ИСТОРИЗМ И ПСИХОЛОГИЗМ

Близкую к Г. Риккерту позицию занимал немецкий философ Вильгельм Виндельбанд (1848—1915). Он разделял науки на номотетиче- ские, т.е. имеющие дело с законами, и идеографические, т.е. изучающие единичные, неповторимые явления. Поэтому он возражал против постепенного превращения теории познания в психологию. Исторический подход требовал метафизического (философского) мышления при понимании различных исторических образований, главным образом их психологического объяснения из личных и общих мотивов соответствующей исторической действительности, которой каждая система должна была дать адекватное выражение. Этому релятивизму, по мнению Виндельбанда, нисколько не мешало, более того, было ему даже близко, что и психология в качестве причинного объяснения фактического также не может дать или гарантировать нормативные критерии истины, как и нормативные критерии добра: именно психологизм оказался удобным основанием для успокоения при меняющихся фактах истории. Таким образом, в конечном счете в качестве собственно философского элемента повсюду оставалась только психология. Именно психология, а не философия взяла на себя миссию метафизического истолкования фактов.

Но в силу научных условий того времени эта психология могла быть, по словам Виндельбанда, само собой разумеется, только эмпирической и оказалась непригодной для решения этих задач ни в одной из понятийных форм. Новая эмпирическая психология опиралась всецело на естествознание: физика и физиология стали для нее не только методическими образцами, нови значительной степени местом нахождения фактов, на которых она строилась. Так совершилось отделение этой психологии от философии в той мере, в какой под последней понималась метафизическая наука о понятиях, и психология конституировалась вполне сознательно как отдельная самостоятельная дисциплина. Правда, для этого она должна была теперь обратиться к естествознанию. По существу она была физиологической психологией. В качестве таковой ею уже занимались не только материалисты, но и Рудольф Герман Л отце (1817—1881), который при полном владении естественно-научным материалом имел и вполне ясный взгляд на обусловленные разными задачами методические различия отдельных наук.

К этим предпосылкам присоединилась потом в качестве особенного импульса психофизика, основанная немецким физиком и психологом Густавом Теодором Фехнером (1801 — 1887). Он был одним из основоположников экспериментальной психологии, построенной на основе математического обоснования связи между психическими и физическими явлениями. Под влиянием философских мыслей Фехнер направил свое внимание на полную координацию телесных и душевных состояний, выявив особый предмет естественно-научного исследования. Эти связи между психическими и физическими функциями и закономерные условия их изменений надлежало исследовать экспериментальным путем, а поскольку душевные состояния не поддаются такому непосредственному измерению, он разработал остроумные методы для определения их косвенным путем.

Но конечная цель этих измерений состояла всегда в том, чтобы выразить отношение душевного процесса к телесному в форме познания естественно-научных закономерностей, т.е. в математических формулах. Все это само по себе, считает В. Виндельбанд, было вполне обоснованно и правомерно и вело к разрешению с помощью методически усовершенствованной обработки тех задач, которые ставили перед собой исследователи в области психологии уже в XVIII в. Правда, этим не исчерпывается психология, но такие физиологические исследования действительно составляют одно из необходимых оснований. На базе этих исследований, которые вскоре стали проводиться, как показывает Виндельбанд, в большем объеме и с рьяным усердием, психология действительно стала фактически новой отдельной наукой. Одним словом, с ней произошло то же самое, что произошло в прежние столетия с физикой, химией, политической экономией и что в наши дни характерно для социологии.

Следовательно, в оценке В. Виндельбанда, сама по себе эта эмпирическая психология без сомнения представляет собой завоевание времени. Она надолго сохранит приобретенное ею таким путем положение вне философии и из всех социальных наук останется той наукой, которая находится в самых широких и в то же время самых близких отношениях с философией. Заметим, что философия рассматривает, правда в совершенно ином смысле, с иными задачами и применяя совершенно иной метод, большей частью те же душевные функции, познание и понимание которых составляют высшую цель генетического объяснения в психологии. Но тем более необходимо признать, считает философ, что эта эмпирическая психология стоит вне философии, что это — особая опытная наука, которая не является философией и которую нельзя смешивать с ней.

Однако, по В. Виндельбанду, именно такое смешение распространилось в последние десятилетия XIX в. В то время как, с одной стороны, философия почти растворилась в релятивизме истории философии, с другой стороны, тот ее остаток, который еще сохранился в задачах теории познания, вошел в эмпирическую психологию. Философию заменили теперь два ее суррогата: история философии и психология. А психология становилась тем уже и одностороннее, чем больше в ней перевешивал экспериментально-психологический момент, притязая на то, чтобы быть всем. В Германии одно время доказательство пригодности занять философскую кафедру стали усматривать едва ли не в том, что данное лицо умеет методически постукивать по электрическим кнопкам и способно цифрами в длинных, стройно расположенных в виде таблиц опытных рядах доказать, что некоторым людям кое-что приходит в голову медленнее, чем другим.

По мнению В. Виндельбанда, это была неутешительная страница в истории немецкой философии. Эмпирической психологии, заменившей философию, можно при известных обстоятельствах и в известных инстанциях поставить в заслугу то, что соответственно своей методическом и предметной структуре она держалась в осторожном отдалении от великих проблем жизни, от политических, религиозных и социальных вопросов и еще меньше касалась их, чем историческое воспроизведение философских учений прошлого. Но именно поэтому такая философия, за которую выдавала себя психология, была совершенно не способна удовлетворять настоятельным требованиям времени, пребывавшего в борьбе с самим собой и со своими великими задачами, и равнодушие этого времени к философии, которая не могла дать ему ничего лучшего, чем психологизм, вполне понятно.

«Несмотря на все это, и такое временное господство психологизма должно быть в более общей связи оценено как нечто симптоматичное. Психологизм не только принадлежит к знамениям времени, отличающегося возвратом к трезвому чувству действительности и рассудочному, лишенному размаха мышлению, и не только входит как отличительная черта общей технической естественно-научной тенденции в современную жизнь, он, кроме того, как и все это направление второй половины XIX века, имел и свое специфическое значение, и свою неоспоримую ценность. Если мы обобщим все это, что соединилось в нем — равнодушие к метафизическим умствованиям, интерес ко всему фактическому и практическому, пристрастие к эм- пирическо-психологическому изучению человека в пределах естественно-научного способа мышления вообще, — то теперь перед нами все черты эпохи Просвещения»1.

По мнению В. Виндельбанда, в этом психологизме вновь поднялся на поверхность широкий поток просветительских принципов, и хотя он был теперь отнюдь не оригинален и не мог в собственном смысле создать новое, тем не менее целительно и важно в материализме и этих следах его воздействия было содержавшееся в них разумное отрезвление, противополагавшееся ряду романтических бредней, которым дало повод господство идеализма в общественной жизни, политических и религиозных вопросах.

Насколько справедливо и победоносно, необходимо и неизбежно было некогда преодоление односторонности эпохи Просвещения в пору романтических отзвуков классического времени без понимания непреходящей ценности ее великих свершений? В. Виндельбанд считал, что западный мир находится в полосе новой борьбы за завоевания эпохи Просвещения, за ясность и свободу духовной жизни, — быть может, в еще более тяжелой борьбе, чем та, в которой одержало победу Просвещение. И если в такой борьбе за высшие блага желанно всякое союзничество, то с этой точки зрения и психологизм, быть может, исходя скорее из его отрицательных, чем положительных деяний, должен быть оценен по его влиянию на общее сознание как нечто оправданное и отрадное1.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >