Концепт «судьба» у И. Анненского

Для обозначения идеи судьбы как ощущения того, что ход и исход жизни зависит от некой предуказанной необходимости, которой нужно подчиняться, Анненский использует несколько лексем: судьба, жребий, доля, участь, удел, профилирующих различные стороны концепта. Представляется, что на формирование этого концепта у Анненскогофилолога-классика, переводчика Еврипида, могла оказать влияние древнегреческая концепция судьбы.

В древнегреческих представлениях о судьбе доминирует безличнофаталистическая тенденция[1]. С этим, в частности, связана концептуализация судьбы как доли (мойры). Согласно исследованиям В. П. Горана, в древнегреческой мифологии «мойры» распределяются по жребию, при этом «жребий символизирует некую силу, внешнюю по отношению к тем, кто прибегает к жребию. Согласие прибегнуть к жребию означает добровольное подчинение власти этой силы»[2]. Идея власти (жребия, мойры), которой подчиняются даже боги, по В. Горану, привела к формированию образа судьбы как высшей силы. Другими словами, персонификация судьбы является вторичным и более поздним явлением.

В поэзии Анненского два основных лексических репрезентанта судьбы - судьба и жребий - представлены в равных пропорциях. Поэт прибегает и к вещественной, и к персонифицированной моделям концептуализации умопостигаемой сущности.

Жребий - судьба безличная, участь, предопределенная игрой высших сил. Человек - носитель судьбы - фигурирует в этой модели как пассивный получатель своей части.

Эта идея выражена у Анненского и на синтаксическом уровне текста, где упоминаниям о жребии соответствуют безлично-пассивные конструкции: «Я уйду, ни о чем не спросив, Потому что мой вынулся жребий» (94); «Жребий, о сердце, твой понят...» (104).

Один раз лексема «жребий» употребляется в образном уподоблении, в контексте развернутой метафоры:

Еще горят лучи под сводами дорог,

Но там, между ветвей всё глуше и немее:

Так улыбается бледнеющий игрок,

Ударов жребия считать уже не смея (92).

Через метафору жребия проводится Анненским мысль о судьбе как жизненном пути героя, закономерно завершающемся смертью («Зимнее небо»).

Я уйду, ни о чем не спросив,

Потому что мой вынулся жребий,

Я не думал, что месяц красив,

Так красив и тревожен на небе (94).

Некрологический характер образа создается в этой строфе как традиционным перифрастическим обозначением смерти (уход), так апелляцией к мифологической семантике месяца, актуализированной «старшими» символистами[3]. Мысль о верховной предопределенности жизненного пути поддерживается семантической рифмой (жребий - на небе), повторенной в стихотворении «Офорт», где ассоциация жребий - смерть создается перекличкой эпитетов страшный - мертвый - раненый, предикатами со значением исчезновения (застыть, онеметь), эмоциональным глаголом «стонет»:

Ясен путь, да страшен жребий,

Застывая, онеметь,

И по мертвом солнце в небе Стонет раненая медь (120).

В «Офорте» речь, строго говоря, не идет о судьбе лирического героя - во всяком случае, во внешнем движении стихотворного сюжета. Предикаты «застывать», «онеметь» характеризуют офорт- художественное произведение, гравюру, в которой «остановлено» мгновение природной жизни. Но, как часто бывает у Анненского, любая остановка движения, звука напоминает о конечности собственного существования, «страдание»любой вещи становится страданием собственной души и мысли: «И она была язвима - только ядом долгих зим» (121).

Модель Судьбы Играющей (упоминание игрока в позиции образа сравнения представляется неслучайным) дополняется у Анненского моделью Судьбы Распределительницы, явленной через лексемы «удел» и «участь».

В отличие от жребия, указывающего во всех контекстах И. Анненского на абсолютную финальность, удел и участь характеризуют, скорее, течение жизни героя через его солидаризацию с одушевляемыми объектами - шарманкой («Старая шарманка»), елью («Ель моя, елин- ка...»). Это жизнь-страдание или жизнь-забытье. Семантическая рифма (участь - мучась), поставленная в сильную позицию конца текста, фокусирует в себе поэтическую идеологию судьбы лирического героя:

Но когда б и понял старый вал,

Что такая им с шарманкой участь Разве б петь, кружась, он перестал Оттого, что петь нельзя, не мучась?.. (91)

Судьба-повелитель у Анненского также не предусматривает волевой активности человека, который не пытается ей противоречить: «судьба нас сводила слепая», «молча судьба между нами Черту навсегда провела». Единственное исключение - стихотворение «Другому», где оппонент лирического героя наделен способностью действовать «наперекор завистливой судьбе». Но на то он и другой.

В символическом слое концепта находится у И. Анненского образ Парки- древнеримской богини судьбы, прядущей нити человеческой судьбы («Парки - бабье лепетанье»), где заглавие - цитата из стихотворения А.С. Пушкина «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы».

Парка представлена в стихотворении И. Анненского метонимически - образом веретена, который в своей основе является акустическим - лирический герой слышит его «лепет». Обрыв, угасание лепета означает обрыв нити-жизни. Так в ассоциативно-символическом слое концепта объединяются у Анненского важнейшие экзистенциалы жизнь - смерть - судьба.

  • [1] Горан В.П. Древнегреческая мифологема судьбы. Новосибирск: Наука,1990. С. 217.
  • [2] Там же. С. 135.
  • [3] Ханзен-Леве А. Указ. соч. С. 136.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >