Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Право arrow Юридическая наука и практика. Вып. 3

ГОСУДАРСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ИДЕАЛ В СИСТЕМЕ ЦЕННОСТНО-ПРАВОВЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ РОССИЙСКОГО КРЕСТЬЯНСТВА В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

© 2015 О. Ю. Ельчанинова

кандидат исторических наук, доцент Самарский юридический институт ФСИН России

В статье отражена трансформация образов внутреннего и внешнего противника в сознании солдатского социума. Автор статьи доказывает, что в период Первой мировой войны в системе ценностно-правовых представлений крестьян сформировалась новая позиция к государственнополитическому идеалу, отражением которой стала делигитимация монархической власти.

Первой мировой войне посвящено много научных трудов, но, как это не парадоксально, к ней нередко применяют эпитет «забытой» войны. Приходится констатировать, что память об этом важнейшем для нашей страны событии занимает незаслуженно скромное место в российском историческом сознании. По нашему мнению, причин этого несколько.

Конечно, свою роль сыграло то, что войну 1914-1918 гг. затмили две революции в России и Великая Отечественная война, победа в которой была добыта невиданным в истории национальным сверхусилием. Однако по степени влияния события 1914-1918 гг. оказали колоссальное влияние на дальнейший ход российской и всемирной истории.

Считаем, что главная причина незаслуженного забвения этой войны в нашем сознании состоит в том, что она в советское время подверглась искаженным идеологизированным трактовкам. Если посмотреть школьные и институтские учебники истории начиная с 1920-х гг., то в них эта война охарактеризована как «империалистическая», «несправедливая» и «ненужная народу». В русле исторической «школы Покровского» и Института красной профессуры, заложивших классовый подход к истории, все, что было до революции, объявлялось архаической борьбой за ложные и враждебные «трудящимся» ценности и интересы. И главное, нужно было оправдать лозунг В. И. Ленина: «Поражение собственного правительства в войне». Этот сомнительный с моральной точки зрения тезис можно было оправдать лишь объявлением Первой мировой войны «империалистической бойней».

Поэтому неудивительно, что после десятилетий идеологической обработки память о войне мирового масштаба стерлась. У нас почти не помнят и не чтут героев, павших в боях за честь и достоинство Отечества. Разве что изредка упоминается Алексей Брусилов, да и то ввиду его перехода впоследствии на сторону большевиков. У нас очень мало памятников, связанных с событиями той войны. Поэтому сегодня, пройдя вековой период со дня начала Первой мировой войны, необходимо, ради восстановления исторической справедливости, рассматривать эту войну панорамно, ничего не лакируя. Важно очень бережно восстанавливать память о тех событиях, подвергая пересмотру идеологически мотивированные оценки.

Главным субъектом военных баталий 1914-1918 гг. был солдат, а русская армия, как известно, состояла на 84-88 % из крестьян. В целом крестьянский контингент армии соответствовал структуре населения России, 85 % которого к 1913 г. жили в деревне. В годы войны и особенно после того, как к осени 1915 г. русская армия потеряла более 3 млн человек из своего кадрового состава, абсолютное преобладание необученных солдат-крестьян, приносивших на фронт сугубо деревенский образ мышления и поведения, стало еще более очевидным.

Для анализа ценностно-правовых представлений крестьян-солдат на войне необходимо учитывать исходную его точку - крестьянский менталитет, во многом определявшийся характером крестьянского труда. Центральным понятием, присущим им, является ощущение привязанности к конкретному месту рождения, осознание себя в контексте природы, и идущая отсюда сакрализация земли, малой родины. Именно эти понятия крестьянин брал с собой и на фронт.

Большой массив источников, прежде всего это письма солдат с фронта, отчеты командиров, позволяет проследить наличие очень тесной связи их с семьей. Они в своих письмах постоянно подробно указывали местопребывание своей части, не подозревая, что тем самым невольно выдавали военную тайну. Усилия командования покончить с этой практикой не давали результатов. Именно неразрывная крепость семейных связей обуславливала и потребность получения отпуска («только бы взглянуть, а там бы снова в бой»). Многие специально шли в разведку, чтобы получить в награду отпуск, нередки были случаи, когда они просили отпуск вместо «Георгия».

Согласно высочайшим повелениям от 5 октября 1915 г. и 19 августа 1916 г. солдаты могли получить отпуск, во-первых, «для устройства домашних дел и свидания с родными» сроком до трех месяцев. Во-вторых, отпуск предусматривался «для участия в полевых работах», что распространяло практику мирного времени и на период войны. В этом случае срок отпуска был установлен на 1916 г. в 1 месяц и им могли воспользоваться 5 % наличного состава частей1.

Вообще же отпуска начали широко практиковаться с осени 1915 г., после стабилизации линии фронта. Однако перед наступлениями отпуска не предоставлялись, что сказывалось на состоянии напряженности в солдатской среде. Нередко для получения отпуска солдаты прибегали к различным хитростям. Так, они усиленно просили своих родственников вызывать их на похороны близких или по другим «остроумным» причинам. В результате уже к 1916 г. командованию поступило большое число телеграмм с подобными «известиями». Имели место и злоупотребления со стороны фельдфебелей, которые решали вопрос об отпуске. В целом же в отчетах полковых командиров постоянно подчеркивалось «благотворное влияние отпусков на боевой дух солдат».

Но вместе с тем тяга солдат домой резко снижала боеспособность армии. Можно констатировать, что именно с отпускников началось разложение армии, поскольку по сравнению с дезертирством - это был легальный способ хотя бы на время покинуть фронт.

Военная служба представлялась как своеобразная крестьянская повинность: «Пашню пашем мы в глухую ночь, не сохой - штыками, бомбами, не цепом молотим - пулями...»2. Они физически еще не оторвались от крестьянского труда: например, они кололи штыком снизу, как снопы убирают, а не вперед с выпадом.

Важным атрибутом ратного труда, сближавшим его с крестьянским, являлся его сезонный характер. Они были уверены, что именно весной надо идти в наступление: «Весна дает победу, а осень - мир, весной и умереть не жалко»3. Особые ожидания были весной 1916 г. Солдаты были уверены, что предстоявшая кампания и есть их главное дело на фронте: наступление обязательно означало и разгром врага, и возвращение домой, к семье и земле. Боевые действия летом оценивались не иначе, как страда.

С традиционным менталитетом крестьян на фронте связан и их патриотизм. Парадоксально, но на протяжении всей войны, вплоть до весны 1917 г. цензура неизменно оценивала настроение русской армии как бодрое и патриотичное. Однако, несмотря на взрыв патриотизма в начале войны, существует множество свидетельств «несознательного» к ней отношения основной массы солдат. «Веселое» отношение к войне, удальство, ребячество были широко распространены в среде новобранцев: «Мы ничего не признаем. Пуля летит германская, мы говорим - пчела, снаряд рвется, мы говорим - гром гремит»4. Эта бравада, сочетавшаяся с мыслью, что «наша жизнь - копейка», и воспринималась цензорами и командирами как «бодрость духа». Что же касается «сознательного», «серьезного» отношения к войне, то оно представлено в понимании того, что война идет «за правое дело», «за правду». Однако в чем же эта «правда» заключается, никто не знал.

Чаще всего патриотический мотив сводился к защите царя, с которым, собственно, и ассоциировалась родина. В этом кроется причина взрыва патриотических чувств в армии при ее посещении Николаем II на первом этапе войны. В то же время война за царя воспринималась как простая повинность его подданных. Солдат-крестьянин шел на войну не по велению сердца, а чтобы защищать «нашего дорогого царя-батюшку, нашу дорогую родину». Царь же имеет право посылать на войну, так как он «дал нам землю, и кормимся мы с ней, значит, и должны послужить верой и правдой»5.

Первая мировая война была войной нового типа, индустриальной войной, требовавшей от солдата другого патриотизма, понимания себя как «рабочего войны», исповедующего общенациональные ценности и руководствующегося идеологическими постулатами. С трудом привыкали русские солдаты и к машинному характеру войны и ее затяжному характеру. Этим во многом объяснялись контрасты между ситуациями в русской и в германской армиях: «Там военная жесткость, дисциплина, а у нас халатность, костры и ленивый табор, там твердое желание воевать, а у нас - мечтательность, пение и тоска». Если при Суворове пуля считалась «дурой», а штык «молодцом», то теперь появилось ощущение фатальной гибельности вражеского технического оружия: «Полетит германска пуля прямо в белу грудь мою», «прилетит снаряд германский, будет некуда бежать» и т.п. Отсюда и мифологизация боевых действий, и попытки «заговорить» пулю, и др.

Военные действия сравнивали с адом, со страшным судом. Порою только от артиллерийского обстрела солдаты испытывали панический страх, сходили с ума. Война без видимого врага, ведущаяся, как казалось, без участия солдата, утрачивала в глазах солдат естественный характер.

На войне нового типа менялись и пространственные ощущения: неизвестно, где враг, и «право-лево путаешь, все незнакомое, отовсюду беды ждешь»6. Потеря естественных пространственно-временных ориентиров подчеркивает в глазах солдата полную потерю причастности к ней и означает окончательное превращение его из основного субъекта войны, как это было в войнах традиционного типа, в ее объект.

Новый характер войны поставил солдата перед лицом утраты основных ценностей, которые он должен был защищать. Казалось бы, у него должен был сложиться стойкий образ врага, который на протяжении нескольких веков был в России достаточно традиционен. Врага считали, прежде всего, иноверцем. Враг рассматривался как чужак, война с которым оправдана, так как он «вздумал воевать», «понаделал много пушек и хотел нас запугать».

Традиционные представления о враге оказались востребованными только на Кавказском фронте: «Если бы не горы, то мы бы всю Турцию завоевали. С турком воевать, что с хорошей барышней танцевать»7.

Однако основной противник, с которым столкнулся русский солдат в войне 1914— 1918 гг., ломал сложившиеся ранее стереотипы образа врага. Немцев считали крайне неудобным противником, поскольку те дрались «самозабвенно» и «отчаянно». Развитие боевых действий в 1915-1916 гг. еще больше укрепило это представление. Уже с осени 1915 г. по фронтам стали распространяться слухи о невозможности вообще победить немцев («немца не пересилить... не одолеть»), об их громадном превосходстве над русскими: «В корыте моря не переплыть... с шилом на медведя - где уж». С лета 1916 г. после провала русского наступления, мнения о силе и непобедимости немцев становятся в армии преобладающими.

Большое впечатление производили на русских солдат бытовые условия, в которых немцы воевали: бетонные окопы, «дачи» на передовой с электрическим освещением, водопроводом, кухнями, пианино, мягкой мебелью и т.п. При этом картина жизни противника резко контрастировала с тем, что русский солдат видел у себя на передовой.

Кроме того, по мнению солдат, сила врага была и в его «знании»: «...у немца башка ровно завод хороший: смажь маслицем, да и работает на славу без помехи». Потрясала, а порой и озлобляла работоспособность немцев: «Он не устает жестокий и днем, и ночью, и вечером - всегда что-нибудь работает, вот и попробуй справиться с ним, когда он устанет»8, - сетовали солдаты. В этом же ряду стояли дисциплинированность, хитрость, надменность и достоинство немцев даже в плену, физическое превосходство этих «великанов».

Парадокс заключался в том, что русские солдаты не видели в противнике врага. Сыграло здесь свою роль и то, что немцы оказались христианами, а многие из «австрийцев» - даже православными. Солдаты порою считали немцев такими же несчастными, как и они сами: «Вот послало ихнее начальство вроде как нас. Ото всего оторвало, где жена, где изба, где и матушка родна; что мы, что они - оба без вины». Отчетливо это можно видеть на примере так называемых братаний. На Восточном фронте первые братания русских с австро-венгерскими войсками происходили еще летом 1915 г. С осени 1915 г., с началом позиционной войны, братания наблюдались уже во многих пехотных частях. К началу 1917 г. они приняли беспрецедентные масштабы, в них участвовали около 200 частей русской армии.

Однако братания на Восточном фронте значительно отличались от этого же феномена на Западном. Прежде всего, они происходили в основном на Юго-Западном фронте, то есть с православными в своем большинстве солдатами австрийской армии. Очевидно, что русский солдат всерьез рассматривал братание как прообраз мира или хотя бы временного примирения. Огромное значение в ходе братаний имел обмен продуктами и вещами. Возможно, именно таким образом русские солдаты-крестьяне пытались восполнить упоминавшуюся выше утрату «полезности» войны, вернуть ей «вещный» характер. Все это резко контрастировало с ходом братаний на Западном фронте. Неравноправный характер братаний проявился и в том, что противник пытался использовать их в своих целях. Так, именно во время братаний широко распространялась пропагандистская литература пораженческого характера, производились допросы пьяных русских солдат, делались снимки русских позиций, имели место случаи переодевания в форму русской армии и участие в митингах. Последние же месяцы 1917 г. отмечены прямым манипулированием германским и австрийским командованием братаний в качестве мер, направленных на заключение мира по австрогерманскому сценарию, то есть с аннексиями и контрибуциями.

Отношение крестьян на фронте к врагу раскрывает и феномен дезертирства в русской армии. Оно было распространено в основном на Северном и Западном фронтах. В среднем каждую неделю в Петроградском округе задерживалось в конце 1915 г. 211 дезертиров, а в летние месяцы 1916 г. - 193. В конце 1916 г. в неделю задерживали уже по 1 479 дезертиров9.

Динамика дезертирства показывает, что основную роль в развале русской армии сыграла отнюдь не революционная пропаганда и подрывная деятельность противника, причины были глубже. Представляется, что одним из главных факторов стал крестьянский состав русской армии, не выдерживавший тягот индустриальной войны. Как и раньше, солдат подчинялся в своем настроении больше сезонным циклам, нежели гражданскому долгу. В целом же солдат-крестьянин не воспринимал противника как непримиримого врага, братаясь с ним на Юго-Западном фронте и просто убегая от него на Западном и Северном.

Однако наряду с сохранением в сознании солдат старой, архаической крестьянской основы у них формировались в годы войны и новые характерные черты.

Уже с весны 1915 г. цензура отмечала, что жалобы солдат приобрели специфическую окраску. Главным вопросом в их письмах стала дороговизна. «Дороговизна жизни в тылу и оттого беспокойные взгляды назад, на свои семьи» отмечались в отчете по Юго-Западному фронту по поводу настроений солдат. Солдаты-крестьяне пытались воспользоваться своим положением фронтовиков и часто рекомендовали женам не платить денежных сборов «ни копейки, ни полкопейки», «не платить никакой раскладки». Доходило даже до советов вообще не платить никаких податей, в том числе заемщикам в Крестьянский банк.

Не принимая реалий новой войны, ощущая угрозу себе лично и тем ценностям, с которыми они себя идентифицировали на фронте и еще более - в тылу, солдаты искали главных виновников такого положения.

«Подлинный» враг представляется в виде предателя, пособника немцев. Традиционный для русской армии поиск изменников после поражений был характерен для весны - лета 1915 г., коснувшись даже офицеров. С осени 1915 г. слух о том, что «Россию продали», широко распространился по фронту.

Собственно говоря, здесь уже на первом месте была социальная мотивация ненависти к внутреннему врагу, хотя пока она еще носила этнически окрашенный характер. К 1917 г. ненависть к этническим немцам - внутреннему врагу, ответственному за все неблагоприятные последствия войны (дороговизна, спекуляция и т.д.), распространилась чрезвычайно широко. Именно это обстоятельство стало причиной массовой расправы солдат с офицерами с немецкими фамилиями в первые дни Февральской революции.

Другим примером социализации образа врага стали обвинения евреев в шпионаже. Впрочем, волна официального антисемитизма спала в 1916 г., поскольку место этнического врага занял другой внутренний противник.

К концу 1916 г. стали слышны недовольства местной властью, которая «идет рука об руку» с теми, «кто зарабатывает миллионы». Среди властных структур резкое неприятие вызывали в первую очередь городовые, жандармы. Одним словом, в сознании солдат они бездействовали и тем самым наносили вред народу. Если на первом этапе войны открытых претензий у солдат к царской семье не было, то к февралю 1917 г. антимонархические настроения стали просматриваться более отчетливо: «царь, пока уродом не сделает, с позиции не отпустит». После Февральской революции и отречения Николая II от престола большинство солдат в нем вовсе разочаровались. Наиболее «активные» солдаты топтали символы «проклятого прошлого», ругая царский режим и правящую династию, рубили шашками герб Российской империи. Общее настроение солдат на фронте после февральских событий выражалось такими репликами: «Теперь знаем, за что боремся. Это свое!»10.

Среди внутренних врагов не последнее место занимали помещики. В них также видели виновников войны, имеющих целью «извести солдат-крестьян, чтобы всю землю богатеи и помещики захватили».

Предметом возмущения солдат являлся также «разврат» в деревне, которым, по их представлениям, занимались их жены с военнопленными, работавшими в сельском хозяйстве. Перенося на собственных жен представления о них как о пособниках врага, солдаты требовали от местного духовенства «выступить со своей проповедью и усовестить баб».

Главный упрек «буржуям» заключался в том, что им «охота нас погубить». В то время как солдаты находятся на фронте, «тыловые буржуи» «кричат до победного конца», а главное - «соблазняют наступать».

Образ внутреннего и внешнего врага ярко был отражен в пропагандистских плакатах. При этом содержание многих из них носило шапкозакидательский, хвастливый оттенок. Свои солдаты представлялись исполинскими богатырями, в то время как неприятель рисовался маленьким, жалким и трусливым.

Таким образом, можно констатировать, что в период Первой мировой войны в системе ценностно-правовых представлений крестьян и вышедших из их среды солдат сформировалась новая позиция к государственно-политическому идеалу, отражением которой стала десакрализация монархической власти. Ментальные черты воспроизводились в этот период в виде персонифицированного восприятия государственной власти, закона, адаптированных к новым политико-правовым реалиям. Делегитимация монархии в сознании крестьянства складывалась под влиянием неудач на фронтах. По сути, она стала катализатором антимонархических настроений. Закон постепенно вытесняется «правом военного времени», ставшим следствием правовой и морально-нравственной инверсии.

  • 1 Асташов А. Б. Русский крестьянин на фронтах первой мировой войны II Отечественная история. - 2003. - № 2. -С. 72-86.
  • 2 Аксенов В. Б. Война и власть в массовом сознании крестьян в 1914-1917 годах: архетипы, слухи, интерпретации II Российская история. - 2012. - № 4. - С. 140.
  • 3 Аксенов В. Б. Указ. соч. - С. 144.
  • 4 Холодов В. А. Первая мировая война в восприятии русских солдат II Среднерусский вестник общественных наук. -№ 1.-2014.-С. 222.
  • 5 Аксенов В. Б. Указ. соч. - С. 143.
  • 6 Аксенов В. Б. Указ. соч. - С. 141.
  • 7 Булгаков С. Война и русское самосознание. Публичная лекция. (Серия «Война и культура»). - М.: Тип. т-ва И.Д. Сытина, 1915.-С. 23.
  • 8 Аксенов В. Б. Указ. соч. - С. 145.
  • 9 Дубровская О. Н. Краткая история войн и сражений. - М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2002. - С. 295.
  • 10 Чернобаев А. А., Чертищев А. В. Действующая русская армия и власть в 1917 году II Военно-исторический журнал. -2006. - № 7.-С. 46.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >
 

Популярные страницы