ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ЭПОХА КАПЕРСТВА ПРИ ПЕРЕХОДЕ К СОВРЕМЕННОСТИ

Со второй половины XVII в. господствующим законом в Европе, а затем и в США становится закон о «вооруженном нейтралитете», который возник вследствие многочисленных войн и внешне выражался в свободно поднятом на судне одном или нескольких флагах, означающих свободу судна и неприкосновенность груза на его борту. Основная причина такого явления заключалась в том, что существенно обострились противоречия в отношениях между рядом государств по проблемам активного развития морского каперства и появления большого количества так называемых «нейтральных судов», на которые не следует нападать каперам, пиратам и другим мореплавателям, особенно кораблям воюющих государств, являвшихся традиционными охотниками за призами. При этом ни одно государство не отказалось от свободы флага. Нейтральное государство всегда может требовать уважения к своему флагу, и неприятели не вправе отказать ему, если оно действует на основании взаимности и беспристрастия. Поэтому во всех трактатах США придерживались принципа: «Флаг закрывает и конфискует товары», его следует считать «неизменным выразителем законов морской войны»[1].

Конфискации подлежит только военная контрабанда, под которой имеются в виду оружие и амуниция. Товары же, «не обработанные для военных целей», признаются свободными. Каждый нейтральный купец имеет право, выдав контрабанду, беспрепятственно продолжать путешествие и обязан идти в ближайший порт воюющей державы только тогда, когда запрещенные предметы составляют большую часть груза, или военный крейсер, остановивший нейтральное судно, не имеет для них удобного помещения на своем борту. Но судно в любом случае остается неприкосновенным и не подлежит аресту или конфискации.

Если какой-то порт находится в блокаде, то нейтральное судно, пришедшее в этот порт и не знающее о блокаде, не будет арестовано, а его шкипер не предстанет перед судом. Он получит от командира крейсера сообщение о том, что судно отпускают, сделав в его документах сообщение об этом. Если же это судно придет в тот же порт повторно, то его могут арестовать. Подобными правилами руководствовались США во время войны с Мексикой в мае 1846 г. Еще умереннее в своих требованиях была Россия, когда блокировала проливы Босфор и Константинополь в 1828 г. Эта блокада была учреждена только с целью предупредить подвоз военной контрабанды и съестных припасов в турецкую столицу и не имела других последствий для нейтральной торговли кроме обыкновенного осмотра.

К началу XVII в. произошло заметное изменение в оценке значения блокады портов. Каким бы ни был возможный спор между сторонами, наиболее эффективным оставалось его рассмотрение в Адмиралтейском суде, поскольку каждая из сторон находилась в равном с другой стороной положении. Адмиралтейский суд обязан в отношении к неприятелю применять общие законы войны, а в отношении к нейтральным странам — трактаты и обычаи, что соответствует действующим правовым нормам. Иначе говоря, общее мнение Европы и Америки существенно уменьшило значение блокады портов. Даже Англия от блокады отказалась и по случаю датско-германской войны (1848-1850 гг.) объявила, что воюющий может блокировать неприятельские порты и берега не как угодно, а только с помощью достаточного флота, что делает блокаду действительной. В письме английского вице-адмирала Гейдена командирам иностранных флотов в Леванте 6 октября 1828 г. предписывалось: 1) позволить свободный проход в проливы Дарданеллы и Константинополь всем нейтральным кораблям, не имеющим военной контрабанды; 2) выпускать безпрепятственно из Константинополя все суда, которые не занимаются подвозом войск, оружия или провизии неприятелю; 3) при осмотре не делать никаких стеснений; 4) употреблять силу только против тех, кто оказывает сопротивление или покушается прорвать блокадную линию[2]. Правда, Бразилия, Португалия, Испания и некоторые другие государства пытались возвратиться к старым обычаям, но безуспешно. Народы нейтральных стран уже начали осознавать, что блокада есть местное распоряжение, и то, что она действительна, должно подтверждаться специальным извещением каждого судна, как и то, что воюющая сторона имеет право объявить законным призом только те корабли, которые заведомо покушаются прорвать сторожевую линию (в том числе каперы, имеющие призовые лицензии). При этом каперы, подобно военным кораблям, имеют право осуществлять по отношению к подданным нейтральных стран призовую юрисдикцию. Возникающая при этом проблема образует самостоятельный предмет научной полемики. При ее разрешении важны следующие постулаты: 1) открытое море считается свободным для всех народов и никому не подчиненным; 2) крейсеры и каперы обыкновенно задерживают и уводят корабль силою, следуя против его воли; 3) никто не может быть судьею в собственном деле. Все подобные дела должны рассматриваться в смешанном призовом суде, в котором принимали бы участие уполномоченные от обеих держав.

Иначе на процессуальную сторону этой проблемы смотрят те, кто считает юрисдикцию над нейтральными подданными неотъемлемым правом воюющих держав и приводят в ее защиту следующие основания: 1) арматоры (каперы) могут подвергаться ответственности только в том государстве, которое выдало им патенты; 2) нейтральные подданные должны подчиняться приговорам Адмиралтейского суда, который принимает сторону ответчика-капе- ра; 3) всякий приз, подобно осаде, блокаде, взятию крепости и пр., есть акт войны, последствия которого могут быть определены только воюющей стороной; 4) каждый нейтральный подданный, нарушающий свои обязанности, лишается покровительства своей нации и подвергает себя одинаковой участи с неприятелем.

Благодаря развитию начал вооруженного нейтралитета суровые обычаи морской войны с каждым годом теряли силу; права нейтральной торговли становились независимыми от произвола;

злоупотребления адмиралтейских судов встречали отпор в смешанных комиссиях. К знаменательным явлениям настоящего периода следует присоединить также постепенный и решительный упадок каперства.

Еще в XVII и XVIII столетиях было замечено, что каперство имело вредные последствия для образованных народов, что оно могло развиваться только до тех пор, пока воюющие безнаказанно угнетали нейтральную торговлю, а в адмиралтейских судах господствовало пристрастие. Мы видели также, что декларация 1780 г. нанесла каперам серьезный удар, от которого им трудно было прийти в себя. Поэтому неудивительно, что грозные эдикты революции и империи ненадолго поддержали шаткое существование варварского обычая. И блистательная эпоха каперства закончилась вместе с континентальной системой: в 1814 г. оно сошло со сцены и с этого времени никогда не достигало таких обширных размеров, в каких воспроизводилось прежде. Правда, в начале борьбы за независимость испанских колоний в Греции, каперы еще играли сколько-нибудь значительную роль, но скоро превратились в пиратов и настроили против себя не только нейтральные, но и воюющие державы.

Особые отношения сложились при развитии каперства в испанско-американских колониях. Уже в 1821 г. пиратство в Мексиканском заливе и Антильском море достигло таких обширных размеров, что испанский король решился прекратить выдачу каперских патентов. Вскоре после этого каперы были унитожены в Буэнос- Айресе и к концу войны почти исчезли.

Такие же последствия имело учреждение каперства в эпоху греческого восстания. Каперы превратились в пиратов и, скрываясь в малых и неприступных бухтах, начали бросаться оттуда на все купеческие корабли. Слабое правительство декретом от 8 июня 1826 г. пыталось обуздать хищников и запретило строить малые каперские суда (мистики, перамы, клефтины). Но это распоряжение не достигло своей цели. На Эгине, Гидре и других островах образовались целые компании с целью грабежа купцов. Тогда европейские державы (Англия и Франция) отправили свои эскадры для истребления пиратов и убедили греков прекратить каперство как ремесло, приносящее им больше вреда, нежели пользы.

Круг деятельности пиратов становился теснее и органичнее. Прежде, с объявлением войны, даже между нейтральными купцами находилось множество охотников получения призов, однако постепенно выдача прав «чужим» на получение призов почти прекратилась. Так, ни Англия во время разрыва с Голландией (1832 г.), с Новой Гранадою (1836 г.), с Неаполем и Буэнос-Айресом (1839-1841 гг.), ни Франция во время раздоров с Лаплатою и Мексикой, ни другие государства ни прибегали к каперам, а давали право захватывать призы только военным кораблям. Поэтому каперство в первой половине XIX в. уже нельзя было признавать общим и постоянным обычаем европейских народов. Оно не только не считалось непременным условием морских войн, как было в прошлом столетии, но вовсе выходило из употребления. Например, Франция при начале войны с Испанией (1823 г.) объявила, что она не намерена выдавать патенты и сдержала свое слово, хотя неприятель позволил своим подданным захватывать французские купеческие суда. Во время русско-турецкой (1827-1829 г.) и англо-китайской войны (1840-1842 г.) каперские действия также ограничивались одними военными кораблями. В 1846 г., когда между Америкой и Мексикой произошел разрыв, газеты много толковали о возобновлении каперства. Действительно, мексиканский генерал Альмонте раздавал в Гаване патенты и угрожал пустить их в ход в Европе. Но эти угрозы не могли быть применены на практике. Почти все государства запретили своим подданным участвовать в каперских экспедициях против Америки. В Англии, которая в прежние времена славилась своими каперами, продажа мексиканских патентов возбудила оппозицию в парламенте и была запрещена правительством. Только в Испании один искатель приключений снарядил корабль, но был пойман и осужден как пират. Даже в Америке проект президента об учреждении каперов не имел никаких последствий. Напротив, конгресс усилил репрессивные меры против морских разбоев. Наконец, во время войны Австрии с Сардинией (1848-1850 г.) и Дании с Германией (1848-1850 г.) каперство также не было возобновлено. Наступил период, когда в течение 40 лет ни одна из держав Америки и Европы не раздавала каперские патенты, а войны велись без каперов. Каперы появлялись лишь во время гражданских смут.

Ряд государств высказал полную и сознательную готовность прекратить каперство, а некоторые даже формально от него отказались и испытывали к нему отвращение как к разбою, противоречащему христианской цивилизации с высшими началами права и нравственности. Против каперства единодушно восстают публицисты, государственные люди и все лучшие представители века.

Еще в конце XVIII столетия многие сомневались в пользе каперства, не говоря об ожесточенных его противниках и порицателях, к которым принадлежали моралисты, филантропы и жаркие последователи вооруженного нейтралитета. Даже люди чисто практические находили, что это ремесло приносит мало пользы воюющим народам. Еще Федор Федорович Мартенс, ученый-юрист и беспристрастный публицист, писал: «Слава и долг призывают офицера сражаться с неприятелем для пользы государства; честь служит ему лучшею наградой за труды и опасности. Совершенно в другом характере является капер: он равнодушен к судьбе войны, а иногда и к благу своего отечества. У него нет других стремлений кроме корыстолюбия и жадности, другой награды кроме добычи. Чтобы поощрить каперов, надобно только обещать им призы и как можно реже отнимать у них награбленные товары»[3]. Тем не менее большей части публицистов и государственных людей каперство казалось законным, а иные находили его необходимым для морской войны. Этот последний взгляд в особенности господствовал в Великобритании, где имена знаменитых каперов времен Елизаветы I и Кромвеля пользовались популярностью, и во Франции, где еще во времена империи каперство было любимым ремеслом моряков и прибрежных жителей. Но когда продолжительная, почти непрерывная война (1793-1815 гг.) потрясла до основания всемирную торговлю, когда каперы начали исключительно заниматься грабежом купеческих кораблей, снисходительность к ним ослабела. Почти все публицисты пришли к убеждению, что существование каперства не только не приносит выгоды воюющим, но может быть гибельным для общего спокойствия государств.

Именно поэтому такие страны, как США и Россия, решительно выступили против каперства. Русские, несмотря на то, что не занимались каперством, показали блистательное искусство и беспримерную храбрость в морских сражениях. Лучшее, если не единственное средство приобретения практической опытности в войне есть служба на кораблях своего правительства.

Что касается каперов, то, занятые исключительно грабежом беззащитных купцов, они по большей части избегали столкновений с вооруженным неприятелем и редко помогали государству флага. Выгоды, которые будто бы приносило казне учреждение каперства, были далеко не так значительны. Если снаряжение военных кораблей сопряжено с расходами, то призы, отнимаемые ими у неприятеля, обыкновенно идут в пользу правительства, каперы же по закону уступают казне самую незначительную часть своей добычи. Наконец, надзор за торговлю с неприятелем, поручаемый каперам, также имеет свои неудобства и подает повод к преступлениям. Из истории известно, что каперы, не довольствуясь предложенными им выгодами и привилегиями, часто производили тайную, запрещенную торговлю и под видом призов доставляли в отечество контрабанду. Несмотря на строгость наказаний, эти злоупотребления никогда не искоренялись и особенно развились под влиянием континентальной системы. Вообще, нельзя согласиться, что капер был таким строгим исполнителем закона, увлекаясь исключительно жадностью к добыче. Он скорее перейдет за пределы права и благоразумия, нежели ответственный капитан военного корабля.

Рассматривая каперство в военнополитическом и экономическом отношениях, трудно убедиться в его пользе, тем не менее оно может быть оправдано с точки зрения международного права. Чтобы устранить вред от наличия каперов, необходимо их уничтожить, но сделать это невозможно, пока один народ выступает за его существование, а другой — против. Высокая живучесть каперства обусловлена призом — получением всего того, что принадлежит другому государству, особенно при морских войнах, а при войнах на суше имущество может быть как захвачено, так и выкуплено.

Общий вывод, который был сделан в ряде стран в конце XIX в., состоял в том, что использование каперов в войне лишь частично соответствует современному развитию международного права, а употребление каперства против неприятеля не нарушает основ применения оружия на море. Каперство становится гибельным на море лишь тогда, когда оно похоже на войну сухопутную. Море и земля в этом смысле принципиально отличны. На континенте воюющий вполне достигает своей цели завоеванием неприятельских областей и имеет в своих руках так много средств, что может не касаться частного имущества. Совершенно другим явлением представляется война морская: в ней не может быть завоевания, если только не помышляют о высадке на берег. Между тем противнику нужно вредить, чтобы принудить его к миру. Некоторые думают, что для этого достаточно подвергать аресту и конфискации одни военные корабли. Но неприятель может запереть свой флот в портах, избегать сражения и покрыть море одними купеческими судами. В таком случае, допустив неприкосновенность этих последних, надобно отказаться от морской войны. Притом же конфискация купеческих кораблей совершенно оправдывается самим их свойством. Торговое судно нельзя сравнить с лавкой или магазином: оно может служить только военным целям. Экипаж его обычно состоит из матросов, способных и готовых принять участие в сражениях по первому призыву отечества.

Итак, в пользу частной войны на морях говорят следующие обстоятельства: 1) купеческий флот, по характеру материала и экипажа, составляет морскую силу, всегда готовую к помощи государству и способную превратиться в орудие войны; 2) если признать свободными купеческие суда и товары частных лиц, цель морской войны не может быть достигнута: неприятель, не выводя из портов ни одного военного корабля, будет оставаться невредимым и черпать из торговли своих подданных бесконечные средства для борьбы. Эти причины не только объясняют разницу между сухопутной и морской войной, но могут еще раз убедить нас, что согласие между народами об освобождении купеческих судов от конфискации никогда не состоится, иначе морская война должна сделаться войной неэффективнной.

Вместе с тем такой аргумент в пользу пиратства, как необходимость частной морской войны, не кажется убедительным. Использование каперства вредно и отчасти оправдывается лишь в случаях, когда борьба происходит с могущественным морским противником и кроме раздачи каперских патентов нет никаких других средств уравновешивания силы. Если даже согласиться с возможностью частной морской войны, тем не менее нельзя согласиться с тем, что каперство служит важным или существенным орудием при столкновении между образованными народами. Его польза кажется весьма сомнительной, если обратить внимание на то, что подданные воюющих стран обыкновенно останавливают свои торговые операции и каперы бросаются преимущественно на нейтральных купцов. Отсюда можно смело утверждать, что период каперских войн между народами невозвратно прошел. Каперство уже не принадлежит к нормальным военным обычаям. Важно отметить также, что основную роль играют в современных войнах не каперы, а пираты. Что касается каперов, то их численность существенно уменьшилась. Иначе говоря, цивилизация нашего времени решительно требует уничтожения каперства. Нет основания думать, что для этого нужен всеобщий трактат между государствами. Известно, что большая часть средневековых военных обычаев Европы исчезла сама собой.

Это не означает, однако, что мы относим конфискацию купеческих кораблей к числу «вечных» международных законов, установленных якобы самой природой. Конечно было время, когда враждебные государства, стремясь отрезать друг друга от всякого сообщения с внешним миром, произносили молитвы, а всеобщая блокада считалась необходимым орудием морской войны, когда на нейтральную торговлю смотрели так же, как и на неприятельскую. Теперь не только права нейтральной торговли вполне обеспечены, но и неприятельским купцам дается известный срок для беспрепятственного выезда в отечество, а конфискация не распространяется на все его имущество. Она не распространяется на обязательства частных лиц, а приговоры адмиралтейского суда не считаются окончательными для приобретения добычи, поскольку для этого требуется мирный трактат. Известно, в частности, что по окончании войны европейские державы нередко возвращали друг другу захваченные у подданных корабли или устраивали смешанные комиссии для уплаты убытков пострадавшим купцам или, наконец, передавали вопросы о призах на решение посредников. Все это доказывает, что правила морской войны также способны изменяться и совершенствоваться под влиянием цивилизации, как и законы войны континентальной, хотя воюющие сами начинают чувствовать и сознавать потребность в защите гражданской собственности на морях.

В этих условиях, особенно в XIX в., все более настойчиво в большинстве стран мира высказывалось мнение о необходимости запрета каперства, поскольку сами каперы приравнивались к разбойникам. В результате в 1856 г. была принята Парижская декларация, которая запретила каперство.

  • [1] Рогожинский Жан. Энциклопедия пиратов. С. 132-134.
  • [2] Там же. С. 138-140.
  • [3] Цит. по: Всемирный биографический энциклопедический словарь.С. 471. — Мартенс Федор Федорович (1845-1909) — юрист и дипломат, членПетербургской академии наук (с 1908 г.), в 1885 вице-президент Европейскогоинститута международного права; делегат России на ряде международных конференций (в том числе Гаагских 1893 и 1907 гг.).
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >