Концепт судьбы в поэзии «парижской ноты»

В поэзии «ноты» обращает на себя внимание связь судьбы и Божественного промысла. Эта ассоциация особенно настойчиво проводится Г. Адамовичем, трактовка судьбы у которого, как представляется, близка размышлениям В. Соловьева о судьбе А. С. Пушкина: «Судьба вообще не есть простая стихия, она разлагается на два элемента: высшее добро и высший разум, и присущая ей необходимость есть преодолевающая сила разумно-нравственного порядка <...> А если так, то я думаю, что темное слово “судьба” лучше нам будет заменить ясным и определенным выражением - Провидение Божие»[1].

Принятие судьбы как следование Божественному замыслу эксплицировано в последней строфе стихотворения Г. Адамовича «Со всею искренностью говорю...»:

Не думай противостоять судьбе,

Негодовать, упорствовать, томиться...

Нет выбора - исход один тебе,

Один, единственный: перекреститься.

Троекратной анафоре «не» (не думай, негодовать, нет выбора) противопоставлен финальный жест - осенения себя крестным знамением - иконический знак подчинения Божьей воле.

На Божественную волю как источник судьбы косвенно указывают у Г. Адамовича 1) мотив небесного взгляда, предопределившего судьбу («Был вечер на пятой неделе..»); 2) отмеченные высокой стилистической окраской синтагматические партнеры лексемы «судьба» - совершенство., блаженство; 3) пространственная ассоциация судьба - небо («Нет радостней судьбы - скитальцем стать, и никогда ты к небу не был ближе...»).

Расширение последнего микроконтекста позволяет связать концепт судьбы с мотивом благодарности:

За все, за все спасибо. За войну,

За революцию и за изгнанье.

За равнодушно - светлую страну,

Где мы теперь «влачим существованье»...

Мы полагаем, что актуальный для поэтов эмиграции мотив благодарности, в его экзистенциальном преломлении, кладется в основу антижанра «экзистенциальной благодарности»[2]. Наличие Бога как внутреннего адресата является для этой новой жанровой модели, строго говоря, необязательным. Бог может заменяться персонифицированной судьбой, жизнью или некой безличной силой. Эта высшая сила может вообще не упоминаться - в такой редуцированной форме жанр представлен этикетными формулами спасибо/благодарю и перечнем особо значимых для субъекта речи образов или пропозиций.

В процитированном выше стихотворении Г. Адамовича «За все, за все спасибо. За войну...» приобретает контуры теодицеи (богооправдания). Его жанровый каркас может быть передан при помощи семантической формулы, ориентированной на метаязык А. Вежбицкой[3]:

я думаю, что испытываю нечто плохое я думаю, что Ты являешься причиной этого плохого возможно, что это плохое в конечном итоге является для меня благом говорю это Тебе, чтобы Ты это знал.

Думается, именно центральной ассоциацией судьба - Бог объясняется неожиданный, оксюморонный набор эпитетов к именам судьба и доля: «Нет доли сладостней - все потерять, Нет радостней судьбы - скитальцем стать...», вызывающий в памяти «Заповеди Блаженства»: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное...» (Матф. 5: 3).

Ведущий линией концептуализации является для Адамовича, наряду с традиционной персонификацией (судьба велела, наперекор судьбе, противостоять судьбе) модель судьба - текст («я пойму Нестройных судеб совершенство», «последние разъясненья судеб неведомых нам»).

Единственный из поэтов «ноты» Г. Адамович прибегает к символическому образу судьбы-Парки и связанной с ним метонимически судьбы-нити:

(У дремлющей Парки в руках,

Где пряжи осталось так мало...)

Нет, разум еще не зачах,

Но сердце... но сердце устало.

Беспомощно хочет любить,

Бессмысленно хочет забыться (...И длится тончайшая нить,

Которой не надо бы длиться).

Л. Червинская не выходит за пределы традиционных персонификаций судьбы: «благодарю судьбу», «судьба всегда права».

Общая модальность принятия судьбы, вырастающая из уступительных и условных конструкций, близка у Л. Червинской эстетике «перечеркнутого принятия» И. Анненского: «И все-таки благодарю судьбу За медленную грустную борьбу...»; «Едва ли придется, но если пришлось бы, удел незавидный я выберу вновь».

В ассоциативном слое концепта со- и противопоставлены судьба и жизнь: «Жизнь ошибается - судьба всегда права».

В стихотворении «Для большинства уже давно..» ассоциативный слой концепта расширяется за счет уподобления судьбы поэта (Пушкина) и судьбы России:

И все-таки... всей сущностью своей нам так близка судьба ее поэта - трагическая, как она сама, как смысл молитвы, как слова завета или проклятия...

Общий мотив принятия судьбы разделяет А. Штейгер, сопровождающий имена концепта положительно маркированными предикатами («довериться судьбе», «заслуженный удел»). Дважды используется Штейгером фразеологизированная формула «не судьба», актуализирующая русское национальное представление о судьбе как о том, что «не суждено»: «И мечте нашей, очень давней Не судьба уж теперь воплотиться».

В целом Штейгеру присуще дискурсивное осознание судьбы и её неизменности: «Что-то как будто бы даже меняется.. .Уж не судьба ли? едва ли судьба...»

Ассоциативный слой концепта сопрягает судьбу и любовь.

В поэзии И. Чиннова персонифицированные сущности судьбы и рока неожиданно синонимизируются через общий предикат: «обещать». И в том, и в другом случае обещание оказывается ложным, что принимается героем с определенной долей стоицизма[4]: «Пора не жаловаться, не надеяться (Судьба шутила, обещая...)» - «Быть может, рок нам счастье обещал, Но кажется, не сдержит обещаний...».

Несомненной отсылкой к «Синеватому облаку...» Г. Иванова (ритмической и образной) отмечено стихотворение «Неужели не стоило...», с его типично ивановской ассоциативной линией судьба - жизнь - счастье.

В поэзии И. Чиннова обращает на себя внимание концептуализация удела как неизбежной смертности («человеческий удел») («Жил да был Иван Иваныч») и - в то же время - посмертной участи, с примеривани- ем к вечной жизни, и разрушающим ее поспешным «но»:

«В том царстве царствовала Беспечность,

И было всегда светло».

Да, если бы - вечным, светлым пеньем (Пошли нам легкий удел!), - Но остров Цитера засыпан пеплом,

Воздушный замок сгорел...

Образ «радостного острова Цитеры» - небесной страны счастья - вновь возникнет у позднего, уже «американского», а не «парижского» И. Чиннова в стихотворении 1984 года. И это опять будет отсылка к стихам своего наставника Георгия Иванова - но не к некрологической образности «Отплытия на остров Цитеру» 1937 г., а к Г. Иванову раннему, у которго Цитера - заповедный остров любви, искусства и счастья.

Таким образом, в концептуализации судьбы поэтами «ноты» можно выделить ряд общих особенностей. Это: 1) философия принятия судьбы; 2) её в целом положительная оценка; 3) связь судьбы и Божественного промысла; 4) скорее дискурсивное, нежели метафорическое осмысление ключевого понятия, что позволяет говорить о судьбе как гештальте с логическим ядром.

  • [1] Соловьев В. С. Судьба Пушкина. URL: http://ilibrary.rU/text/1003/p.12/index.html
  • [2] Под антижанром понимается пародийная жанровая модель, травестирую-щая изначальные жанровые установки, обнаруживающая в мировоззренческомобосновании жанра скрытые противоречия. Основания для отнесения речевогопроизведения к антижанру лежат в сфере прагматики: «Антижанр дискредитирует авторитетную модель мира, в которой “окаменела” некая ценностная концепция человеческой жизни, и тем самым он опровергает самый смысл жизни».Лейдерман Н.Л. Проблема жанра в модернизме и авангарде (Испытание жанраили испытание жанром?) // Русская литература XX-XXI вв.: направления и течения. Вып. 9. Екатеринбург, 2006. С. 9.
  • [3] Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М.: Русские словари, 1997.
  • [4] Об экзистенциальном стоицизме как поэтической философии «ноты» см.:Большее И.И. Указ. соч.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >