Гласный суд и нравственное воспитание российских подданных

Великая судебная реформа и сопровождавшие ее преобразования в других сферах жизни русского общества породили условия, в которых гласный суд стал центром правового и нравственного воспитания россиян. В зал суда хотели попасть буквально все: и высшие сановники, и корифеи литературы, и неграмотные зеваки, которые не меньше, чем юристы, считали «залу суда местом для плодотворного наблюдения и изучения причин преступления»[1]. Преобладала же (в громадной степени) учащаяся молодежь. Студенты, чтобы попасть на разбор дела, иногда дежурили напролет всю ночь во дворе судебного здания.

Газеты, содержащие отчеты о процессах, были нарасхват. Самые незначительные речи приводились целиком, а иные из них обходили и мировую прессу[2]. Повсюду между обвинением и защитой происходили публичные состязания в благородстве поступков, в правильном понимании закона и жизни, в остроумии, в блеске фраз и в постижении тончайших изгибов человеческой души. По меткому выражению одного из современников, в судебных речах того времени «встречалось более правового просвещения и воспитания соотечественников, нежели во всей правительственной пропаганде»[3].

В подтверждение этого можно также привести фразу из Дневника Ф.М. Достоевского, сказанную им более чем через 10 лет после Судебной реформы:

Трибуна наших новых правых судов решительная, нравственная

школа нашего общества и народа, решительный университет...[4]

Благодаря состязательному уголовному процессу с участием присяжных заседателей в среде прокуроров, адвокатов и судей начало формироваться новое поколение юристов с прогрессивным правовым мышлением, высокой нравственной и профессиональной культурой, чуждое казенно-бюрократическому отношению к правам человека, чиновничьему менталитету, коррупции, жестокости, формализму, судебным ошибкам в виде незаконного и необоснованного привлечения к уголовной ответственности неповинных людей.

П.А. Александров

В коридоре пореформенного суда во время перерыва

Видный русский юрист А.А. Александров (1836— 1893), выступавший защитником по делу Веры Засулич, говорил:

Я проникнут традициями того времени, когда всякая непорядочность в прениях удалялась, а чистоплотность и порядочность прений считалась одним из лучших украшений суда[5].

Свобода, внезапно обрушившаяся на российскую общественность, выдвинула на передний план человеческие личности, оставляя в тени публичные учреждения. Не суд, а судебный деятель, не прокуратура, а прокурор, не адвокатура, а адвокат стали главными явлениями обновленной юридической жизни русского общества. Их имена, а не названия учреждений стали символом этого обновления.

С.А. Андреевский, П.А. Александров, К.К. Арсеньев, В.И. Жуковский, Н.П. Карабчевский, Ф.Н. Плевако, В.Д. Спасович, Д.В. Стасов,

В.И. Танеев, К.А. Урусов и другие выдающиеся судебные ораторы первыми оценили возможности судопроизводства как общественной трибуны. Для них правосудие стало средством, воспитывающим гражданские устремления и правосознание. Они стремились пробудить творческую энергию судебной аудитории, вовлечь ее в процесс живого соразмышления, вызвать потребность в критическом анализе воспринимаемого, научить самостоятельному поиску правовой истины. Успешно применяя в своих выступлениях методы, пробуждающие познавательную активность, они заставляли аудиторию творчески мыслить и самостоятельно искать ответы на поставленные вопросы. Характерный пример приводит попечитель Казанского учебного округа П.Д. Шестаков. В 1878 г. 16-летний сын крупного саратовского помещика «прислал к отцу из Петербурга письмо такого содержания:

«Батюшка! <...> Был я на <...> процессе, слушал там речи адвокатов. О, какой новый свет они излили на меня, как много я узнал! Да, батюшка, я узнал так много, что с удовольствием сел бы на скамью подсудимых, с наслаждением принял бы участие в их деле»[6].

Трудно найти эпоху русской жизни, в которой устная речь благодаря гласному суду играла бы такую воспитывающую роль.

Ф.Н. Плевако

За прокурором стоит закон, а за адвокатом — человек со своей судьбой, со своими чаяниями, и этот человек взбирается на адвоката, ищет у него защиты, и очень страшно поскользнуться с такой ношей.

Как вспоминали слушатели выдающихся судебных ораторов XIX в., долго еще после каждого их выступления обсуждались высказанные ими мысли. Помогали этому и так называемые «формулы», которые предлагались аудитории. Обычно основная идея речи на суде концентрировалась в виде яркого образного выражения. Одной фразой замечательные судебные ораторы могли охарактеризовать описываемое преступное событие, а иногда и целую человеческую судьбу.

Так, раскрывая личностные особенности подзащитной, Ф.Н. Пле- вако блестяще привлекал необходимые данные о роли наследственности и семейного воспитания в развитии человека.

В период запоя, в чаду вина и вызванной им сладострастной плотской похоти, была дана ей жизнь. Ее носила мать, постоянно волнуемая сценами домашнего буйства, страхом за своего груборазгульного мужа. Вместо колыбельных песен до ее младенческого слуха долетали лишь крики ужаса и брани да сцены кутежей и попоек[7].

Образ, найденный судебным оратором, надолго оставаясь в памяти слушателей, вызывал по цепи ассоциаций весь ряд логических построений.

Разве можно было не запомнить, например, особенности поведения людей в толпе, после того как Плевако в деле о массовых беспорядках на Коншинской мануфактуре сравнил толпу со стихией, ничего не имеющей общего с отдельными лицами, в нее вошедшими:

Толпа — здание, лица — кирпичи. Из одних и тех же кирпичей создается и храм Богу и тюрьма — жилище отверженных... Толпа — само чудовище. Она не говорит и не плачет, а галдит и мычит. Она страшна, даже когда одушевлена добром. Она задавит не останавливаясь, идет ли разрушать, или спешит встретить святыню народного почитания. Так живое страшилище, спасая, внушит страх, когда оно, по-своему нежничая, звуками и движениями сзывает к себе своих детенышей. Быть в толпе — еще не значит быть носителем ее инстинктов... Совершено деяние, беззаконное и нетерпимое, — преступником была толпа. А судят не толпу, а несколько десятков лиц, замеченных в толпе... Подумайте над этим явлением[8].

Гласный суд предоставил возможность более широко и наглядно изучать нравы людей, проводить (конечно, наряду с юридическим) нравственно-психологический анализ дела — обстоятельств, улик, самой личности обвиняемого. Так, отмечая такую особенность в деятельности преимущественно русской адвокатуры, С.А. Андреевский сравнивал ее с французской.

...Психология французских адвокатов не идет далее одной стереотипной фразы, повторяемой решительно в каждом деле: «Посмотрите на подсудимого: разве он похож на вора, убийцу, поджигателя и т.д.?» Но ссылка на внешность подсудимого, как на лучший довод в его пользу, равносильна сознанию, что его внутренний мир совершенно недоступен для защитника[9].

С ликвидацией системы формальных доказательств, провозглашением свободной оценки доказательств судом встал вопрос об особенностях восприятия доказательств судьями, особенно присяжными заседателями. Появилась возможность психологического воздействия на присяжных заседателей со стороны адвокатов и прокуроров. Более внимательного изучения требовала личность преступника, так как создались условия для глубокого анализа в судебных речах ее мотивов, побудительных причин, морального облика.

Значительная часть речей адвокатов той поры была посвящена вопросам психологии, этики и содержала множество тонких и обнаруживающих обширную эрудицию замечаний и характеристик из этой области. Так, В.Д. Спасович с особым вниманием исследовал чувствительный, мыслительный и волевой процессы в человеке:

Идея безжизненна в своем холодном состоянии, ей нужно согреться

чувством, чтобы перейти в живое дело.

Сделанные им (в особенности в деле Островлевой) анализы душевных недугов как болезней мышления и разбор их отличия от болезней чувств и воли дали ему заслуженное право быть избранным в 1885 г. в члены Психиатрического общества при Императорской военно-медицинской академии. Свобода воли, обусловливающая собою вменяемость, по мнению В.Д. Спасовича, выражается в действии трех главных мотивов человеческих деяний — страсти, ума (расчета) и нравственного чувства (совести) — и наказание назначается за то, что один из двух первых мотивов оказался сильнее третьего, за то, что страсть одолела ум или ум наложил молчание на протестующую совесть...

  • [1] Кони Л.Ф. Отцы и дети Судебной реформы...С. 328.
  • [2] Троицкий НА. Указ. соч. С. 9.
  • [3] Серов Д.Т. Книга чести. М., 2000. С. 123.
  • [4] Достоевский Ф.М. Дневник писателя за 1876 год. Май—октябрь. Подготовленные материалы // Поли. собр. соч. Т. 23. Л., 1981. С. 165.
  • [5] Троицкий Н.А. Указ. соч. С. 12.
  • [6] Русская старина. 1897. № 1. С. 114.
  • [7] Цит. по: Громов И.Л. Златоусты судебного слова. М., 1999. С. 111.
  • [8] Там же. С. 134.
  • [9] Андреевский С.А. Драмы жизни. Пг., 1916. С. 25.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >