пут традиции”, не “оторванный от корней”, а “искренний”, не “личность неопределенных занятий”, а личность “мобильная” и “гибкая”»[4]. Импульс, данный развитием «среднего класса», дал ему возможность освободиться от комплексов по поводу нарушаемых запретов и переопределить сами правила, исходя из собственных установок. Угроза традиционным культурным нормам, которую нес этот процесс, несла в себе и потенциал культурного обновления, благодаря которому искусство и философия в Америке обрели со временем оригинальный голос.

Метафизика, ставшая объектом критики американских мыслителей, не имела у них однозначного смысла. Под ней понимались и стиль философской работы, и тип мышления, и метод доказательства, и рассуждения о трансцендентном, о невыводимых из опыта сущностях, и представление о философии как «науке наук», и монистический тип учений о бытии. Т. е. критиковалось все противопоставленное здравому смыслу, эмпирической очевидности и утилитаризму. Критике подверглась попытка объяснить мир исходя из единого принципа, представление его как чего-то тотального, «обнимающего многообразие единством, время — вечностью, зло — добром, а ограниченность — совершенством»[5] . Результатом этой критики стала подмена явлением, «непосредственно данным», понятия «абсолюта». Хоть данные опыта и понимались по-разному (идеальные объекты науки, логические данные, эстетическая уникальность момента, прагматические верования субъекта), все они имели своей задачей заменить субстанциалистские универсальнологические определения действительности непосредственноочевидными определениями, преодолев тем самым дуализм физического и духовного. Монистическому видению мира противопоставляется плюралистическое, согласно которому мир не имеет внутренних сущностных связей и единого начала, а состоит из индивидуальных данных, имеющих лишь внешние отношения. «Плюрализм с его подчеркиванием нередуцируемого многообразия вещей, с его бесстыдным признанием морального дуализма и теологического финитизма, утверждением конечности индивидуальной личности, заменой внутренних отношений внешними элементами, принятием времени, изменения и новизны как единственных форм неизбежной фатальности был более чем партийным кредо. Это было знамение времени»[6].

Итак, становление американской нации связано с идеей разрыва с прошлым и освоением культурно нейтрального пространства, которые сопровождались развитием рыночных и, как следствие, демократических отношений. Самоутверждение «среднего класса» в культуре США было безболезненным, так как было возведено в ранг национальной идеологии и предмет патриотической гордыни, оно несло в себе угрозу для традиционной культуры, но вместе с тем высвобождало силы для культурного обновления и обретения подлинной самобытности.

«Первый встречный, если ты, проходя, захочешь заговорить со мною, почему бы тебе не заговорить со мною? Почему бы и мне не начать разговора с тобой?»[7], — в этих строчках У. Уитмен сформулировал социальную установку, неприемлемую для иерархично организованного общества Старого Света, но ставшую нормой в Новом Свете. Суть данной идеальной нормы состоит в отсутствии необходимости стабильного, общего, связующего контекста, глубины и опоры для общения. Помимо некоторых проблем, данная коммуникативная стратегия имела в себе ряд преимуществ: «Прошлое при контакте с незнакомцем перестало ощущаться как непреложное, вещественно-весомое: прежний опыт в новой ситуации мог оказаться бесполезен, а то и опасен, — он требовал к себе поэтому не столько почтительного, сколько критического и творческого, индивидуально-избирательного отношения»[8]. Любая ситуация воспринималась как случайность, игра, импровизация, состязание. Р. Эмерсон в книге «Английские черты» противопоставляет «искренность» как национальную черту британцев «хитрости» американцев. Основанием контраста для Р. Эмерсона служило не преобладание двуличия, но то обстоятельство, что самоопределение личности американца осуществлялось в обществе гораздо более сложном и динамичном, где искренность, субъективное ощущение самотождественности, цельности «Я» было проблематичным. «Американец не имеет еще характерных черт: он не шут, но и не джентльмен», — так определил эту особенность один из родоначальников американской литературы X. Брекенридж[9].

Кажется, это во многом схоже с утверждением о случайности самости у Р. Рорти. Если традиционный взгляд рисует такой образ людей, благодаря которому они представляют собой не пучок страстей и желаний, а сущее, обладающее убеждениями и желаниями, то американский философ отрицает существование некой субстанции, единого «Я», «отпечатка», связанного с чем-то вневременным, универсальным у человека. Р. Рорти предлагает рассмотреть человеческую жизнь как «комментарий к трудно понимаемой неоконченной поэме»[10]. Человек есть процесс постоянного творения, «каждая человеческая жизнь вырабатывает сложную идиосинкразическую фантазию, а также служит напоминанием, что все, выработанное таким образом, никогда не достигает своей полноты»[11]. Самостоятельные, обособленные человеческие «атомы» утверждают за собой «естественное» право на самоопределение, ревниво оберегая свое privacy, неприкосновенность личной жизни; в то же самое время они постоянно находятся в контакте с другими людьми. Кратковременные встречи образовывают некоторый временный договор, который сам, в свою очередь, постоянно пребывает в движении. Отсюда релятивизм, отрицание абсолютных, незыблемых границ, правил, норм и взгляд на любой социальный феномен как прежде всего результат договора, обусловленного прагматическим интересом.

Одним из наиболее важных факторов, оказавших влияние на становление американской культуры, был рынок. Американская нация, будучи нацией эмигрантов, формировалась за счет приезжих, озабоченных скорее своим будущим, нежели прошлым, и утверждающих себя через экономическую деятельность. Рыночные отношения подрывали традиционные связи, авторитеты, изменяли содержание социальных ролей агентов рынка, формировали новую, динамичную и состязательную атмосферу, культивировали личную инициативу, мобильность акторов. Вместе с тем вырабатывались новые способы коммуникации и организации культурного порядка, новые правила и рамки (договорного, контрактного характера) взаимодействия и торговой игры. Возник и особый вид дискурса, который был условно обозначен отечественным исследователем Т. В. Венедиктовой как «дискурс торга». Как вид коммуникативных отношений данная языковая практика распространилась во всех сферах американской социокультурной жизни. Более того, сама социокультурная практика переняла рыночную модель, «метафорика торга и мысль о том, «что рынки и цены — основа человеческой природы», традиционно пронизывали американский культурный дискурс»[12]. Идея о том, что устройство речевого этоса и общественное устройство находятся в отношении подобия, высказывалась многими учеными неоднократно. Б. Уорф сформулировал это отношение так: «...действия, предпринимаемые людьми в тех или иных ситуациях, схожи с манерой, в которой о них говорят»[13]. Рассматривая свою жизнь как прежде всего обменную деятельность, человек встраивался в социум, приспосабливал свое участие в нем с участием других людей, заранее представляя свои отношения с ними как состязательные. Вместе с тем торг выходит за рамки простого акта купли-продажи; по К. Марксу, торг — это стихия свободы: «Здесь господствуют только свобода, равенство, собственность и Бентам. Свобода! Ибо покупатель и продавец товара...подчиняются лишь велениям своей свободной воли... Равенство! Ибо они относятся друг к другу лишь как товаровладельцы и обменивают эквивалент на эквивалент. Собственность! Ибо каждый из них располагает лишь тем, что ему принадлежит. Бентам! Ибо каждый заботится лишь о себе самом»[14].

Результатом торга выступает достижение консенсуса, договор, заключение сделки, но так как торг обусловлен стихией рынка, а рынок обусловлен несовпадением интересов, достижение искомого никогда не окончательно. Торг, таким образом, носит характер игры, истории с открытым финалом, несет в себе долю неопределенности и риска. Ситуация торга подвижна, открыта изменениям, переопределениям. Участники торга сосредоточены на выявлении явного и неявного соотношения сил, построении плана действий для овладения желаемым. Прагматический интерес каждого из акторов предполагается, в отличие от возможности апелляции к «трансцендентной» инстанции, так как абсолюты и императивы уничтожают саму ситуацию торга и взаимосогласования интересов.

Ситуация торга предполагает также осознание каждым из субъектов своего прагматического интереса и как можно более отчетливое угадывание интереса противоположной стороны. Каждый участник рынка всегда находится в процессе заключения договора, поэтому он всегда придерживается своей роли и ждет этого со стороны партнера. Часто невозможным оказывается определить, кто является манипулятором, а кто — манипулируемым в сделке, каждый из участников держится своей роли. Театрализация речевого поведения, принятие поз, обмен метаком- муникативными сигналами, сознательная двусмысленность формулировок дают возможность для внезапного разрешения ситуации в свою пользу. Даже поражение переживается не как потеря, поскольку продолжение игры несет в себе возможность преодоления и достижения поставленной цели.

Торг как форма коммуникативного отношения выходит далеко за рамки рынка и распространяется на другие социокультурные процессы — политический (представительную демократию можно рассматривать как осуществление политической власти в процессе обмена), научный, религиозный, литературный, философский. Можно предположить, что распространение данной формы коммуникативных отношений тем шире, а влияние данной модели тем сильнее, чем менее отношения людей предопределены и неизменны, чем большее значение для них имеет саморегулирование, взаимная осмотрительность и лабильность.

Итак, метафора торга, на наш взгляд, передает своеобразие того типа дискурса, который сложился в классической американской философии и неопрагматизме Р. Рорти. Интерпретация, культивируемая американским мыслителем как возможность «взрывания» устойчивых метафорических рядов, в противоположность доктринализму, может быть представлена как «торговое общение», предмет которого (в данном случае — текст) открыт для различных переописаний, в нем господствует многозначность и многомерность. Метафора торга применима и к оценке человеческого сообщества как «языкового сообщества». Торг подразумевает не только переход собственности, но и динамизм участников общения, поскольку другой, вступающий со мной в отношения торга, способен узнать обо мне большее и иное, чем знаю я сам. Таким образом, я могу расширить собственный горизонт, узнать о себе больше, узнав при этом то, что есть другой. Приоритет развития, характерный для современного человека, представляет отношения с другим как заведомо состязательные. Если саморазвитие рассматривается нами в связи с готовностью к изменениям и росту, то определяющим фактором для субъекта торга будет не столько то, что я приобрел, сколько то, что я приобрести не смог. Как пишет Р. Эмерсон в эссе «Круги», «беспрерывное желание возвыситься над самим собой и идти далее точки, до которой дошел, всего яснее выказывается во взаимном отношении людей. Мы жаждем одобрения, если же получим его, то принимаем как унижение. Любовь — лучшее благо жизни, но, любя истинно, мучишься сознанием своих несовершенств... Человек перестает казаться для нас занимательным, лишь только мы увидим его границы: когда дойдем до них, не сильные впечатления производят на нас его таланты, предприятия, ученость»[15]. Стимулирующий к движению творческий вызов в такой системе оценивается выше, чем равновесие и постоянство, которые оцениваются как неготовность к развитию. Субъект, функционирующий в подобной системе, проводит постоянную переоценку, преодоление наличного состояния и любого определения — ограничения. Ситуация торга, таким образом, отрицает возможность окончательной сделки, поскольку даже ее удачное завершение чревато поражением для всех участников, теряющих в лице другого ресурс для собственного развития. Данный тип коммуникативных отношений не обеспечивает ни одной из сторон обладания истиной, но только — «повышенную и неостановимую подвижность не-истин, не-правд»[16]. Состязательное отношение с другим, рождающее конфликтующие оценки-интерпретации, проблематично, но и в некоторой степени плодотворно, порождая интерпретативную бесконечность, в то же время оно дает возможность сделаться кем- то другим. Таким образом, дискурс торга может служить моделью идеального «непрекращающегося диалога», однако не того диалога, который подразумевает полноту самораскрытия, внимательное отношение к другой индивидуальности, а того вида диалога, для которого характерны конвертируемость, подмена истин, состязательность, обман, манипуляция, непредсказуемость. Рортианская концепция «солидарности как толерантности», таким образом, может быть представлена как обмен, или хитрость, отрицание однозначных условностей взамен очевидной выгоды, готовность поступиться убеждениями вследствие их неабсолютного характера.

Специфика коммуникации, организованной по модели торга, состоит в том, что роль интерпретатора становится как никогда ответственной, сопоставимой с ролью автора. Свобода интерпретатора стимулируется, но в то же время ограничивается текстом. Подобную двойственность восприятия текста, по мнению Р. Рорти, обеспечивает ирония, подразумевающая множественность равноправных рамок восприятия и интерпретации. Ирония указывает на отсутствие однозначности и низводит ценность абсолютного до уровня относительного. Парадоксально, но ироническая двусмысленность указывает на искренность говорящего, на наличие у личности внутреннего содержания, не тождественного его социальным репрезентациям. Это внутреннее содержание не есть кантианская возвышенная нравственная самость, скорее это фрейдистская бессознательная фантазия, позволяющая рассматривать человеческую жизнь как поэму. Если социальный долг требует соответствия роли, то долг перед собою как носителем творческого потенциала предполагает несоответствия роли, ухода от определенности, жестко заданных ролевых ожиданий. Не отрицая обмана, ирония провоцирует адресата к амбивалентному восприятию, отсутствию однозначности, в Абсолюте она дает возможность заподозрить конечное, в мудрости — профанацию, в чуде — обман. Возможно, необходимо обратить внимание на перформативный смысл высказывания и занять позицию не потребителя, а соучастника игрового обмена, инициированного автором. Если обман однозначен и конечен, то обмен, на возможность которого указывает ирония, бесконечен, разные значения пробуждают и множат друг друга. Ее использование в тексте сопряжено с воспитательным эффектом, который переживается адресатом как процесс собственного преобразования из простака в знатока, из жертвы в партнера. Торг ироничен и в том смысле, что предполагает шаткое равновесие между удовлетворением конкретных потребностей и неудовлетворенностью как перспективой в будущее. Люди часто трактуют свою выгоду примитивно, ради сиюминутного материального интереса они зачастую поступаются более масштабными перспективами, вследствие чего остаются «жалкими рабами, а не свободными агентами на рынке жизни»[17]. Как писал Дж. Дьюи, «являя собой по сути взаимодействие, обмен, коммуникацию, дистрибуцию, стремление делиться тем, что иначе осталось бы изолированным и отдельным, — торговля все еще пребывает в рабстве у частного интереса... Прагматическая вера влачится в цепях, а не шествует в полный рост»[18]. Таким образом, освобождение прагматической веры, по Дж. Дьюи, видимо, означало бы переход отношений торга из сферы узкоэгоистической, экономической практики в более широкие культурные области.

Итак, идеал философа и философии общечеловечен, но в то же время и уникален для каждой культуры. Своеобразие американского идеала, возникшего в ХУШ-Х1Х столетиях и находящегося в силовом поле рыночных практик, политической демократии, развитой системы массовых коммуникаций, состоит в его близости к модели игры и «торга», предполагающей состязательное сотрудничество, консенсус, толерантность, учет мнений всех сторон, признание ангажированности всех субъектов коммуникации, «эдем прирожденных прав человека и поединок эгоистических воль, игру и ритуал»[19]. Данный тип дискурса не единственный в американской культуре и, конечно, присущ не только ей. Однако, сложившись однажды, он тиражировал себя посредством делового, политического, публицистического, литературного, философского слова, становясь одним из важнейших средств самосозидания американской нации как культурного целого.

Если классический европейский идеал коммуникации предполагал полноту и непосредственность самораскрытия, бережное и целостное восприятие другой индивидуальности, глубину и значимость предмета коммуникации, то «дискурс торга» породил «мир слова, всегда неравного к себе, обманчивого по определению, точнее, способного равно к правдивости и обману»[20]. Данный тип речевой коммуникации указал на периферийность диалога, на конвенциональную, прагматическую природу его мнимой глубины.

Прагматический стиль мышления ассоциируется с поиском альтернатив, отказом принять обычное за безусловное. В «плюралистической Вселенной» У. Джеймса, в мире, лишенном стабильного центра и абсолютов — опор, мы можем опираться только на эффективный взаимообмен и искусство посредничества. Именно поэтому внимание американских философов заняла область человеческого взаимодействия, поддающаяся описанию в терминах коммерции. В состоянии обмена «истина» одного человека проходит испытание, оценку на эффективность и может изменяться в направлении соглашения — сделки, отвечающей интересам сторон.

Относительно ценности «дискурса торга» как кооперации между людьми мнения философов-прагматистов расходятся. Если У. Джеймс считал коммуникацию неким подготовительным этапом к решению главных, практических задач, то Р. Рорти видит в общении и некоторую деятельность, и «окончательный контекст, в рамках которого должно быть понято познание»[21]. В ходе идеального разговора преодолеваются разногласия, участники приглашаются к компромиссу. Эти участники не объединены «общей целью и еще меньше общим основанием»[22], поэтому большую роль в нем играет ирония. Цель коммуникации — не обретение истины, но получение удовлетворения от частных, промежуточных моментов понимания в самом процессе: «Взгляд на поддержание разговора как на самодостаточную цель философии, взгляд на мудрость как на способность поддерживать разговор равнозначен скорее взгляду на человеческие существа как на генераторов новых описаний, нежели как на существа, способные, следует надеяться, к точному описанию»[23], — в этих удивительно точных и сильных словах автор рисует образ современной философии как посредника между другими голосами культуры. Именно такой разговор, по Р. Рорти, определяет и «дух эпохи», и своеобразие философии, лишенной притязаний на объективность и точность.

  • [1] Юлина Н. Очерки по философии в США. 20 век. М.: Эдиториал УРСС, 1999. С. 18.
  • [2] Schneider H. W. History of American philosophy. N. Y., 1947. P. 560-561.
  • [3] Commager H. S. The American mind. An interpr?tation of American thought and charac-ter since the 1980. New Haven, 1950. P. 28.
  • [4] Bercovitch S. The rites of assent. Transformation in the simbolic construction of America.N. Y.: Routledge, 1993. P. 48.
  • [5] Perry R. В. American philosophy in the first decade of the twentieth century Revue Internationale de philosophic, 1939. Vol. 1. P. 437-438.
  • [6] Ibid. P. 439.
  • [7] Уитман У. Листья травы. Электрон, данные. Режим доступа: www.sky —art.com/Whitman Ieaves/ru/leaves01_lru.html#t0111.
  • [8] Венедиктова Т. В. Указ. соч. С. 28.
  • [9] Цит. по: Бурстин Д. Американцы. Национальный опыт. М.: Прогресс, 1993. С. 415.
  • [10] Рорти Р. Случайность, ирония, солидарность. М.: Русское феноменологическое общество, 1996. С. 70.
  • [11] Там же.
  • [12] Fabian A. Card Sharps, Dream books and bucket shops. Gambling in 19-th century America. Ithaca: London: Cornell University press, 1990. P. 172.
  • [13] Whorf B. L. Language, Thought and Reality. J. B. Carroll (ed.). Cambridge: MIT Press,1956. P. 148.
  • [14] Маркс К. Капитал. M.: Изд-во политической литературы, 1983. Т. 1. Кн. 1. С. 187.
  • [15] Эмерсон Р. Нравственная философия. Мн.: Харвест; М.: ACT, 2001. С. 177.
  • [16] Венедиктова Т. В. Указ. соч. С. 254.
  • [17] Торо Г. Д. Уолден, или жизнь в лесу. М. Наука, 1980. С. 529.
  • [18] Цит. по: Pragmatism and American culture. G. Cennedy (ed.). Boston, 1950. P. 59.
  • [19] Венедиктова T. В. Указ. соч. С. 4.
  • [20] Венедиктова Т. В. Указ. соч. С. 246.
  • [21] Рорти Р. Философия и зеркало природы. Новосибирск: Издательство НГУ, 1997. С. 288.
  • [22] Там же. С. 235.
  • [23] Там же. С. 30.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы