Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow Когнитивная поэтика: предмет, терминология, методы

Концепт «судьба» у Г. Иванова

В поэзии Г. Иванова слова «судьба» представлено тремя значениями: 1) сила, предопределяющая все, что происходит в жизни; 2) жизненный путь, участь, доля (моя, своя, любая)-, 3) история существования, развития чего-либо (судьба страны, человечества и т.п.).

В подавляющем большинстве случаев репрезентантом концепта выступает лексема «судьба» (30 словоупотреблений). Один раз (для описания трагической смерти Э. Верхарна в раннем стихотворении 1916 года) используется образ рока: «Вот рок туманный и железный Похитил лучшего из нас!» (486). В этом же тексте встречается неузуальная сочетаемость лексемы «жребий» (жребий сладкий), синонимизированного с судьбой в конструкции параллелизма.

Ядерным слоем концепта у Г. Иванова безусловно выступает образный, основной моделью концептуализации - персонифицированное изображение судьбы как повелительницы (покорность судьбе), но главным образом - игрока и опасного противника.

Судьба героя Г. Иванова наделяется оценочными эпитетами (бесчеловечная, злая, распроклятая) и эмоциональными предикатами (невзлюбила).

В отличие от героя Анненского, герой Г. Иванова оказывает активное сопротивление судьбе. В ряде стихотворений развертывается сценарий боя, спора, «утомительной схватки с судьбой», исход которых, как понятно самому лирическому герою, предрешен: «С бесчеловечною судьбой Какой же спор? Какой же бой? Все это наважденье» (347); «Бороться против неизбежности И злой судьбы мне не дано» (587).

Однако результат этого незримого поединка может получать и полярную интерпретацию: «Как знать? Судьба нас невзлюбила? Иль мы обставили судьбу?» (536).

Диалектика судьбы-игры раскрывается Г. Ивановым в одном из лучших метаописательных стихотворений-двойчаток («Игра судьбы. Игра добра и зла...»), в финале которого разрешен парадокс выигрыша и «неизбежности пораженья» разведением судьбы поэта и судьбы человека:

Мне говорят - ты выиграл игру!

Но все равно. Я больше не играю.

Допустим, как поэт я не умру,

Зато как человек я умираю (321).

Оригинальным ивановским образом судьбы является судьба летящая. Думается, истоки этого неожиданного образа в ассоциативном сближении судьбы и смерти. Экспликантом этого сближения служит мотив полета.

По нашим наблюдениям, концепт полета позволяет моделировать четыре сферы внутри поэтического мира Г. Иванова[1] [2]. Особенностью модели мира Г. Иванова является наличие космической (условно) сферы.

Для этого слоя художественного пространства характерно в основном движение по горизонтали, с пейоративно оценочной конечной точкой перемещения («в никуда», «в вечность», «в пустоту», «в сияющую пустоту», «в пропасть», «в метафизическую грязь»), или проникающее сферы движение в идиллический локус, подвергающийся разрушению вследствие этого полета («Когда-нибудь и где-нибудь...»). Движущимися объектами перемещения здесь являются абстрактные сущности: «...летит судьба, тишина, весна», «погибшее счастье», метафизическая субстанция («Ты» - смерть), музыка, звезда.

Пространство, описанное этой моделью, принципиально не наблюдаемо в силу его метафизичности. Указания на это даны эксплицитно: «Самый зоркий глаз Не увидит дна, Самый чуткий слух Не услышит час - Где летит судьба, тишина, весна Одного из двух, Одного из нас» (269). В результате возникают фантастические картины движения, увиденные, может быть, оком вечности.

Путь в вечность оказывается путем к смерти, и любые сигналы из этой зоны также оказываются связанными со смертью: «Дохнула бездна голубая, Меж тем и этим - рвется связь, И обреченный, погибая, Летит, орбиту огибая, В метафизическую грязь» (521). Символическое значение лексемы «лететь» определяется нами как «о приближении смерти, путешествии в вечность» .

С другой стороны, непосредственным источником такой концептуализации судьбы является традиционный символ судьбы-звезды, подвергшийся у Г. Иванова решительной переинтерпретации.

В образе звезды актуализируется когнитивный признак «несущая смерть». Эта актуализация осуществляется на языковом уровне лингвистическими средствами:

  • • прямым приписыванием звезде вести о смерти: «горит Между черных лип звезда большая и о смерти говорит» (285); «Вечер тих и полон звезд. И кому страшная о смерти весть, та, что в этой нежности есть?» (293);
  • • соположением с единицами семантического поля «смерти»: «В сумерках этой страны Гибнут друзья, торжествуют враги. Снятся мне в небе пустом Белые звезды над черным крестом» (332);
  • • насыщением микроконтекста индивидуально-авторскими символами смерти: «Легкая встала звезда. Легкие лодки отчалили В синюю даль навсегда» (268); «К невесте тянется жених И звезды падают на них, Летят сквозь снежную фату, В сияющую пустоту» (339);
  • • конструкциями параллелизма и повтора: «Летит зеленая звезда Сквозь тишину. Летит зеленая звезда, Как ласточка к окну - В счастливый дом. И чье-то сердце навсегда Остановилось в нем» (273) и др.

Представление судьбы в символическом образе звезды корреспондирует в поэзии Г. Иванова с другими контекстами овеществления судьбы, при этом индивидуально-авторские символы судьбы пересекаются с символами смерти:

Взмахи черных весел шире,

Чище сумрак голубой...

Это то, что в этом мире Называется судьбой (267).

Овеществляющие контексты приложимы к судьбе как жизненной участи человека. Именно с этим значением связаны алогичные (с позиции языкового сознания), полуотмеченные структуры образных употреблений: «Качнулись ветки Снежным ветром по судьбе» (309); «И Россия, как белая лира, Над засыпанной снегом судьбой» (313). Они вызывают ассоциативную цепочку судьба - снег - Россия и связываются с мотивом оставленной родины. Ассоциативный слой концепта дополняется рифменными перекличками, связывая судьбу и смерть (<судьбу - в гробу, судьба- тишина, весна)-, судьбу и личность- лирического субъекта (судьбой - с тобой-, судьбе - о себе); судьбу и невозможность (судьбы - да кабы).

Паратаксические конструкции объединяют в одном ряду «соседней» судьбы по метафизическому полю предельных понятий: «Злость? Вернее, безразличье К жизни, к вечности, к судьбе...» (447).

Оценочный слой концепта эксплицируют синтагматические партнеры слова судьба: ужас, чудовищность судьбы, «с распроклятой судьбой эмигранта Умираю» (571).

Итак, способ индивидуальной осознаваемости абстрактной сущности может быть определен у Г. Иванова как метафорический.

  • [1] Тарасова И. А. Идиостиль Георгия Иванова: когнитивный аспект. Саратов:Изд-во Сарат. ун-та, 2003. С. 119.
  • [2] Словарь ключевых слов поэзии Георгия Иванова. С. 96.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы