ИДЕЙНО-КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ И СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ОСНОВАНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ И ПОЛИТИКОПРАВОВОГО ПОРЯДКА

«Идея репрезентации основана на том, что народ, существующий в качестве политического единства, обладает высшим и возвышенным, более интенсивным видом бытия в отличие от естественного сосуществования какой-либо совместно проживающей группы людей» [1], — отмечал в свое время К. Шмит. В этой фразе немецкий юрист и политолог достаточно ясно ухватил суть, основную идею государствовед- ческих теорий прошлого. Упрощенно эта идея обосновывала то, что государство есть «определенный статус народа», который связан с его политико-правовым единством и целостностью. Причем единство и целостность трактовались в ту пору не так примитивно, как сейчас. Их содержание не исчерпывалось инструментально-политическими, институционально-правовыми и процедурными методами, способами и режимами поддержания целостности общественно-политических процессов.

Целостность рассматривалась как качественное состояние жизни народа в его пространственно-временном (т.е. целостность эволюции политического и социокультурного бытия народа, несмотря на различные катаклизмы, «сбои», радикальные трансформации, случающиеся в ходе развития), духовно-нравственном (цельная система национальных верований, идей, символов, образов, установок, стереотипов и проч.), географо-климатическом (пространственная, экологическая и климатическая специфика развертывания общественных процессов и социально-властного взаимодействия, во многом определяющих властно-правовые формы организации и режимы взаимодействия между частями, элементами) единстве.

Конечно, это качественное состояние не сводилось исключительно к вышеназванным характеристикам, а выражало в целостной идее государственности различные нюансы и специфику единства различных сфер и форм народного бытия. При этом задачей государственной власти (в организации ее отдельных органов и институтов — например, в конституционно-правовой статике, а также в приоритетах, формах и режимах реализации государственной политики — динамический, политический срез) была репрезентация этой политикоправовой целостности народа в его единстве прошлого, настоящего и будущего, а не «народа в его естественном наличии» с доминирующими классовыми, обывательскими, сиюминутными интересами . Представляется, что именно в этом плане идея государства у К.Шмита [2]

содержательно развивается идеей репрезентации: «Репрезентация, — подчеркивал исследователь, — является не нормативным процессом, а чем-то экзистенциональным. Репрезентировать означает сделать видимым и настоящим некое невидимое бытие посредством публично присутствующего бытия» .

В этом плане идея функционирования государственной власти связывалась с обеспечением целостной политико-правовой жизни общества. Причем именно благодаря существованию этой идеи различные этапы государственно-правовой эволюции и конкретно-историческое состояние политико-правовой организации общества могут быть осмыслены в их органической связи, где итогом взаимодействия и взаимовлияния различных этапов и поворотов развития формируются интегральные характеристики целого. Отсюда идея государственной власти, обусловливающая в те или иные периоды политико-правовую мыследеятельность общества, ее возможности и границы, представляет собой целостный образ тенденций и векторов государственноправовой трансформации, несмотря на кажущуюся порой радикальность, несогласованность, противоречивость последних.

Поэтому рассмотрение политической жизни общества, какого- либо отдельного этапа ее становления, без учета целостности и исторического единства ее развития (каким бы идеалистически это ни представлялось) ведет к дестабилизации политико-правовой организации, к размыванию духовно-нравственных, культурных, социально- экономических, политико-правовых скреп общественной целостности. Ведь, как справедливо отмечает К.Шмит, «для правоведческого различия юридических видов мышления гораздо большее и глубокое значение имеет то, что различие проявляется в предполагаемых и основополагающих представлениях о неком целостном порядке, в представлениях о том, что может рассматриваться в качестве нормальной ситуации, кто является нормальным человеком и каковыми являются рассматриваемые в правовой жизни и правовой мысли в качестве типичных конкретные фигуры жизни... Без постоянных, неизбежных и необходимых конкретных предположений не существует ни юридической теории, ни юридической практики»[3] [4].

Причем, по мысли немецкого исследователя, эти предположения формируются в процессе конкретно-исторического развития, кристаллизуются в качестве интегративных, экзистенциональных характеристик политико-правового бытия народа. При этом целостный порядок должен анализироваться не с чисто нормативистских позиций, а с учетом социально-политических и метаюридических аспектов, поскольку нормативизм эффективен лишь в стабильном режиме функционирования порядка. В случаях нестабильности, нештатных режимов нормативизм не может обеспечить целостность порядка, сохранение политико-правового единства, и на первый план выходят метаю- ридические факторы.

Сходные теоретико-методологические позиции развивались и в отечественном государствоведении. Например, известный теоретик государства проф. М.В. Шахматов писал: «Но сколько ни было темного в истории — наряду с этим всегда существовал высокий идеал, который давал власти силу и достоинство в глазах народа и сопрягался с исторической действительностью в поворотные, узловые моменты русской истории» [5]. Шахматов аргументирует, что любая государственно-правовая организация основывается на своем специфическом идеале, который не исчезает даже в период резких трансформаций, а постепенно видоизменяется, содержательно конкретизируется, концептуально варьируется, но сохраняется и проявляется в «форме особой идейно-государственной доктрины».

С этих позиций реализация функций государственной власти не только выражает социальную либо классовую его сущность. В особой политической деятельности государства репрезентуется идейногосударственная доктрина, в целом легитимирующая конкретноисторическое функционирование данного института. В репрезентации политического единства и государственно-правовой целостности выражено нечто большее, выходящее за рамки любого поручения и любой государственной функции. Отсюда положение о том, что «разделение властей является верным лишь в той мере, в какой в словах “господствовать” или “править” содержится момент репрезентирования, а именно отображения политического единства» .

В этом плане содержательно конкретизируется одна из ключевых характеристик государственной власти — легитимность, которая является качественным индикатором политико-правовых и социальнодуховных закономерностей производства (воспроизводства) целостного порядка в ходе эволюции конкретной общественной системы. Категория «легитимность» ориентирует на анализ определенного качественного состояния функционирования властно-правового пространства, при котором (состоянии) специфические отношения и взаимодействия в единой системе личность — общество — государство, политическая деятельность институтов власти, связанная с реализацией функций и репрезентацией государственной целостности и общественного единства, «встраиваются», вписываются в доминирующую идейно-государственную доктрину и тип политико-правовой мыследеятельности .

Обратим внимание на то, что любая революция, радикальная ломка общественной жизнедеятельности направлена, главным образом, не на смену властвующей элиты, государственного строя, режима, правовой системы и т.п., все это вторично, а на изменение политикоправового образа жизни и мышления. Без изменения последнего ни одна цель революционных практик не будет достигнута, да и называться тогда эти практики будут иначе. Значимые революционные действия направлены, прежде всего, не на слом политических институтов, структур, отдельных органов, а на государственно-правовой образ жизни, его единство и целостность. Основной целью революции является «не отмена прежнего государственного строя, а радикальная трансформация мышления людей» . В этом плане революция представляет собой, как справедливо отмечает Б. Капустин, особый вид историко-политической практики, с атрибутами «случайности», «свободной причинности» (в смысле прекращения или приостановки действий нормативно-институциональных и духовно-культурных факторов, определяющих специфические тенденции развития государства, права, общества, нарушения причинно-следственных детерминаций в социальном, политическом и ином взаимодействии), направленной на появление новых форм политической и социальной идентичности, субъективности коллективных акторов, институционально-властной конфигурации и т.д.

В современных исследованиях с целью отражения сложности, многогранности и комплексности феномена государственной власти в общественной жизнедеятельности, как правило, используются такие категории, как «государственность» и «государство». Понятие «государственность» используется именно с той целью, чтобы выявить качественные характеристики (идеационные, идеократические, политические, правовые, духовно-культурные, социально-экономические и проч.), которые влияют на становление государственной власти определенного типа, вида и формы, а также влияние последних не столько на трансформацию государственных институтов, сколько на институциональную традицию государственного властвования, воспроизводство специфического политического образа жизни.

Другими словами, категория «государственность», отражает качественные характеристики конкретного исторического этапа развития общества, позволяет проникнуть в политическую целостность генезиса функционирования государственной власти в том или ином национальном государстве3. Последние же фиксируют как случайное, так и [6] [7] [8]

типичное, повторяющееся в сфере государственно-правовой жизни общества, т.е. отражают принципы и метаморфозы осуществления государственной власти, специфику политико-правового взаимодействия ее первичных и вторичных субъектов. Так, например, Л.А. Морозова отмечает, что «государственность — это свойство, качество, состояние общества на конкретном историческом этапе, качественная характеристика его элементов и институтов, составляющая основное содержание и определенную черту общества»1. Справедливы в этом плане и суждения А.Ю. Мордовцева и В.В. Попова о том, что государственность представляет собой многоаспектное и многоплановое целостное публично-правовое образование, «обладающее национально-духовной природой, национально-культурной ориентированностью, так как на институциональном и функциональном уровнях отражает накопленные конкретным народом духовные и иные социальные ценности, укорененные в ментальном универсуме последнего». Поэтому, отмечают исследователи, любая государственность обладает типологическими особенностями, соответствующими целостности этнокультурного универсума, «что в свою очередь требует обоснованной концепции отечественного государственно-правового развития, учитывающей национальное своеобразие и интересы большинства населения»[9].

Конечно, ряд исследователей настаивают на схоластическом характере подобного разведения и содержательной концептуализации каждого из понятий, обосновывая равнозначность, тождественность использования государства и государственности. Более того, некоторые авторы утверждают, что как таковой особой формы идейногосударственной доктрины, национальной (народной) государственности вообще не существует, ибо государство в лице его органов прикрывает этими абстрактными концептами институциональноиерархическую структуру господства, «механизм» конструирования и навязывания определенного стиля (государственного) мышления. Поэтому, по их мнению, следует как можно быстрее отказаться от этих терминов-масок, которые за правовой терминологией скрывают свое подлинное лицо — волю к господству.

Благодаря постмодернистской направленности гуманитарного мышления в государствоведении не только утвердился дискурс меж- [10] [11] [12]

6

дисциплинарной аргументации собственных положений, принципов, идей (что, несомненно, ведет к развитию любой системы знания), но и закрепилась «установка» о фрагментарности государственноправового бытия, несводимости его к какой-либо целостности. Исследователь ныне работает с «расколотой» политической и социальноправовой мозаикой, которая вообще не поддается реконструкции. Более того, любая теория или концепция, претендующая на целостное описание политико-правового бытия общества, подвергается «анафеме», маркируется в качестве амбициозного исследовательского проекта, лишенного научной верификации и перспектив институционализации.

Иными словами, идея государственности как целого, как особого политического состояния народа (или политической метанаррации) в современную эпоху переживает закат. Постулируется, что ни одна из форм политического бытия не имеет приоритета, не обладает пара- дигмальным «присутствием» стабильности. Консервативный дискурс легитимности целостного государственного бытия сменяется плю- ральностью политических форм организации и взаимодействия, типов мышления, стилей жизни и т.п. В то же время, каждое политическое единство должно «каким-то образом интегрироваться, поскольку оно существует не по природе, а основано на человеческом решении» . Поэтому неслучайно в современной государствоведческой науке развиваются концепции рискогенности, нестабильности и переходности , поскольку само политическое единство народа характеризуется «плавающими рамками и принципами», постоянно находится в поиске точек временной интеграции. Универсальными формами и процедурами таковой политической интеграции выступают демократические формы и методы постоянного воссоздания политического единства: «здесь государство постоянно интегрирует себя через общественное мнение, выборы, парламентские дебаты и голосование»3.

Обращаясь к проблематике политического порядка в контексте исследования государственной власти, отметим, что какую бы точку мы ни взяли на исторической оси координат, везде власть разворачивается во всем многообразии ее вариаций, существует в том или ином со [13] [14] [15]

циальном контексте, тем не менее она всегда имеет некоторую основу, инвариантность, которая заключается в том, что власть всегда оформляется через порядок, организующий хаос социально- политической жизни, устанавливает соразмерности для борющихся сил[16]. Поэтому одной из главных функций власти всегда будет упорядочение социальных отношений, а представления о власти буду совпадать с моральным и духовным видением порядка, затрагивающим глубинные архетипы ментального сознания.

Как отмечал Л.А. Тихомиров, «факт власти является совершенно неизбежно как прямое следствие психической природы человека. Цели, которые при этом ставит себе властвующий, могут быть самыми разнообразными. Но как только проявление власти получает общественный характер, ее главной целью становится создание и поддержание «порядка». За некоторым достижением этой задачи — та же власть получает задачу придать порядку нравственный характер, сделать его орудием осуществления “правды”». Термин «правда» в русскоязычной традиции артикулирует собственно божественное начало, совмещающее в себе понятия порядка, социальной справедливости, идеала истины (как определенного образа действительности), законности — словом, все, что расчерчивает и упорядочивает общественное бытие, задает особый «ритм» его существования. Неудивительно, что в русском народном сознании царская власть представлялась чуть ли не извечной, уходящей своими корнями в глубокую древность; она освящалась Божьей волей, в соответствии с которой Царь организо2

вывал и упорядочивал (царствовал-властвовал) социальное пространство, выступая для всех своих подданных (которые перед ним равны, как перед Богом) мерилом Правды и Справедливости .

Таким образом, можно заключить, что порядок, выражающий определенную справедливость, есть образец, идеал, архетип, который очень редко подвергается подвижкам, несоблюдение его пагубно для всех. Власть же — это способ его (порядка) реализации, оживления в неустойчивой социально-политической практике. Истоки подобных мифологизированных представлений о природе власти базируются, как видно, на архаических структурах сознания, которое закрепляло в каждом конкретном социуме свою интеллектуально-символическую традицию (т.е. когда властное мышление закреплялось преимущественно в символических формах, создавая и трансформируя не столько аргументированные идеи, сколько образы социального порядка и самой специфики власти)'.

При всем богатстве и разнообразии мифов (созданных и «проживаемых» той или иной общностью) можно выделить и общий для всех них стержень: властвующее начало воспринимается как механизм регуляции и общения между сакральным и мирским мирами, а также как инструмент упорядочения жизни и общности людей. Причем власть в мифе воспринималась в двух плоскостях, которые, в свою очередь, отражают динамику и противоречивость ее развития.

Во-первых, она рассматривается как статическая упорядочивающая, сохраняющая и, соответственно, подавляющая сила. Так, всякое переступание установленных пределов' воспринимается как наруше- [17] [18] [19]

ние закрепленного порядка и ритма сосуществования (не только человека с человеком, но и человека с природным и сакральным мирами), внесение в социальную жизнь хаоса, который угрожает не только социальной жизни общности, но и в целом космическому порядку. И поэтому властвующее начало должно было бороться с этим социальным злом, ибо самым страшным злом считалось все то, что грозит несчастием и гибелью общности . Следовательно, чтобы сохранить социальную общность, индивиды вынуждены вступать во властные отношения, помещать себя в некоторые границы/пределы2, жестко следовать «правилам игры» и, скажем больше, должны мыслить определенным образом, где особенность/правильность мышления есть способ приспособиться к установленному порядку, быть социально позитивным членом социальных отношений. Нарушение последнего чревато для каждого из вступивших во властные отношения утратой возможности самоидентификации и социальной смертью вообще.

Во-вторых, власть понималась как высвобождающая, преобразовывающая сила, т.е. власть здесь связана с произволом (самовластие), с выбором и волеустановлением. В этом смысле власть, в данном контексте, наделяется динамическим характером3. Это своего рода трансгрессия (феномен перетекания за предел, который мыслится в качестве непереходимого в силу своей табуированности в той или иной культурной традиции), связанная с переходом за границы сложившихся представлений и рамок социальной упорядоченности и ведущая к синергии новых, модифицированных опор общности4. Таким образом, власть в данном контексте позволяет совершить «обряд пе- [20] [21]

рехода» от одной ритуально закрепленной иерархии ценностей к некоторой другой конфигурации социальных практик, устанавливающей затем иную систему ценностей (адекватную каким-либо важным в определенный момент социальным, природным факторам). Заметим, что вначале это была лишь божественная прерогатива (которая реализовывалась, например, через знамения, природные катаклизмы и т.п.), затем правом на «социальную трансформацию» наделяются и ее представители/посредники в мире людей, которые царствовали, проводили божественную волю на земле. Следует отметить, что Божьим «посредникам» переходит право только на «социальную трансформацию», они становятся не только символами космического порядка, но также и инструментами изменения человеческого бытия, его упорядоченности.

Два вышеозначенных подхода к основам власти, как видно, базируются на принципе силы (потенциальной и действенной). Однако понимание власти как силы или как отношения разновекторных сил или волевых устремлений хотя и имеет свою научную ценность, тем не менее еще не отражает в явном виде ее социальный характер, ее организующую и упорядочивающую функцию, скорее такое понимание лишь онтологизирует последнюю. Более того, властные отношения, которые мыслятся исключительно как отношения социальных сил и ресурсов (политических, экономических, символических и т.п.), это реальность, лишенная какого-либо внутреннего единства, своего рода Гоббсова «война всех против всех». «Всякие попытки помыслить мир, где существуют исключительно силы, — отмечает П. Сапронов, — внутренне единым, не имеющим смысловую сердцевину или субстанциональное тождество, непоследовательны и недовешены»[9].

Таким образом, обращение исследователей к категории «порядок» неслучайно, ибо последний отражает интеллектуальные поиски социальных и мировоззренческих опор целостности общества, интегративных ценностей и норм, позволяющих гармонизировать общественные отношения для преодоления хаоса, выхода из кризиса, обретения стабильности и прогностичности общественных отношений. «Порядок есть первая, — отмечает по этому поводу Л.А. Тихомиров, — наиболее насущная потребность рождающегося общества. Вообще для всякого процесса, какой бы то ни было категории явлений необходим порядок, т. е. известная стройность и определенность совершения этого процесса. При нарушении этого условия данный процесс разрушается и заменяется хаотическим смешением своих элементов». Как правило, с этим понятием связывают упорядоченность социально-политической жизни, закономерности социального развития, [23]

урегулированность важнейших сфер человеческого общежития за счет социально-культурных, политических и правовых средств. П. Бергер и Т. Лукман отмечают, что «человеческое существование помещено в контекст порядка, управления, стабильности», а хаос, трансгрессия, бифуркация — это лишь качественное изменение самого порядка . Иными словами, порядок «существует лишь как продукт человеческой деятельности», он становится основой этой деятельности, поэтому-то порядок постоянно воспроизводится, изменяется в ходе социальной жизнедеятельности. Современная социальная, политическая и правовая жизнь, как справедливо замечают многие исследователи, невозможна без порядка, без определенной картины бытия и упорядоченных на ее основе социальных отношений.

В древние времена порядок ассоциировался со справедливостью, с космическим (божественным) устройством и являлся, по сути своей, неизмененным (абсолютным и универсальным) образцом, идеалом для политического и правового порядка земной организации. Здесь «всякое нововведение только искажает его. При этом образец (космический, божественный порядок — Прим, автора) остается в прошлом, отклонение от которого пагубно... справедливость (архаическое dike) ассоциируется с порядком и неизменностью, приобретая с самого начала консервативную политическую окраску» . Политическое устройство и закон должны совместно воплотить и поддерживать исконный порядок. Так, например, у Платона государство будет справедливым, если оно выражает порядок, который заключается в стабильном государстве — «сильно и едино» — ив повиновении закону, предполагающем подчинение велению разума, вечному и нерушимому порядку. Подобные взгляды свойственны и ранним воззрениям отечественных мыслителей, которые считали, что власть и закон сочленяются в достижении некоторой задачи — осуществить по божественному образцу земной порядок, придать последнему нравственный характер, сделать его орудием осуществления Правды и достижения Благодати.

Категория «социальный порядок» широко вошла в научный оборот благодаря работам М. Вебера. Под последним он понимал институциональный каркас, свойственный конкретному социуму, базирующийся на некоторых аксиологических характеристиках, которые обеспечивают социальную стабильность и интеграцию социума . По мнению немецкого ученого, человеческому общежитию свойственно стремление к определенному социальному равновесию и стабильности отношений. Социальная динамика, в его интерпретации, это процесс движения от хаоса или «аксиологической пустоты» к социально- [24] [25] [26]

му порядку, к смысловой наполненности социальных отношений. Институционализация же социального порядка предполагает, с точки зрения М. Вебера: во-первых, массовое, позитивное одобрение «предлагаемой модели», которое возможно, если она соответствует как историческому, традиционному опыту народа, так и интересам и ожиданиям большинства людей; во-вторых, фиксацию наиболее важных институтов, поддерживающих данную модель порядка в нормативных актах и иных источниках права; и, в-третьих, создание таких государственных учреждений, деятельность которых вела бы к соблюдению и поддержанию социального порядка. По мнению все того же М. Вебера, первостепенное значение в социальном устройстве общества имеют аксиологические факторы, влияющие на упорядоченность социальных отношений и специфику их властной регуляции, а экономический, политический и правовой порядок уже выражение, воплощение последнего в различных сферах жизнедеятельности людей

Данные теоретические выкладки повлияли на развитие современных представлений о природе «порядка». Так, например, Р. Парк отмечает, что порядок — это определенная культурная модель организации социума, обеспечивающая стабилизацию общественных отношений и продолжение коллективной жизни в условиях социальной конкуренции и конфликта[27] [28]. С.Фролов рассматривает порядок как действующую социальную систему со своими особенностями и параметрами функционирования, включающую в себя индивидов, взаимосвязи между ними, привычки, обычаи, действующие незаметно, однако способствующие успешному функционированию этой системы[29]. С точки зрения Дж. Роулса, любой порядок базируется на общих для определенного социума принципов справедливости, обеспечивающих организацию социума[30]. Ч. Миллс, в свою очередь, анализирует проблему порядка как проблему интеграции самого социума, причем последний устанавливается, по его мнению, по различным уровням: есть первичный социальный порядок, который обусловливает структурирование вокруг него вторичных порядков. В каждом социуме примат одного порядка над другим индивидуален и зависит от ценностных оснований, на которых выстраиваются общественные отношения.

Например, для Германии, отмечает Ч. Миллс, политический порядок первичен, он обеспечивает социальный; в свою очередь, для Америки первичным порядком является экономический, обусловливающий и социальный, и политический порядок . По мнению 3. Баумана, за каждым порядком стоят определенные ценности, которые интегрируют разрозненные общественные элементы, обусловливают их взаимоотношение и совместное существование[31] [32]. Данную точку зрения отстаивает и М. Комаров, отмечая, что «обеспечение и поддержание социального порядка или, иными словами, социальной интеграции общества является одной из сторон функционирования культуры, которая посредством общеразделяемых ценностей и символов объединяет людей в социальное целое»[33].

Ряд авторов рассматривают порядок как сложившуюся систему властных отношений, инициирующую определенную структуру институций, социальных диспозиций, способов и характеров взаимодействия между ними и т.п. Эта система институций обеспечивает материальный (распределение материальных благ, ценностей, ресурсов) и символический (распределение социально-культурного капита- ла/ресурсов) порядок, который поддерживается, с одной стороны, официальными институтами — институционально-нормативная гарантированность социальных статусов, а с другой — системой социально-политических практик — символическая матрица практической деятельности, подчиненная определенным правилам, и идеологической системой — «готовность и склонность социального агента реагировать, говорить, ощущать и думать определенным образом» [34].

Так, например, Р. Конелл и С. Ашвин исследуют порядок как исторически заданный образец (паттерн) властных отношений, которому присуще конкретная институциональная структура и заданная последним конфигурация практик[35]. С точки зрения П. Бердьё, социальный порядок основан на «порождающемся принципе», в соответствии с которым объективно классифицируется практика в представлении агентов. М. Фуко рассматривает порядок как историческую совокупность политических, экономических, юридических, общественных и институциональных событий, сложных процессов и отношений, свойственных определенной фазе развития общества. Он отражает определенный тип политических учреждений и юридических установлений, формы знания, проекты рационализации (или сакрализации) познания и практики, а также технологическое и техническое измерение общества

Заслуживающим внимания, с точки зрения настоящего исследования, видится разделение существующего в обществе порядка, вышеупомянутыми авторами на два уровня. Так, М. Фуко рассматривает порядок как «публичный» — официально декларируемый и институционально признанный, идеи и содержание которого культивируются в жизнедеятельности социальных субъектов, и «скрытый», отражающий реальное состояние дел и расстановку социальных сил, стратегии и неофициальные практики, отношения социальных субъектов[36] [37] [38]. Р. Конелл и С. Ашвин, в свою очередь, представляют порядок, с одной стороны, как установленную государством систему властных отношений, а с другой — как определенную совокупность (серикУ) практических действий субъектов и связанных с ними представлений[37].

Как видим, порядок в современной литературе представляется как определенная организация общественных отношений и институций, основанная на различных системных, ценностных, традиционных и культурных факторах. Этот термин выражает идею организации общественной жизни, упорядоченности социальных действий или представлений [40]. Отражает мысль о неслучайности существующей общественной организации, социального поведения субъектов; о предсказуемости и закономерности развития общества; об устойчивости и исторической эволюции различных форм человеческого бытия. Причем порядок — «это не жесткая конструктивность некоего омертвевшего костяка, а гибкая структурированность живого социального организма, открытого для позитивных трансформаций, имеющего высокий коэффициент сопротивляемости различным энтропийным воздействиям внешнего и внутреннего характера» [41]. Наиболее полным и уместным для данного исследования нам видится определение порядка, которое дал С. Ожегов, рассматривающий последний в различных смысловых перспективах: в институциональном — «правильное, налаженное состояние, расположение», в регулятивном — «правила, по которым совершается что-либо», в функциональном — «последовательный ход каких-либо событий», в традициональном, идейном плане — в соответствии с тем, «как было, как принято, как полагается»[42].

При этом общие представления о понятии «порядок» преломляются и видоизменяются в тех или иных гуманитарных науках вследствие погружения данного термина в контекст рассматриваемых социальных феноменов. Отсюда вытекают различные модификации социального порядка: экономический, политический, правовой и др. Например, политический порядок определяется как совокупность «правил, создающих благоприятные условия для эффективного и целесообразного функционирования и развития политической системы общества, состояние урегулированности политических процессов» . Последний отражает организованную систему стабильного взаимодействия субъектов политики по организации политической власти и достижению значимых политических целей и потребностей.

Причем политический порядок рассматривается в современных исследованиях и как порядок ментальный, «несводимый к своим вещественным составляющим и существующий по большей части в виде социальных представлений, заключенных в каждом социальном агенте». Поэтому в рамках политического анализа ученого, кроме институциональной конфигурации, интересуют также формы осмысления, способы конструирования политической реальности, «субъективные схемы восприятия и оценивания когнитивных и развивающихся структур политического пространства» .

В рамках правовой системы знаний речь идет в основном о правовом порядке, который выражает идею законности и упорядоченности общественных отношений, задающих определенное состояние общества . Последний понимается как «система общественных отношений, которая устанавливается в обществе в результате точного и неуклонного осуществления предписаний правовых норм»4. Причем отмечается, что правопорядок — это лишь часть общесоциального порядка, представляющий собой определенное состояние социума, установленное и поддерживаемое правом, в рамках которого отдельные отношения (правоотношения) осуществляются по определенным, установленным государством правилам, отвечающим принципам законности5.

Однако при кажущейся очевидности понятия «порядок» существует многообразие позиций по его осмыслению. В этом контексте можно выделить следующие подходы: [43] [44] [45]

  • - во-первых, этатистский подход, который рассматривает порядок как согласованную нормативно-правовую систему, где правовые нормы логически согласованы и не противоречат друг другу. Порядок представляет собой нормативную систему, выражающую государственную волю и интересы, устанавливающую должный порядок общественных отношений. Весь смысл правового порядка сводится здесь к подчинению индивидуальных интересов и потребностей государственной воли (интересам господствующего класса, нации и т.п.), все действия и представления субъектов выстраиваются согласно известному абстрактному правовому идеалу, установленному государством. Государство становится источником и условием существования порядка как такового;
  • - во-вторых, коммуникативный (социологический) подход, здесь порядок мыслится как совокупность общественных отношений, упорядоченных на основании социально признанных норм, сложившихся в обществе представлений, привычек, стереотипов, навыков и опыта, которые в значительной мере и определяют его. Политический порядок есть, таким образом, выражение «объективного порядка, посредством которого элементы социального целого интегрируются в тотальное социальное явление» . В этом смысле сам политический порядок «можно сравнить с карликом, сидящим на плечах гиганта — общества. Сам по себе карлик бессилен», ибо только общество наполняет политический порядок определенным содержанием, обеспечивая ему силу и эффективность в упорядочении общественных процессов[46];
  • - в-третьих, договорной (естественно-правовой) подход, для которого характерна демаркация «естественного порядка» и «гражданского порядка», первый представляет желаемый (должный) идеал социально-политической реальности, а второй — его воплощение в политически организованном обществе. В рамках этого подхода утверждается, что идеал порядка сформировался до становления самого государства, точнее, этот идеал существует до и независимо от политической жизни общества, а государство, различные политические институты и иные институты гражданского общества лишь его воплощают в конкретно-исторической социально-политической реальности. «Неотчуждаемость и неумолимость естественных прав, с одной стороны, и весьма ограниченная способность людей к автономному самообязы- ванию, с другой, — замечает о сути этого порядка И.А. Ильин, — ведет к организации таких союзов, которые должны устанавливать и ограждать естественный порядок посредством гетерономных правил и поддерживать их соблюдение силою внешнего, общепризнанного, [47]

властвующего авторитета. Единая власть, уполномоченная правом и сама подчиненная праву, получает обязанность формулировать естественное право в виде объективно-значащих, общеобязательных правил внешнего поведения (т.е. в виде положительного права)» ,

  • - в-четвертых, плюралистический подход, рассматривающий порядок как специфическую публичную основу мирного существования фрагментарных социальных реальностей, основанных на плюрализме идей, ценностей и норм. Здесь постулируется многообразие порядков (политико-правовой порядок — метауровень упорядочения иных локальных социальных порядков), свойственных тому или иному институту, организации, иной социальной общности, которые, по своей сути, являются автономными. В определенной сфере жизнедеятельности общества создается собственный порядок на основе свободной конкуренции (в политической сфере — это конкуренция социально- политических программ, в экономической — рыночная конкуренция, в социальной — плюрализм идей, мнений, интересов), однако все они зиждутся на политико-правовых основах;
  • - в-пятых, прагматический подход (рациональный) исходящий из того, что государственная власть является «ядром» политического порядка, без которой последний вообще не мог бы существовать, однако отмечается, что сам порядок зависит от политической культуры общества, влияющая непосредственно на специфику властно-правовых отношений. В этом смысле общество формулирует общие принципы, требования, индикаторы и т.п. порядка, а государственная власть воплощает его и подчиняется ему;
  • - в-шестых, идеократический подход, обосновывающий, что как власть, так и право порождаются «идеократическим элементом», т.е. культурно-нравственным и психологическим состоянием нации, ее верой, духом, идеалами, ценностями и т.п. Другими словами, политический порядок конструируется на основе высших духовных идеалов, которые являются основой реальности, а государственная власть становится инструментом, способом движения к ним.

В рамках нашего исследования мы будем использовать понятие «политико-правовой порядок» как более адекватное. Понятие это вошло в обиход сравнительно недавно, и на сегодняшний день не имеет какого-либо устоявшегося определения. В одном случае, оно рассматривается как тождественное понятию «правовой порядок», где «правовой» указывает на то, что социальный порядок как явление зиждется в том числе и на праве, органично с ним связан; в другом, он синонимичен политическому порядку, представляющему собой определенную (устойчивую) конфигурацию эффективно функционирующих в правовом поле политических институтов, организаций, учреждений. По нашему мнению, первая и вторая точки зрения обедняют смысл [48]

данного понятия, ибо политическая и правовая жизнь общества — это две взаимосвязанные формы человеческого бытия, отражающие единую публично-правовую организацию социума, которая является частью общесоциального порядка. И политическая, и правовая жизнь общества есть условие существования целостного государственно организованного общества; и та, и другая стремятся как к выражению, так и к удовлетворению социальных потребностей и интересов различного характера .

Именно политико-правовой порядок отражает не только взаимосвязь государства и права, но и специфические признаки и принципы властной организации социума, без коей, как известно, невозможно существование ни государства со свойственной политической системой, ни, соответственно, самой правовой системы общества. Справедливо в этом смысле отмечает русский государствовед Н.Н. Алексеев, что «из тех логических признаков, которые вводятся в это понятие современным государствоведением, наиболее важным является, конечно, элемент власти. Поистине, государство немыслимо без власти, как окружность немыслима без центра. С этим моментом власти и следует связать рассмотрение вопроса об отношении права и государства... между правом и властью нет никакой непримиримой противоположности, а, следовательно, нет противоположности и между государством и правом. Правопорядок не противостоит государству, как нечто совершенно чуждое власти... Право относится к государству, как власть к власти. Властность и есть та стихия, которая может соединить государство и право. Когда соединение это происходит, необходимо преобразуются присутствующие в правопорядке властные отношения»[49] [50].

В другой своей работе, посвященной исследованию специфики российского государства, Н.Н. Алексеев отмечает, что вопрос о соотношении политики и права, по крайне мере для отечественной науки, должен решаться посредством рассмотрения национального порядка через властную организацию, которая обусловливает и связывает политическое устройство и правовую организацию социума, политическое и правовое поведение индивидов[51] [52]. И совершенно прав в этом смысле В.Я. Любашиц, когда пишет, что власть выступает в качестве одной из существенных характеристик общественной, правовой и государственной жизни, одним из главных индикаторов всей политикоправовой практики общества . Так, какую бы точку мы ни взяли на исторической оси координат, везде власть разворачивается во всем многообразии ее институтов, существует в том или ином социальном контексте, тем не менее она всегда имеет некоторую основу, инвариантность, которая заключается в том, что власть всегда оформляется через политико-правовой порядок, организующий хаос жизни общества. Поэтому одной из главных функций власти всегда будет упорядочение социальных отношений, а представления о власти будут совпадать с моральным, духовным и правовым видением порядка, затрагивающим глубинные архетипы ментального сознания.

Тем самым правопорядок, есть также государственно-властное явление, иначе он возможен только там, где существует публичная организация общества, иными словами — государственная власть, которая его санкционирует и поддерживает. Без государственной власти («без огосударствления правового властвования» — Н.Н. Алексеев), без ее механизма и институтов правовой прядок будет абстрактной категорией, не имеющей ни формальной определенности, ни действенных (эффективных) способов воплощения и функционирования в социальной действительности.

В этом смысле политико-правовой порядок можно рассматривать как властную организацию социума, отражающую политическое устройство конкретного общества. Кроме того, сама политическая и правовая наука, как отмечает Е.А. Лукашева, остро нуждается сегодня в примирении ряда антагонистических концепций правопонимания и государствопонимания, в разработке интегрального (комплексного) подхода к государству [53]. Причем последний должен включать в себя, с одной стороны, синтез политических и правовых доктрин, с другой — нравственные, социологические, психологические особенности конкретного политического мира. Немалую роль для этих начинаний может и должна сыграть теория государственной власти, раскрывающая реальность государственно-правовой жизни, ее регулятивную и реляционно-институциональную структуру (Л.С. Мамут), особенности властно-правового (государственного) бытия2.

В этом смысле идея политико-правового порядка связана с осмыслением социальной жизни как целого предполагает отношение к государству как к единой публично-правовой «среде» развития и функционирования властных отношений. Таким образом, государственная власть реализует связь различных общественных интересов и потребностей с общим политико-правовым порядком, а также сообразно с ними осуществляет свои функции и направляет развитие политической и правовой системы общества. В этом смысле политикоправовой порядок — это основанная на политических, правовых нормах, идеях, ценностях и идеалах институциональная организация общества, обеспечивающая упорядоченность социальных отношений и отражающая специфику и закономерности развития социальнокультурной системы.

Центральным для современных исследований социокультурной обусловленности государственной власти и властных отношений является реконструкция социокультурных кодов (архетипов, доминант), обусловливающих развитие политической системы и культуры общества, а также уровней этой обусловленности. Однако уровни, содержание и формы социокультурной обусловленности политического процесса являются одной из дискуссионных проблем1.

Сложность и неоднозначность подобных исследований заключается, с одной стороны, в излишней «психологизации» данного исследовательского проекта, что не всегда отвечает задачам политологического анализа; а с другой — в определенной «сдержанности», «осторожности» с коими политолог относится к глубинным социокультурным структурам политической культуры, что обусловлено отсутствием в теории достаточно ясной и авторитетной позиции по исследованию национальных оснований власти, политики, права и других политико-правовых феноменов[54] [55].

Однако очевидно, что формирование политических мотивов поведения, схем, образов и условностей восприятия политико-правовых явлений и процессов современной действительности во многом детерминировано воспоминаниями «о событиях, верованиях, чувствах хранимых веками. Все это составляет всеобщее достояние большинства. Даже если оно не осознается, даже если от него отказываться, оно остается основой, — основой нации... и каким-то невидимым образом влияет на наши мнения и действия»[56].

Такой методологический поворот в исследовании политической культуры и политического процесса основан на системном анализе всех факторов и закономерностей развития конкретной социокультурной среды. При этом главным в данных исследованиях становится анализ поведенческих образцов (культурных моделей) и клише, а также стереотипов мышления, характерных для представителей определенной культуры 1. В этом контексте справедлива позиция Сепира, озвученная на конгрессе Британской ассоциации этнографов, согласно которой культура на социально-психологическом уровне навязывает определенные стили политического мышления и поведения, включая типичные политические ритуалы и символы, даже позы и жесты[57] [58]. Поэтому без понимания процессов социокультурной обусловленности невозможно адекватно проанализировать закономерности и случайности в развитии институциональной властно-правовой системы общества, национального политического процесса, систему практик публично-правового взаимодействия в системе личность — общество — государство, осуществить политическое моделирование современного развития общества, а также адекватно определить функции и задачи правовой политики государства.

Исходя из теоретико-методологических выводов и положений, сделанных в предыдущей части работы, нам видится целесообразным выделить следующую структуру архетипической обусловленности политической культуры общества (рис. 1). Как уже было замечено выше, повторяющийся политический опыт формирует определенные бессознательные (устойчивые, коллективные) факторы и доминанты взаимодействия, которые становятся архетипическими структурами или социокультурными кодами (архетипами) развития политической жизни общества. В то же время эти архетипические структуры влияют на наши представления и опыт, стремясь организовать их в соответствии с уже существующими моделями. Социально-политические архетипические структуры и модели, по нашему определению, представляют собой кристаллизацию политического опыта нации, фиксирующего базовые сценарии политического мышления, режимность взаимодействия между личностью, обществом и государством, формообразующие тенденции в институционально-властной организации социума.

  • 1. Архетипический уровень политической жизни общества представляет собой первичный, базисный уровень формирования политической культуры общества, собственно, и представляющий собой фундамент. Он является несущей социокультурной арматурой, которая как обусловливает специфику институционализацию тех или иных явлений и процессов правовой жизнедеятельности, так и формирует «конгруэнтную смысловую и деятельностную перспективу» (М. Мид, Д. Клакхон и др.). Ряд исследователей предлагают называть подобный уровень первичным, партикулярным слоем культуры, который «формируется преимущественно на уровне массового бессознательного, проявляющего себя при движении из частной жизни в социокультурное психе локального человеческого сообщества и обратно. В то же время партикулярная культура существует и как феномен индивидуального бессознательного, отражая общие тенденции частной жизни и во многом обусловливая формирование личности и ее социальных ролей, а также характер взаимодействия с другими индивидами» . Содержательно характеризуя данный уровень, можно выделить следующие составляющие: нравственно-когнитивные интуиции; надрациональные ценности (архетипические коды); архетипические образы и представления; архетипические предправовые перво- нормы. Дадим краткую характеристику каждому из элементов архетипического уровня, которые в своей совокупности и определяют вектор социально-политического развития общества[59] [60].
  • 2. Квазиизмерение архетипических структур — это то социокультурное пространство, где коренятся и действуют основные социально- политические архетипы данного локального сообщества (этноса, этнического меньшинства, народности и т.п.).

Именно на этом микроуровне идет непрерывное, достаточно медленное формирование социокультурных доминант, воспроизводящих специфичность и неповторимость политической культуры определенного общества и его особенные властно-правовые практики взаимодействия.

Следовательно, данное измерение отражают так называемые «производные» «социотворящие» факторы и источники. Другими словами, производность означает, что социально-политические коды и факторы, обусловливающие национальную политическую реальность, выражаются в обычаях, традициях, стиле восприятия политикоправовых явлений и процессов, нравственно-духовных доминантах и стереотипах взаимодействия в системе личность — общество — государство, в иных национальных и религиозных артефактах, обусловливающих особенности политической культуры, форм и практических схем удовлетворения духовных и материальных потребностей, сопровождающих их ритуалах.

При этом соотношение между архетипом и его производными не информативное, а энергетически-мотивационное. Например, сам

К. Юнг подчеркивал, что архетипическое основание общества «не относится к наследуемым представлениям, но к внутренним диспозициям, которые производят одинаковые представления». Первый уровень обусловливает не содержание, а форму упорядочения правокультурной жизни общества. Справедливо пишут в этом контексте И.В. Мостовая и А.П. Скорик, что данный уровень инициирует формирование первичных бытовых отношений, ритуалов, первичных социальных норм, ценностей и оценок. Словом, он формирует «отчасти нерефлек- сируемый обыденный мир социальных взаимодействий — с его устоявшимися традициями, особой (только для внутреннего пользования) социальной символикой, особым языком, который практически интуитивно понимается “своими”» .

3. Эмпирический уровень политической жизни общества представляет собой уровень обыденного политического взаимодействия, в контексте которого осуществляется повседневное (практическое) поведение субъектов на основе сложившихся и преемственно воспроизводящихся форм и типизированных моделей социально-властного взаимодействия, достижения субъективных интересов и потребностей. Существенное значение на этом уровне имеет, конечно, не только «поведенческая традиция», но и «устная традиция», а также сформированные на предшествующих уровнях нравственно-когнитивные готовности и установки в восприятии существующей реальности, а также правовые эмоции и установки (эмоционально-психологическая составляющая обыденного политического взаимодействия). Именно практическое (обычно-повседневное) поведение отражает реально, в отличие, например, от санкционированных (официально признанных[61]) обычаев, специфику социально-политического бытия нации, этносов, конкретных групп.

В свою очередь, эмоционально-психологическая сторона отражает внутреннюю составляющую обыденного социально-политического. Данное отношение между индивидами строится на эмоциональнопсихологическом опыте. Следует учитывать, обосновывает Р. Циппе- лиус, что в повседневном социально-политическом взаимодействии «в области выбора цели иррациональный фактор вмешивается уже

благодаря тому, что оценка различных целей и предпочтений не может быть осуществлена рационально: с одной стороны, за разными целеполаганиями стоят различные социальные силы и субъекты, с другой — даже те предпочтения, которые пользуются одобрением определенного большинства, так или иначе изменяются в зависимости от ситуаций и времени. Это означает, что необходимо угадывать, предчувствовать будущие преференции, что само по себе выходит за рамки рациональной калькуляции» .

  • 4. Доктринальный (теоретический) уровень политической жизни общества представляет глубинные, сущностные (концептуальные, аксиологические, символические) характеристики политико-правовых явлений, процессов и связан с их представлением и оценкой в политическом мышлении. Этот уровень интегративный, сплачивающий существующее культурное содержание с базовыми, типоформирующими установками, доминантами социально-политического развития и т.п. Он включает в себя следующие элементы, характеризующие данный уровень с точки зрения архетипической обусловленности: аксиологическую (нормативно-ценностную), концептуальную (политические и юридические теории, доктрины, категории и понятия) и символическую (существующие государственно-правовые символы и ритуалы) составляющие.
  • 5. Институциональный уровень политической жизни общества соответственно воплощает исторические закономерности развития конкретной политической среды, институционализирует сложившиеся, типизированные формы и модели позитивного взаимодействия в системе личность — общество — государство. Справедливо полагают в этом плане П. Бергер и Т. Лукман, что «институционализация имеет место везде, где осуществляется взаимная типизация опривыченных действий деятелями разного рода. Иначе говоря, любая такая типизация есть институт», в свою очередь, «логика (институционального развития — Прим, автора) свойственна не институтам и их внешней функциональности, но способу рефлексии (стилю политического мышления, когнитивным установкам их восприятия и оценки — Прим, автора). Иначе говоря, рефлектирующее сознание переносит свойство логики на институциональный порядок». Следовательно, делают вывод исследователи, «институты всегда имеют историю, продуктом которой они и являются. Невозможно адекватно понять институт, не понимая исторического процесса, в ходе которого он был создан» . [62] [63]

Прав А.Ю. Мордовцев, указывающий на действие следующей закономерности в развитии институционально-правовой организации: «С одной стороны, существующие в обществе государственноправовые институты (в частности, элементы правовой системы) неизбежно детерминируют, регулируют, направляют и даже оценивают поведение индивида как правомерное или неправомерное, а с другой— эффективность функционирования данных институтов, направление их развития, специфика деятельности, роль и значение в обществе и государстве всегда предопределяются субъективным или “личностным” фактором, т.е. происходит взаимное дополнение, уравновешивание субъективного и объективного в правовом секторе регулирования общественных отношений» .

Итак, данный уровень, кроме действующих политических институтов и структур, отражающих, по сути, статический элемент институционального уровня, включает в себя также такие динамические элементы как институционально-нормативная активность (законодательная, правоприменительная, судебная и иная политико-правовая практика), а также институционально-нормативная активность граждан и различных общественных институтов и структур.

6. Квазиизмерение политической жизни общества — уровень, отражающий позитивные (имеющие социально-политическое одобрение) и негативные (вредные, опасные) политико-правовые явления и процессы. На данном уровне происходит взаимодействие существующей институционально-властной и правовой организации с реальными поведенческими практиками, преломление действующих институтов в национальном политическом мышлении.

Кроме того, следует полагать, что политико-правовое пространство представляет собой определенную сферу жизнедеятельности общества, в которой осуществляется взаимодействие социальных субъектов по поводу организации и осуществления политической власти, реализации конкретных интересов и потребностей, непосредственное руководство общественными делами и организация упорядоченности политического и правового взаимодействия отдельных индивидов, их социальных общностей, организаций, институтов и т.п.“ Таким образом, политико-правовое пространство включает в себя институциональную структуру, ее политические, правовые, культурные и духовно-нравственные основы, обеспечивающие определенный государственно-правовой режим. В общественном сознании формируются определенные представления об окружающем индивидов социальном пространстве, предопределяя тем самым и политико-правовую орга- [64]

низацию последнего, а само политическое взаимодействие субъектов в рамках этого пространства задает подлинный смысл и значение политических и правовых установлений, институтов в имеющихся условиях места и пространства.

  • 7. Уровень социально-политической целостности характеризует собственно культуру конкретного общества как целостный феномен, отражает ее специфику и адаптивные возможности перед вызовами современности. Он выражает три основных элемента, характеризующих специфику той или иной политической культуры, институциональные перспективы ее развития, возможности адаптации к внешним заимствованиям тех или иных институтов, импортированию каких- либо идей и доктрин, а также устойчивые формы и способы восприятия и оценки феноменов политико- правовой реальности, социокультурные стандарты и модели взаимодействия в системе личность — общество — государство. К этим элементам следует отнести:
    • а) доминирующий тип социально-политического мышления, отражающий соответственно, условие (языковое, коммуникативное, историческое), которое раскрывает и актуализирует политическое бытие для субъекта как особый «фон», контекст существования реальных политико-правовых феноменов;
    • б) социально значимые и легитимные стандарты и модели социально-политического взаимодействия, отражающие сложившиеся на уровне институциональной организации и в повседневной политической деятельности устойчивые модели взаимодействия в системе личность — общество — государство, а также сложившуюся и разделяемую большинством систему восприятия и оценок (национальная когнитивная матрица), протекающих внутри общества и за его пределами политико-правовых явлений и процессов. Эта составляющая отражает высшие формы человеческой деятельности, которые имеют коллективное происхождение (Э. Дюркгейм), а также действующую в обществе доминирующую политическую и правовую идеологию;
    • в) социально-политическую психологию нации, отражающую в интегративном виде социально-политическую чувствительность и социально-политические стереотипы властного взаимодействия. Причем эта политическая чувствительность, когнитивные установки и готовности (определяющие стиль, сюжетные линии и ценностные предрасположенности) находят свое выражение в преобладающих шаблонах поведения, моральных нормах, массовых оценках и суждениях по поводу тех или иных политических и юридических явлений и процессов. Так, например, представитель школы анналов Ж. Дюби отмечал, что «системы образов, представлений, которые в разных группах или странах составляют общественную формацию, сочетаются по- разному, но всегда лежат в основе человеческих представлений о мире и о своем месте в мире и, следовательно, определяют поступки и поведение людей»

Итак, подведем итоги. Во-первых, идейно-концептуальные основания государственной власти выражаются в политико-правовой целостности народа, в единстве прошлого, настоящего и будущего, где различные этапы государственно-правовой эволюции и конкретноисторическое состояние политической организации общества доктринально представляются в их органической взаимосвязи. В свою очередь, функции и социальное назначение государственной власти институционализируются в соответствие с конкретно-исторической идейно-государственной доктриной, которая формирует политический метанарратив, выходящий за рамки любого поручения (временные цели и задачи государственного управления) и любой государственной функции (постоянные цели и задачи властно-политической деятельности). При этот метанарратив теснейшим образом связан с политическим порядком, устанавливающим соразмерности для борющихся политических сил (субъектов), их социально-политические диспозиции, конкретные качественные характеристики, принципы политического взаимодействия и паттерны публичного управления.

Во-вторых, к основным идейно-концептуальным версиям интерпретации политического порядка, которые предлагают специфические метанарративы эволюции социально-политической организации и государственной власти следует отнести: этатический, коммуникативный (социологический), естественно-правовой, плюралистический (мультикультурный), прагматический подходы. Однако, данные подходы обосновывающие развитие политического процесса, места и задач государственной власти односторонни. В аспекте организации государственной власти следует говорить о единой публично-правовой среде ее функционирования. С этих позиций государственная власть реализует связь различных социальных интересов и потребностей с общим политико-правовым порядком, а также сообразно с ними осуществляет свои функции и направляет развитие политической и правовой системы общества.

В-третьих, в контексте анализа государственной власти следует говорить о едином политико-правовой порядке, который представляет собой основанную на политических, правовых нормах, идеях, ценностях и идеалах институциональную организация общества, обеспечивающую упорядоченность социальных отношений и отражающую специфику, и закономерности развития социально-культурной системы.

В-четвертых, для понимания политических трендов развития государственной власти является анализ социокультурной обусловленно- [65]

сти властных отношений, а также реконструкция социокультурных кодов (архетипов, доминант). Социокультурная обусловленность развития государственной власти и современного политического процесса связана с кристаллизацией политического опыта нации, фиксирующего базовые сценарии политической мыследеятельности, ре- жимность взаимодействия между личностью, обществом и государством, формообразующие тенденции в институционально-властной организации социума.

  • [1] Шмит К. Государство и политическая форма. М., 2010. С. 49.
  • [2] Вообще, «парадигма интересов» стала доминирующей в XX в. Даннаяпарадигмальная установка заменила традиционные религиозные, духовнонравственные и другие социокультурные основы в гуманитарном познании.На ее основе сформировался новый корпус экономических (А. Смит, Д. Рикардо и др.), политических (Г. Моска, В. Парето и др.), социальнофилософских (К. Гельвеций), государственно-правовых (Р. Иеринг) и иныхсистем знания. Например, известный историк идей и экономист А.О. Хирш-ман обосновывает, что парадигма интересов стала новой фундаментальнойтеоретико-методологической основой для интерпретации как исходных, базовых принципов общественного развития, так и различных притязаний на построение глубинных «законов движения», объясняющих различные векторыэволюции социально-динамических процессов. Речь идет о том, что парадигма интересов «использовалась как для прояснения непреходящих принципов,лежащих в основе базовых экономических процессов обмена, производства,потребления и распределения, так и для понимания особых экономических иобщественных изменений» (См. об этом: Хиршман А. Риторика реакции: извращение, тщетность, опасность. М.. 2010. С. 167). Те же методологическиеосновы и концептуально-теоретические суждения прослеживаются в работах,например, Г. Моски и В. Парето, претендовавших на открытие «законов движения», глубинных социально-политических структур, основанных на интересах распределения и сохранения власти, доходов, статуса и проч. В юридической теории ярчайшим представителем парадигмы интереса был Р. Иеринг,постулирующий, что «цель — творец права», а общественная цель основывается на общих социальных интересах, складывающихся в экономической иполитической сферах. При этом эволюция государственно-правовой системыобусловлена борьбой классов и слоев за свои интересы и их закрепление вправе через законодательство своих интересов.
  • [3] Шмит К. Указ. соч. С. 48.
  • [4] Шмит К. Указ. соч. С. 22-23.
  • [5] Шахматов М.В. Государство правды. М., 2008. С. 9. 2 Шмит К. Указ. соч. С. 58. 3 См. об этом: Мордовцев А.Ю., Мамычев А.Ю., Дуденкова А.А. Легитимность как качественная характеристика политико-правовой организации //Юристъ-Правоведъ. 2008. №2.
  • [6] Пятигорский А.М. Что такое политическая философия: размышления исоображения: цикл лекций. М., 2007. С. 135.
  • [7] Капустин Б. О предмете и употреблениях понятия «революция» // Логос.2008. № 6. С. 4.
  • [8] Левакин И. В. Современная российская государственность: проблемы переходного периода //Государство и право. 2003. №1.
  • [9] 2
  • [10] Морозова Л. А. Проблемы современной российской государственности.М., 1998. С. 10.
  • [11] Мордовцев А.Ю., Попов В.В. Российский правовой менталитет. Ростовн/Д 2007. С. 288-289.
  • [12] БодрийярЖ. Соблазн. М., 2000. С. 96.
  • [13] Шмит К. Указ. раб. С. 44.
  • [14] Например, С.А. Кравченко утверждает, что сегодня всем «необходимонаучиться жить без устойчивых ориентиров, долгоживущих факторов порядка, общепризнанных авторитетов». Поэтому необходима внятная теория,формирующая формы, процедуры и методы постоянного воссоздания политического единства, управления с меняющимися приоритетами и проч., способная «брать» под контроль рискогенную общественную среду / Кравченко С.А. Риски в нелинейном глоболокалыюм социуме. М., 2009.
  • [15] Шмит К. Указ. раб. С. 45.
  • [16] Так, например, сущность и принцип порядка понимался в Древней Греции как особое расчерченное и сбалансированное существование всех вещейв мире. Он (порядок) вытесняет за свои границы хаос (воспринимающийсякак «не-бытие», где все растворяется и перемешивается), не давая ему прорваться в упорядоченное пространство бытия. В древней мифологии космический порядок вообще воспринимается как пространство, в котором все вещи организованы и упорядочены, в чем имеют, соответственно, свое существование (артикуляцию в социальном бытии). В силу этого порядок учитываетразличные проявления хаоса, который стремится прорваться в «упорядоченное пространство» как через внешние границы (греки считали, что космос окружен «не-бытием», т.е. хаосом, в рамках которого ничего не может существовать!), так и через внутренние конфликты: «Вещи стремятся к абсолютномусуществованию за счет других, переходя собственные границы, ломая предели теряя чувство меры. Несправедливость как этическое понятие возникаетздесь из метафизических предпосылок, так же как и кара, возмездие, выраженные во взаимном уничтожении вещей, которые сами наказывают другдруга. Избежать вражды можно, следуя единому Закону: он должен быть основным принципом мироздания в целом и отдельной индивидуальности в частности; в этой связи этические элементы рассматриваются в качестве составных единого мирового порядка» /Исаев И.А. Метафизика Власти и Закона: у истоков политико-правового сознания. М., 1998. С. 43. ' Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. М., 1998. С. 17.
  • [17] Здесь уместно вспомнить слова К.П. Победоносцева: «Первый моментмироздания есть появление света и отделения тьмы. Подобно тому и первоеотправление власти есть обличив Правды от неправды: на этом основана вераво власть и неудержимое тяготение к ней всего человечества /ПобедоносцевК.П. Власть и начальство. [Электронный ресурс]. 1ЖЬ: 11Цр://ууу/ уо-skres.ru/gosudarstvo/pobedl l.htm. (дата обращения: 12.03.2010 г.).
  • [18] " См. подробнее об этом: Щербинина Г.Н. Герой и антигерой в политикеРоссии. М., 2002.
  • [19] Понятие предела здесь несет весьма важную смысловую нагрузку, таккак именно наличие границ дает ощущение порядка, а «размытость» или «нарушение» последних угрожает разрушением социального пространства, вызывая процессы социальных переломов. Другими словами, угрожает целостности и «понятности» человеческого бытия. Так, Б.М Рыбаков в своих исследованиях отмечает, что у древних славян «предел» носил как физический, так идуховный смысл. В его функции входило, во-первых, очерчивание пространства существования (организованного, структурированного), где придорожные столбы (перекрестки), на которых стояли сосуды с прахом предков, былимежевыми знаками, охраняющими эти пределы/ границы, защищающиежизнь общины от проникновения хаоса чуждого мира (как в физическом, таки в духовном смысле). Во-вторых, они служили символом устойчивости, меры, поддержания порядка, установленного их предками, и потому носили са-
  • [20] кральный характер, который плавно перетекал и на установленные правила ипорядки (это можно отнести к одному из первых фактов нормативного сознания, выражающегося в сакрализации установленных общественных норм).«Отсюда, например, понятен суеверный страх, овладевающий русским человеком на перекрестках: здесь, на нейтральной почве, родич чувствовал себя начужбине, не дома, за пределами родного поля, вне сферы мощи своих охранительных чуров». См.: /Рыбаков Б.М. Указ. соч. С. 134.
  • [21] ЛихачевД.С. Избранное: великое наследие; заметки о русском. СПб., 1997. 2 Естественно, что в каждой социальной общности существуют свои представления о пределах (их гибкости, возможности их изменений и т.п.). Скорее,эти границы социальности (культурные, духовные, этические, эстетические ит.д.) можно связать с сегодняшним понятием свободы. 3 Власть понимается здесь, как «момент свободы, а не ее исход и удел...тем самым она сохраняет за собой возможность новых выборов и решений»(Сапронов П.А. Указ. соч. С. 223.) Здесь можно провести аналогию с теорией социальных систем. Этаптрансгрессии подобен точке бифуркации, т.е. накопление информации (предыстории развития социальной системы, влияния различных факто-ров/флуктуаций) приводит к нелинейному развитию системы и переходу нановую траекторию (сценарий) развития к качественному изменению системы.
  • [22] 2
  • [23] Сапронов П.А. Указ. соч. С. 247. ' Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М., 1998. С. 30.
  • [24] Бергер П., Лукман Т. Социально конструирование реальности. Трактатпо социологии знания. М., 1995. С.87.
  • [25] Исаев И.А. РоНПса НегтеПса: скрытые аспекты власти. М., 2003. С. 48.
  • [26] Вебер М. Избранные произведения. М., 1990.
  • [27] На основании культурных ценностей, выработанных (сложившихся) втом или ином обществе, базируется, по мысли М. Вебера, тот или иной порядок. В связи с этим немецкий ученый выделяет и три известных «идеальныхтипа» господства, которые присущи тому или иному социальному порядку:харизматический, традиционный, легальный. См. об этом: Вебер М. Политикакак призвание и профессия: Избранные произведения. М., 1990. С. 645-647.
  • [28] См.: Баньковская С.П. Ведущие теоретики чикагской школы. Идеи иподходы / История теоретической социологии. М., 1998. Т. 3. С. 132.
  • [29] Фролов С.С. Основы социологии. М., 1997. С. 332.
  • [30] Алексеева ТА. Джон Роулс и его теория справедливости // Вопросы философии. 1994. № 10.
  • [31] Миллс Ч. Высокая теория // Американская социологическая мысль: Тексты. М., 1994.
  • [32] Бауман 3. Мыслить социологически. М., 1996. С. 154-158.
  • [33] Комаров М. С. Введение в социологию. М., 1994. С. 242.
  • [34] БурдьёП. Социология политики. М., 1993. С. 56-57.
  • [35] Ашвин С. Влияние советского гендерного порядка на современное поведение в сфере занятости // Социологические исследования. 2000. № 11. С. 64-65.
  • [36] Фуко М. Что такое Просвещение? / Интеллектуалы и власть: Избранныеполитические статьи, выступления и интервью. М., 2002. С. 351-352.
  • [37] См. Фуко М. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. М., 1996.
  • [38] Connell R. Gender and Power: Society, the Person and Sexual Politics. Cambridge, 1987. P. 98-99.
  • [39] См. Фуко М. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. М., 1996.
  • [40] сСм.: Российская социологическая энциклопедия / под общ. ред. академика РАН Т.В. Осипова. М, 1999. С. 398.
  • [41] Бачинин В.А., Сальников В.П. Философия права: краткий словарь. СПб.,2000. С. 242.
  • [42] См.: Ожегов С.И. Словарь русского языка. М., 1990. С. 565.
  • [43] Малько А.В. Политическая и правовая жизнь России. М., 2000. С. 31.
  • [44] Качанов Ю. Политическая топология: структурирование политическойдействительности. М., 1995. С. 101, 104.
  • [45] Большой юридический словарь / под ред. А.Е. Сухарева, В.Е. Квутских.М, 2001. С. 467. Любашиц В.Я., Мордовцев А.Ю., Тимошенко И.В., Шапсугов Д.Ю. Теория государства и права. М.; Ростов н/Д, 2003. С. 617. Тихомирова Л.В., Тихомиров М.Ю. Юридическая энциклопедия. М.,1998. С. 345-346.
  • [46] 2 Цит. по: Антонов М.В. Социология права Г.Д. Гуревича // Правоведение.2003. № 2. С. 224.
  • [47] Яковлев А.М. Российская государственность (историко-социологическийаспект) // Общественные науки и современность. 2002. № 3. С. 79.
  • [48] Ильин И.А. О Сущности правосознания. Мюнхен, М., 1993. С. 110.
  • [49] См.: Малько А.В. Политическая и правовая жизнь России: актуальныепроблемы. М., 2000. С. 8-9; 34-35.
  • [50] Алексеев Н.Н. Основы философии права. СПб., 1998. С. 198.
  • [51] Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. М., 1998.
  • [52] Любашиц В.Я. Понятие государственной власти, ее особенности и разновидности: проблемы теории // Северо-Кавказский юридический вестник.2002. №2.
  • [53] Лукашева Е.А. К вопросу о правопонимании (По материалам «круглогостола» в Центре теории и истории права и государства ИГП РАН) // Государ-ство и право. 2003. № 5. С. 10. ' Мамут Л.С. О государстве и государственности (По материалам «круглого стола» в Центре теории и истории права и государства ИГП РАН) // Государство и право. 2003. № 5. С. 15-16.
  • [54] Мордовцев А.Ю., Попов В.В. Российский правовой менталитет. Ростовн/Д^ 2007.
  • [55] “ См.: Антропология власти: хрестоматия по политической антропологии:в 2 т. / сост. и отв. ред. В.В. Бочаров. Т.1: Власть в антропологическом дискурсе. СПб., 2006; Т.2: Политическая культура и политические процессы.СПб., 2007.
  • [56] Московичи С. Век толп. Исторический трактат по психологии масс. М.,1998. С. 173.
  • [57] См. об этом подробнее: Моисеева Н.А., Сороковикова В.И. Менталитет инациональный характер (О выборе метода исследования) // Социологическиеисследования. 2003. № 3. С. 49.
  • [58] Мид М. Культура и мир детства. М., 1988. С. 49-50.
  • [59] Мостовая И.В., Скорик А.П. Архетипы и ориентиры российской ментальности // Политические исследования. 1995. № 4. С. 70.
  • [60] См. подробное описание этих элементов архетипического уровня: Овчинников А.И., Мамычев А.Ю., Манастырный А.В., Тюрин М.Е. Юридическиеархетипы в правовой политике России. Ростов н/Д, 2009.
  • [61] 2 Мостовая И.В., Скорик А.П. Указ. раб. С. 70-71. ' Так, Н. Рулан в своем историческом анализе прямо указывает на то, чтоисследование обычаев не всегда позволяют описать особенность юридического и политического бытия народа, особенно те обычаи, которые официально признаются (санкционируются) государством, поскольку сам процессих институционально-правового оформления существенно «корректирует»,модифицирует их содержание и значение: «Практические действия гораздолучше, чем обычай, позволяют попять жизнь крестьян. К тому же они в значительной степени расходятся с обычными нормами. Официальное признаниеобычая всегда видоизменяет его в той или иной степени (курсив автора)» /Рулан Н. Историческое введение в право. М., 2005. С.202.
  • [62] Циппелиус Р. Указ. раб. С. 264.
  • [63] Бергер П., Лукман Н. Социальное конструирование реальности. Трактат посоциологии знания. М., 1996. С. 92 — 94.
  • [64] Мордовцев А.Ю. Национальный правовой менталитет: Введение в проблему. Ростов н/Д, 2002. С. 53-54. 2 См.: Андреев Д.Ф., Бордюгов Г.А. Пространство власти от ВладимираСвятого до Владимира Путина. М.; СПб., 2004. С. 7.
  • [65] Дюби Ж. Развитие исторических исследований во Франции. М., 1991.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >