Что такое историческая социология?

Социология создавалась для объяснения исторических изменений. Ее отцы-основатели были убеждены в том, что живут в эпоху трансформации, беспрецедентной в человеческой истории, а также в необходимости создания новой дисциплины для описания и анализа этой трансформации, объяснения ее истоков и последствий для человеческого существования. Среди основателей социологии не было согласия по поводу того, какова природа этих изменений и каким образом новая дисциплина должна их изучать. Они не были уверены и в том, смогут ли теории, разработанные ими для объяснения их собственной эпохи, помочь в развитии общей науки об обществе. Тем не менее все они — Карл Маркс, Макс Вебер, Эмиль Дюркгейм и их менее знаменитые современники — видели новую дисциплину социологии как историческую дисциплину.

Социология была исторической с самого начала в силу тех вопросов, которыми задавались ее основатели.

Для К. Маркса ключевыми были вопросы о том, что такое капитализм, почему он вытеснил другие социальные системы, каким образом он трансформирует человеческий труд, биологическое и социальное воспроизводство, формы и методы приращения знания и использования природного мира, как эти изменения влияют на отношения власти, господства и эксплуатации.

М. Вебер также интересовался эпохальными историческими сдвигами. Он стремился объяснить происхождение мировых религий, капитализма и рационального действия, понять, как эти виды рациональности повлияли на использование власти, развитие наук (включая социальные науки), гуманитарное знание, организацию труда, государство, рынки и семью, да и практически на все остальные виды человеческой деятельности.

Э. Дюркгейм задавался вопросом о том, как разделение труда и исторический переход от механической солидарности к органической изменили организацию рабочих мест, школ, семей, сообществ и целых обществ, повлияли на способность государств вести войны[1] [2].

Социология, основанная как историческая дисциплина, изучающая эпохальные социальные трансформации, впоследствии стала во все большей степени ориентироваться на настоящее время и попытки объяснения индивидуального поведения. Подобно страницам детской книги “All About Me” [Kranz, 2004], предоставленным ее юным обладателям для того, чтобы написать, чем бы они хотели заняться в своем «любимом месте», описать свои хобби или «назвать три вещи, которые заставляют их чувствовать себя важными», многие социологи, особенно в США, при выборе темы исследования ориентируются на свои личные биографии или непосредственное окружение. Взгляните на программу ежегодной конференции Американской социологической ассоциации. Она представляет собой социологическую версию этапов взросления человека. Сначала люди рождаются, и легионы демографов объясняют, почему они появились на свет, когда их мамы находились в возрасте 26,2, а не 25,8 лет. Люди становятся сексуально активными — и уже тут как тут социологи, продолжающие вспоминать свою юность в исследованиях о потере невинности и камин-аутах. Когда люди окончательно взрослеют, их ожидают криминологи, чтобы рассказать, в каком гетто подростки их ограбят, и кто превратится в нерда, окончив неблагополучную городскую школу. Социологи медицины расскажут им, почему в старости они будут напичканы лекарствами и завалены счетами. В довершение всего, большая часть подобных исследований аисторична и не-сравнительна, и изучает только США и только в настоящий момент.

Тем временем мир переживает фундаментальные трансформации: наблюдается рост населения и международной миграции, происходят изменения в структуре занятости и способах ведения войн. Неравенство в богатейших странах мира быстро росло в течение последних 30 лет, после падения на протяжении предыдущих четырех десятилетий, в то время как некоторые из стран, которые до Второй мировой войны, увязнув в трясине бедности, находились под влиянием США и Европы, достигли высокого уровня геополитической автономии и быстро сокращают экономический разрыв с Западом. Никогда раньше столь малое число людей не жило в сообществах, изолированных от остального мира, и сельское население, сократившееся до незначительной прослойки в богатых странах, быстро уменьшается по всему миру. Впервые в человеческой истории большинство населения мира живет в городах. Цепи эксплуатации, появившиеся с приходом капитализма, как это было впервые показано К. Марксом, теперь дополняются различными видами цепочек коммуникаций, в которых скрыт потенциал для более эгалитарных внутри- и международных отношений.

Социология особенно хорошо оснащена — аналитически и методологически — для исследования трансформаций начала XXI в. и их последствий, так как была создана для объяснения комплекса разрушительных и беспрецедентных изменений, начавшихся с возникновением современных капиталистических обществ. Однако помочь разобраться в том, что является наиболее важным и значимым в нашем современном мире, она может, лишь будучи исторической социологией. Как правильно замечает К. Калхун, «наиболее убедительная причина существования исторической социологии столь очевидна, что даже сбивает с толку (ибо так часто игнорируется). Это важность исследования социальных изменений» [Calhoun, 2003, р. 383]. Поскольку историческая социология по определению является сравнительной, используя ее, можно понять, что есть новое и необычное в каждом конкретном обществе, включая наше собственное, в каждый момент времени, и отличить незначительные новшества от фундаментальных социальных изменений.

Подобно тому, как социология в представлении ее отцов-основателей сильно отличается от большей части социологии современной, ранняя социология отграничивала себя от истории, написанной историками. Поскольку Маркс, Вебер и Дюркгейм стремились объяснить единичную и беспрецедентную социальную трансформацию, они пренебрегали или даже игнорировали большую часть мировой истории вплоть до современной эпохи. Они определяли, как именно следует изучать историю и интерпретировать исторические свидетельства, дедуктивно, в терминах метатеорий, и таким же образом разрабатывали введенные ими понятия. Это привело их к необходимости тщательного исследования работ множества историков, часто — к выдергиванию выводов из контекста и конструированию обобщающих аргументов о социальном изменении. Неудивительно, что профессиональные историки легко игнорировали отвлеченные социологические теории, в которых не учитывались архивные данные, конкретное место и время. В результате теории классиков социологии не имели на них большого влияния.

Кроме того, теориям Маркса, Вебера и Дюркгейма бросили вызов незападные ученые (а также западные ученые, знакомые с историей и интеллектуальными традициями остального мира). Эти исследователи выражают сомнение в том, что трансформации, для объяснения которых создавались эти теории, можно рассматривать как «универсальную человеческую историю» [Chakrabarty, 2000, р. 3]. Напротив, Чакрабарти, как и другие представители «постколониальных» исследований, рассматривает работы ранних социологов и большую часть написанного выходцами из Европы и Северной Америки как «истории, относившиеся к множественному прошлому Европы... основанные на очень специфических интеллектуальных и исторических традициях, не способных претендовать на какую-либо универсальную обоснованность (general validity)» [Chakrabarty, 2000, р. 3]. В этом кроется один из ключевых вопросов: в какой степени «западная» историческая социология способна исследовать социальное изменение в других частях мира, а также как теории и исследования из «остального мира» могут дополнять, углублять и оспаривать социологию, возникшую в Европе и посвященную исследованию европейских проблем.

В последние десятилетия исторические социологи работали над тем, чтобы сократить дистанцию между своими исследованиями и работой историков. Тем не менее две дисциплины не слились воедино. Хотя историки и исторические социологи сотрудничают между собой, они все равно проводят большую часть времени, обращаясь к коллегам в пределах своих собственных дисциплин и учась у них. Это происходит потому, что история и социология имеют собственные пути развития, а прошлые интеллектуальные, институциональные и карьерные решения историков и социологов определяют их выбор исследовательских вопросов и методов, анализируемых данных и выдвигаемых аргументов. Хотя работы многих историков оказывают влияние на социологов, а некоторые работы исторических социологов, снискавших уважение среди своих коллег, влияют на историков, на практике представители обеих дисциплин изучают историю совершенно по-разному.

В свое время Ч. Тилли хорошо и метко охарактеризовал способ мышления историков: все они «настаивают на том, что время и место являются фундаментальными принципами вариации» [Tilly, 1991, р. 87]. В результате историки распознают друг друга и самоопределяются по тому конкретному времени и месту, которое они изучают, а их карьеры организуются вокруг географических и временных специализаций. Специализация на странах, в свою очередь, влияет на временные и географические параметры проводимых сравнений и ограничивает их. «Историки не имеют привычки, и уж точно — подготовки (которая позволила бы им — А.Р.) проводить масштабные сравнения и даже работать с обобщающими понятиями. Зачастую они видят всю прошедшую историю через призму того периода, на котором специализируются» [Burke, 2003, р. 59].

И. Валлерстайн приводит замечательный пример того, как национальные категории формируют историческое мышление в эссе под названием «Существует ли Индия?» [Wallerstein, 2000]. Как замечает Валлерстайн, то, что сегодня является Индией, было нагромождением отдельных территорий, созданных британской колонизацией в XVIII и XIX вв. Политическое и культурное единство Индии есть артефакт способности Британии колонизировать целый субконтинент. Аргумент Валлерстайна выстраивается «от противного»: «Предположим... британцы колонизировали в основном старую Империю Моголов, назвав ее Индостаном, а французы одновременно колонизировали южные (в основном дравидийские) территории нынешней Индийской республики, назвав ее Дравидия. Полагали бы мы теперь, что Мадрас “исторически” был частью Индии? Использовали бы мы вообще это слово — “Индия”? ...Вместо этого, возможно, исследователи со всего мира написали бы ученые тома, демонстрируя, что с незапамятных времен “Индостан” и “Дравидия” были разными культурами, народами, цивилизациями, нациями или чем угодно еще» [Wallerstein, 2000, р. 310]. Сегодняшнее единство Индии является результатом одновременного влияния британской колонизации, националистического сопротивления британской власти и неспособности других имперских сил (вроде Франции, которая попыталась, но не смогла) захватить часть субконтинента для себя. Согласно Валлерстайну, контингентная серия событий, которые произошли, и «несобытий», которые не смогли произойти, создала и политическую единицу (Индия), и академическую специализацию (исследования Индии). Это, в свою очередь, влияет не только на научные исследования об эпохе, начавшейся вместе с британской колонизацией, но и на исторические и культурные исследования о времени до ее возникновения, когда Индии как политического и культурного единства еще не существовало. Если бы игра случайностей прошлых трех столетий сложилась иначе, то не только реальность сегодняшнего дня была бы другой, но изменилось бы и прочтение историками отдаленного прошлого.

Исторические социологи, напротив, организуют свои исследования и карьерные траектории вокруг теоретических вопросов: каковы причины революций; что объясняет вариации социальных льгот, предлагаемых правительствами гражданам; как и почему структуры семьи изменились с течением времени? Ответы на эти вопросы не могут быть получены в рамках фокуса на одной эпохе или одной нации, как и в случае с вопросами Маркса, Дюркгейма и Вебера об историческом изменении в современную эпоху. Сама история, таким образом, имеет разное значение в объяснениях историков и социологов. Историки, например, сомневаются, что знание о том, как действовали французы во время революции 1789 г., сильно поможет в понимании того, как действовали китайцы в период китайской революции 1949 г. Исторические социологи, наоборот, видят в любой революции кульминацию цепи событий, которая, открыв определенные возможности действия, исключает другие. Так, для социолога и французы в 1789 г., и китайцы в 1949 г. получили возможность совершить свои революции в результате предыдущих событий, которые создали одни социальные структуры и социальные отношения и покончили с другими. Исторические социологи фокусируются на сравнении структур и событий обеих революций; они систематически анализируют различия, пытаясь найти модели, подходящие под каждый результат. Цель социологов — в конструировании теорий, объясняющих возрастающее количество случаев и дающих возможность интерпретации одновременно и сходств и различий.

Различия между историей и исторической социологией, таким образом, обусловлены траекториями их развития. Практикующие представители обеих дисциплин согласились бы с точкой зрения Тилли: «В той степени, в какой социальные процессы являются инерционными — в той степени, в какой предшествовавшая последовательность событий определяет и сдерживает происходящее в данной точке пространства и времени, — становится важным историческое знание последовательностей событий» [Tilly, 1991, р. 86]. Иными словами, и историки, и исторические социологи посвящают себя объяснению того, как возможности для действия, которыми социальные акторы располагают в настоящий момент, ограничены результатами их собственных прошлых действий и действий их предшественников. Как пишет Маркс в своей выдающейся работе по историческому анализу «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», «люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого» [Маркс, 1957, с. 119].

Однако не все действия людей одинаково значимы. «Большая часть происходящего лишь воспроизводит социальные и культурные структуры без значительного изменения. События можно определить как подмножество относительно редких происшествий, значительно трансформирующих существующие структуры» [Sewell, 1996, р. 262]. Ф. Абрамс [Abrams, 1982, р. 191] использует то же слово — «событие», чтобы подчеркнуть «непредвиденный результат»; «событие — это трансформационный механизм между прошлым и будущим ».

Историко-социологические объяснения, таким образом, должны выполнять три задачи:

  • ? во-первых, отделять незначительные повседневные действия людей от тех редких моментов, когда они меняют социальную структуру;
  • ? во-вторых, объяснять, почему трансформирующие события происходят в конкретном месте и времени, а не где-нибудь еще;
  • ? в-третьих, необходимо показать, как события делают возможными последующие события.

В процессе решения этих трех задач историческая социология задействует то, что Э. Эббот [Abbot, 1992, р. 68] описывает как кейс-стади/ нарративный подход, который он противопоставляет популяционному/ аналитическому подходу. Популяционный аналитический подход доминирует в социологии: он рассматривает все выбранные переменные как равноценно значимые, т. е. его цель — измерить относительное влияние множества переменных во множестве случаев. Кейс-стади/ нарративный подход уделяет внимание переменным только тогда, когда они имеют значение в причинной последовательности, которая приводит к подлежащему объяснению результату. Этому выборочному вниманию сопутствует акцент на контингентностъ. Что-то происходит не в силу нескольких фундаментальных эффектов, работающих независимо друг от друга, а в результате действия констелляции факторов, и поэтому ничто не является неизбежным или изначально заданным. Значимость события «устанавливается, в первую очередь, с точки зрения его положения во временной последовательности, его отношения к цепочке других происшествий» [Abrams, 1982, р. 191]. Сходные события — голод, война, революция или введение системы социальных привилегий — могут иметь очень разные последствия, а также разные причины, в зависимости от их положения в последовательности событий.

Рассмотрим пример, демонстрирующий, что время и последовательность имеют значение. В 2012 г. в США было введено медицинское страхование граждан, гарантированное на национальном уровне. Планы по созданию такой социальной льготы предлагались постоянно на протяжении XX в., но только недавно были осуществлены. При отсутствии национальной системы медицинского страхования американские страховые и фармацевтические компании, больницы и сама медицинская профессия развивались совершенно не так, как в странах, которые ввели национальную систему страхования. В результате льгота национального масштаба, наконец узаконенная при президенте Обаме, в США приняла совершенно иную форму и имеет отличные и ограниченные эффекты на реальную медицинскую помощь и ее стоимость, чем если бы политическая поддержка такого законопроекта сформировалась в предыдущие десятилетия.

Стоимость медицинских услуг в Америке останется выше, а результаты их влияния на здоровье — менее значительными, чем в других странах, создавших национальные системы страхования раньше. Так, если социолог медицины захочет объяснить, почему США сейчас занимает 34-е место среди стран по продолжительности жизни, несмотря на ежегодные расходы на здравоохранение в объеме 16% ВНП, что более чем на 50% превышает расходы на здравоохранение в любой другой стране мира, ответ будет найден не в статических сравнениях популяций и не в указании на якобы излишнюю склонность американцев использовать медицинские услуги. Скорее, различия будут найдены в событиях, которые создали конкретно американские медицинские институты задолго до того, как национальная система была сформирована в XXI в.

Основная идея, которую следует вынести из этого примера, состоит в том, чтобы понять, как люди создают и меняют свой мир, и определить причину и эффект этого изменения можно только во временной последовательности. Необходимо установить, с чего все началось; иными словами, нужно изучать историю, чтобы установить причинность. Всякое обоснованное теоретическое утверждение предполагает тщательный анализ того, как формируются временные последовательности и как они становятся значимыми. Техники контингентного исторического анализа могут быть использованы для конструирования контр фактических историй, позволяющих более точно оценить и измерить причинную мощность (power) тех или иных социальных сил. Такого рода контрфактический анализ может быть использован для точного прогнозирования изменений. Иными словами, историко-социологический анализ можно превратить в исследование будущего.

Контрфактическая история становится все более популярной интеллектуальной игрой, в которую, к сожалению, зачастую играют, не обращая большого внимания на социальные силы и ограничения, в действительности детерминирующие результаты войн, политических конфликтов и других поворотных моментов истории. Однако «мышление о нереализованных возможностях является неотделимой частью ремесла историка (и исторического социолога. — А.Р.) — мы можем судить о силах, которые одержали верх, лишь в сравнении с силами, потерпевшими поражение. Всякий раз, когда историки формулируют суждения о причинности, вовлекаются в спекуляцию, попытку вообразить альтернативные возможности развития, даже если эти альтернативы в явном виде не высказываются» [Logevall, 1999, р. 395][3].

Как отмечалось, Валлерстайн [Wallerstein, 2000] предпринял именно такой анализ, когда задавался вопросом, что бы произошло, если бы Франция преуспела в колонизации Индии. Ученый использовал это контрфактическое предположение, чтобы показать, что образование национальной идентичности, скорее всего, последовало за образованием государства (часто через колонизацию и последующее сопротивление иноземному владычеству), нежели предшествовало ему.

Наиболее часто контрфактический анализ используется для того, чтобы усилить теорию о роли «великих личностей» в истории или бросить ей вызов путем размышления о том, что бы произошло, например, если бы Александр Великий дожил до 69 лет, а не погиб в 33 [Toynbee, 1969]. Проблема с большинством гипотез об «исторических личностях» состоит в том, что они настаивают, что лидер в одиночку может преодолеть структурные препятствия к социальному изменению, вместо того, чтобы анализировать, как именно это может произойти в действительности. Например, Тойнби предполагает, что Александр благодаря силе своей личности и стратегическому гению смог построить и удерживать империю, охватывающую всю Азию и Ближний Восток, таким образом преодолевая этнические и национальные идентичности и, как следствие, устраняя основы для будущих войн. Эта гипотеза не социологична, так как она игнорирует инфраструктурные ограничения, с которыми сталкивались древние империи — необходимость поддержания армии и администрации для эффективного управления обширными территориями.

Большая часть поворотных моментов истории не является результатом решений отдельных лидеров. Историческое изменение создается контингентными сериями действий многих акторов, часто совпадающих с кризисными моментами за пределами человеческого контроля, вроде экономических или демографических циклов. Контрфактические суждения могут помочь увидеть, действительно ли другие варианты действия были доступны акторам в эти поворотные моменты. Отслеживая предпосылки и последствия этих альтернативных вариантов выбора, можно затем более точно оценить масштаб изначального поворотного момента.

К примеру, Б. Мур [Moore, 1978, р. 376-379]) предлагает модель определения альтернативных политических траекторий и конструирования аргументов о последствиях использования этих открывшихся возможностей. Исследователь доказывает, что поражение Германии в Первой мировой войне и рабочие восстания в конце войны так ослабили старый режим, что Социал-демократическая партия Германии не нуждалась в компромиссах, на которые в действительности она пошла с армией и другими элитами старого режима. В тот момент существовали объективные условия для формирования либерального социалистического государства, которое могло бы быть достаточно сильным, чтобы десятилетием позже отразить нацистскую угрозу. «В 1918 г. социал-демократы имели выбор и благоприятные возможности. Они не смогли ни увидеть, ни воспользоваться этими возможностями, в силу ограниченности своего исторического опыта» [Moore, 1978, р. 394]. Муровское упражнение в контрфактической истории позволяет ему определить роль, которую лидеры партии играли в формировании германского государства, и установить биографические и исторические факторы, сделавшие этих лидеров слепыми к открытым для них реальным возможностям.

Огромный вклад Б. Мура состоит не просто в исследовании альтернатив, но и в определении факторов, сделавших современников невосприимчивыми или не желающими воспользоваться различными и потенциально более плодотворными вариантами действий. Именно это должно стать важнейшей целью контрфактической истории.

Контрфактические суждения похожи на анализ негативных кейсов [Emigh, 1997], основанный на методе различия Дж. С. Милля. Он «противопоставляет случаи, где феномен должен быть объяснен, и гипотетические причины, присутствующие в других (негативных) кейсах, где феномены и причины отсутствуют, хотя настолько же возможны, насколько схожи с “позитивными” кейсами во всем остальном» [Skocpol, Somers, 1980, р. 183]. Все эти методы ставят вопрос: почему факторы, которые должны были привести к конкретным результатам (капитализм в ренессансной Тоскане, стабильное социал-демократическое правительство в Германии после Первой мировой войны или социальные революции в Англии и Японии) не возникли?

Подобным образом, кросс-темпоралъный анализ — это способ показать, как определенные события и явления (переход к капитализму, введение социальных программ, например, универсального здравоохранения в США) могут не возникать в течение долгого времени, и затем внезапно появиться. В этих случаях не проводится контрфактический анализ, поскольку событие произошло, но можно увидеть, что изменилось как раз перед событием, и таким образом определить причины или последовательности контингентных событий, которые привели к этому результату.

Предвидение будущих изменений может быть понято как перспективная контр фактическая история (prospective counter-factual history). Аналитически строгие прогнозы позволяют отследить эффекты конкретных изменений на другие аспекты социальной структуры и определить, как эти изменения открывают или закрывают возможности для будущего действия. Это можно проиллюстрировать кратким обзором одной из фундаментальных трансформаций, происходящих сейчас — одновременного подъема неравенства в западных странах и уменьшения разрыва между ними и некоторыми некогда бедными странами остального мира. Цель состоит не в том, чтобы в действительности спрогнозировать последствия этих изменений — это потребовало бы отдельной книги. Скорее, цель — в определении задач, которые необходимо решить в анализе такого рода, и показать, как они дополняют исследования, предпринятые в лучших работах по исторической социологии, рассмотренные в предыдущих главах.

Рост неравенства для значительной части Северной Америки и Европы («Запада») за последние три десятилетия, одновременно с уменьшением гигантского разрыва в доходах между странами Запада и остального мира, имеет потенциал, особенно вкупе с недостатком ресурсов и массовой безработицей, для реогранизации идентичностей и смещения линий социальной солидарности и конфликта внутри наций. Сначала следует определить те социальные группы, положение которых в системе распределения доходов и общественного богатства будет меняться. Затем следовало бы сравнить страны, чтобы посмотреть, где неравенство расширяется и сужается. Получив глобальную сравнительную картину изменений неравенства, можно рассмотреть их потенциальное влияние на идентичность и солидарность.

Подход, принятый Шаниным, Эми и Селеньи с коллегами (см., напр.: [Emigh, Szelenyi, 2001; Shanin, 1972; Eyal et al., 1998]), предлагает способ исследования последствий будущих изменений в национальных и международных измерениях неравенства. Авторы показывают, как индивиды, семьи и социальные группы приспосабливались к внезапным сдвигам в распределении доходов и общественного богатства, отслеживая способы комбинации индивидуальных и семейных стратегий для реорганизации политики и классовых отношений. В то же время исследователи анализируют, как эпохальные изменения в политической экономии общества провоцируют индивидуальные и коллективные реакции. Однако Шанин рассматривает одну страну (Россию), а Селеньи сравнивает внутреннюю динамику большого количества стран. Таким образом, ни один из авторов не обращается к вопросу о том, как изменение положения страны в глобальной системе неравенства влияет на формирование идентичностей классов и других социальных групп, и не характеризует их действия внутри этих стран. Иными словами, в их работах не анализируется реакция различных групп индивидов на двойственный ход изменений одновременно внутри своей страны и в мировой экономике.

Валлерстайн и Арриги обращаются к причинам и последствиям изменения позиции страны в мир-системе. Арриги [2009] интересуют подъем Китая в область ядра мир-системы и влияние этого процесса на классовую динамику и государственный аппарат Китая. Внутренние последствия упадка США он рассматривает более поверхностно, и поэтому меньше может сказать о том, как упадок влияет на американскую политику. Это и есть проблема миросистемного анализа, которую выделил Цейтлин [Zeitlin, 1984]: непризнание возможности или недостаток внимания к внутренней динамике и ее вкладу в изменение позиции страны в мир- системе. Так, можно обратиться к Арриги, чтобы понять подъем Китая в мире, поскольку действия этого государства как восходящего гегемона имеют ключевое значение для работы мир-системы. Напротив, упадок США или меньших стран ядра и особенно реакция групп, переживающих потрясение упадка, является, скорее, результатом, нежели причиной миросистемной динамики. В результате миросистемные аналитики не видят возможности того, что национализм и государственная власть могут быть усилены, а не ослаблены происходящими сдвигами в мировой экономике и поэтому могут «проглядеть» потенциальные площадки (sites) возникновения реакции против неравенства.

Таким образом, когда предпринимается попытка спрогнозировать последствия национальных и международных изменений неравенства, нужно смотреть за пределы непосредственных последствий этих процессов для тех, кто приобретает или теряет позицию, как это бы сделали исследователи достижения статуса. Необходимо трезво рассматривать возможность того, что событийное изменение будет запущено далеко от тех мест, где происходит обострение или смягчение неравенства.

Несмотря на то что к контингентности и историчности следует относиться всерьез, прогностический анализ может быть ошибочным. Урок, который должен быть извлечен из обзора сравнительно-исторической социологии, состоит в том, что необходимо фокусировать любое исследование изменения — историческое или прогностическое — на времени и месте эффективного действия. Часто они дистанцированы от тех мест, где сконцентрирована существующая власть, и находятся вне досягаемости центральных процессов и событий текущего момента. Путь от причины к эффекту часто длинный и почти всегда контингентный. Задача сравнительных исторических социологов — проследовать по этому пути.

  • [1] П. 5.1 — перевод с англ. Д. М. Жихаревича.
  • [2] Ж. Деланти и Э. Исин [Delanty, Isin, 2003, р. 1] видят одну из «определяющиххарактеристик» исторической социологии в ее «интересе к образованию и трансформации современности (modernity)». Наш аргумент состоит в том, что для ее отцов-основателей это была определяющая характеристика всей социологии.
  • [3] См. также характеристику воображаемого эксперимента как инструмента сравнительного анализа в п. 3.2.
 
Посмотреть оригинал