ИНСТИТУТЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ В КОНТЕКСТЕ ГЛОБАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ АНТИНОМИЧНОСТИ

Процессы глобализации, унификации политического развития и стандартизации социально-экономической организации различных обществ, легитимации (или делигитимации) существующих политических режимов со стороны международного сообщества обусловливают принципиально иную эпоху в развитии национальных государств, другую геополитическую матрицу оценки существующих проблем и угроз — с одной стороны, вариантов и перспектив цивилизационного взаимодействия — с другой.

Эта эпоха рассматривается многими аналитиками как «парад мягких суверенитетов», постепенной десуверенизации государственноправовых пространств, слом «национально-территориальных инстинктов» (Ж.-Ф. Ришар) государства, предполагающие всеобщее (сетевое) управление глобальными политическими процессами, «гуманитарные интервенции», стандартизацию экономической и политической действительности. Политическим клише, оценочной матрицей происходящих трансформаций стало выражение известного политолога Г. Киссинджера о том, что современные мировые процессы свидетельствуют о «смерти» Вестфальской системы и бессмысленности идеи государственных суверенитетов, идеи национально-культурного развития. Если сегодня и принято говорить о суверенитете, то лишь в контексте объединенных (региональных, межгосударственных), глобальных суверенитетов, предполагающих интеграцию различных государств в некоторое политически единое (союзное, сетевое) целое, в качественно новую форму «космополитической организации» (У. Бек).

Однако сам процесс глобализации трактуется в современной зарубежной и отечественной науке и политической практике по-разному. Так, в западноевропейском политическом дискурсе глобализация, применительно к теме настоящего исследования, трактуется, обобщенно говоря, в трех измерениях. Первая позиция заключается в интерпретации данных процессов с точки зрения взаимосвязи и взаимозависимости национальных систем государственной власти, при реализации своих внутренних и внешних функциональных направлений деятельности, в контексте устойчиво увеличивающихся международно-политических и социально-экономических взаимозависимостей, транснациональных потоков, сближения политических идентичностей и социокультурных взаимосвязей .

Вторая позиция делает упор на сближение и унификацию политических форм и средств коммуникации. Здесь глобализационные политические процессы мыслятся не с точки зрения увеличивающейся взаимозависимости национально-государственных пространств — как в первом случае, а с точки зрения глобализации самих этих пространств, их открытости и «готовности» к глобальной трансформации политических институтов власти и практик2.

Третья позиция рассматривает процессы глобализации как качественную трансформацию политических форм организации, в контексте которых национально-государственное перестает «создавать общий порядок взаимоотношений» и стимулирует новые космополитические принципы организации человеческой жизнедеятельности. Эти процессы приведут к тому, что «мировое внутриполитическое простран- [1]

ство власти будет концептуально и политически освоено вне старых категорий национального и интернационального» и откроются «перспективы космополитического обновления политики и государства»г.

В современной отечественной политической науке процесс глобализации государственной власти рассматривается двояко. С одной стороны, он анализируется как специфическая, объективно существующая тенденция наравне с такими процессами, как регионализация, провинциализация, локализация и др. Например, С. Проскурин обосновывает, что процесс глобализации не является продуктом исключительно нашего времени, а свойственен, в той или иной мере и в разных качествах, всей истории развития человечества^. Это обусловлено, прежде всего, тем, что одним из побудительных мотивов человеческой деятельности, как полагает Г.Х. Шахназаров, стала потребность в общении, взаимопонимании. Данная мотивация, как известно, проявлялась на разных уровнях человеческой организации — от самых простых социальных систем — до планетарных общностей — «объединение людей в род, племя, государство, нацию, мировое сообщество»[2] [3] [4] [5].

С другой стороны, глобализм трактуется как тенденция к распространению культурно-индифферентного международного стандарта, глобального миросозерцания, планетарного и сетевого сознания, имеющих «свои теневые стороны» и порождающих «собственную антитезу — идеологию и движение антиглобализма» . В данном случае речь идет о гуманитарной, экономической, политической унификации существующих государственно-правовых пространств в соответствии с определенными «стандартизированными» [6] идеалами и принципами.

В этом пане следует согласиться с М.Н. Марченко, когда он с теоретико-методологических позиций отмечает, что «глобализм как тенденция, как естественный процесс, наконец, как предтеча глобализма — “определенного цивилизационного стандарта” и определенного мировоззрения — существовал в человеческом обществе и оказывал активное воздействие на государство и право практически всегда, на всех этапах развития человеческой цивилизации. Что же касается глобализма — определенного, сформировавшегося явления в виде “цивилизационного стандарта” и “планетарного” мировоззрения, то он появляется и соответствующим образом воздействует на национальные государственные и правовые институты лишь на самых поздних стадиях развития мировой цивилизации» .

В то же время в научной литературе существует и иная позиция, идущая в некотором смысле вразрез с вышерассмотренными. Так, по мнению А.П. Бутенко, слишком широкая трактовка понятия «глобализм» неоправданна. Рассмотрение его как тенденции, естественного процесса и «определенного международного стандарта» наполняет данное понятие слишком значительным содержанием. Уязвимость предлагаемой трактовки понятия «глобализм», по его мнению, как раз и корениться в том, что он осмысляется как объединительный процесс без конкретизации его сущности и содержания в пространстве и времени. Следовательно, как справедливо отмечает Ю. Шишков, такая терминологическая путаница ведет к серьезным концептуальным ошибкам: «например, когда началась глобализация, ответ на который, в свою очередь, предопределяет то или иное содержание данного понятия». С этих позиций автор утверждает, что глобализация — это качественно новый этап развития, отличающийся от предшествующих этапов и ступеней интернационализации".

В этом плане процесс переосмысления категории «суверенитет» рассматривается в качестве естественного и достаточно очевидного итога формирования нового этапа интернационализации — глобального мироустройства3. Причем новый формат изложения этой катего- [7] [8] [9]

рии связан в практическом плане — с формированием глобального мирового политического порядка, его стандартов, параметров и режима функционирования, правил и систем поддержки, а в теоретическом смысле — с формулированием внегосударственных (международных) аксиом и ценностей, нового планетарного космополитического мировоззрения. Все это понятно и объяснимо, поскольку сегодня в политической риторике и научных исследованиях главный упор делается не на объективные глобальные тенденции, социокультурный диалог и обмен, а, напротив, на процесс формирования нового постсуверенного мирового порядка.

Современный проект постсуверенизации государственноправовых образований рассматривает и анализирует государственную власть не как прежде — с точки зрения национально-культурной уникальности (близости или отдаленности в политическом, социальнодуховном, правовом, экономическом и ином развитии), а сквозь призму включенности государств в формируемый порядок, соответствия его стандартам, а также легитимации того или иного политического режима со стороны международного сообщества. В этом глобалисти- ческом дискурсе используются и другой концептуальный ряд, иная логика рассмотрения проблем. Так, проблема безопасности переносится с суверенных территорий и рассматривается с международной точки зрения (внетерриториальной, планетарной, всеобщей). Легальность и легитимность экстраординарных ситуаций и чрезвычайных режимов обосновывается не через обеспечение целостности, единства, стабильности суверенного государства, а посредством международного санкционирования, т.е. признание этих действий как необходимых для сохранения, продвижения глобального порядка и соответствующей идеологии[10] [11]. Прав в этом плане С. Мирзоев, когда отмечает, что главная цель современных международных организаций — сформировать такую практику надгосударственного вмешательства, когда становится возможным «признание нелегитимности, неправомерности, в конечном итоге — незаконности действующего правительства выдвижением агитационных тезисов о необходимости противодействия властям, обоснованием игнорирования законов страны, привнесением критериев внешней легитимности в процесс формирования и осуществления власти».

3

Вообще, процессы развития глобальной политической коммуникации не только «вводят» новых акторов взаимодействия, но и изменяют привычные формы и технологии признания и одобрения публично значимых решений. Так, сегодня в глобальном политическом процессе национальная система государственной власти выступает лишь одним из акторов наравне с транснациональными корпорациями, неправительственными организациями, международными сообществами и проч. Причем решения глобальных проблем, по справедливому заключению Ульриха Бека, «открывают новые внедемократические, внегосударственные источники обоснования самое себя легитимности: голосование заменяется одобрением»[12]. В этом изменяющемся формате политического взаимодействия на глобальном уровне национальные формы легализации и легитимации публичной деятельности полностью игнорируются, трактуются как неэффективные, неадекватные, не отвечающие новым принципам, правилам и задачам глобального политического процесса. При этом традиционный формат легитимации решений заменяется процессом самолегитимации, т.е. моральным, экономическим, военным и иными способами обоснования принятого политического решения и поиском соглашений с другими глобальными акторами, как это было в случаях «военных интервенций», «военного гуманизма», международного давления, попечительства и т.п. [13]

Именно данные факты трансформации политической коммуникации сегодня вызывают массу нареканий у известных аналитиков. Так, например, Н.А. Нарочницкая справедливо указывает на то, что «многочисленные НПО, не подтвержденные демократическими признаками массового доверия, стали вдруг отождествляться с vox populi и претендовать на роль общественного обвинителя времен тоталитарных судебных процессов, чего никогда не было в прошлом». Причем особая категория НПО вообще «претендует на роль судей в вопросах мировоззрения всего общества и государственной политики. Это явный выход за пределы гражданского общества». Поэтому с точки зрения исследователя, сегодня необходимо дать политическую и научную оценку: с одной стороны, перерождению НПО из институтов гражданского общества в глобальных политических акторов с «неподтвержденным демократическим мандатом», а с другой — характеру взаимодействия этих общественных организаций с государственной властью[14].

Неслучайно, сегодня «терроризм», «насилие», «вооруженное подавление» как строгие термины, а не конкретные явления вышли за внутригосударственные рамки и стали составляющими международно-политической концепции. Причем и это неудивительно для постсуверенного порядка. Сегодня содержание термина «терроризм» не однозначно и варьируется в зависимости от политической ситуации (конъюнктуры). Все зависит от того, кто дает трактовку вооруженному насилию. Так, если какой-либо режим не вписывается в современный глобальный порядок, то любые усилия по восстановлению единства и целостности государства могут трактоваться как террористические, насильственные вооруженные действия против народа, человека, его прав и свобод. В другом случае, напротив, эта же ситуация может быть интерпретирована как борьба за свободу и демократию.

Вообще, риторическая формула обеспечения мирового порядка, статус «врага мира», «человечества», «демократии и свободы» делает современное международное сотрудничество потенциально конфликтогенным, а политическое и военное противоборство тотальным. Примечательно, что данные категории апеллируют к некоторому аморфному, нефиксированному субъекту, которого каждый раз уточняют сызнова в зависимости от политической обстановки, стратегических потребностей, интересов постколониального господства . Справедливы в этом плане суждения М. Ремизова, который замечает, что «сегодня кажется более актуальной вторая характеристика тотальной войны: ее вездесущность. Если потенциальная бесчеловечность вытекает из “не-человеческого” качества врага (враги человечества, ли- [15]

шенные человечности), то потенциальная вездесущность непосредственно следует из его “неограниченного” качества» .

Становление постсуверенного порядка проводит и к размыванию производной от суверенитета государственной власти категории «легитимного и легального насилия», «поскольку дискурс гуманитарных прав и опирающиеся на него военные интервенции и другие узаконенные акции, — замечают современные исследователи М. Хардт и А. Негри, — способствовали постепенному продвижению к делегитимации государственного насилия даже при осуществлении его на собственной национальной территории». В этой ситуации исчезновение монопольного (суверенного) права государства на легальное и легитимное принуждение ставит весьма тревожные вопросы: «Если насилие со стороны государства априорно нельзя считать легитимным, то от чего зависит теперь легитимность насилия? Является ли всякое насилие легитимным в равной мере? Есть ли, скажем, у бен Ладена и “Аль-Каиды” столь же законное право на совершение насилия, как и у американских военных? Является ли насилие палестинских групп, направленное против израильских граждан, в той же мере законным, что и насилие израильских военных против граждан Палестины?». Поэтому в мировом порядке, «где, — продолжают вышеназванные авторы, — никакое насилие не будет легитимным, в принципе допустимо называть всякое насилие терроризмом... все существующие сейчас определения терроризма неустойчивы и зависят от того, кто или что определяет их основные компоненты: законность правительства, права человека и правила ведения войны» .

В соответствии с вышесказанным следует сделать важное для последующего анализа процессов десуверенизации теоретикометодологическое замечание: достаточно устоявшимся в современной исследовательской практике стало утверждение об объективности процессов глобализации, или, более точно, об объективности процессов глобальной трансформации государства и права. С этим можно согласиться лишь частично, поскольку закономерным видится межгосударственное сотрудничество при решении многих глобальных проблем. Однако это не означает, что процесс глобальной унификации национального законодательства, отмирания суверенного качества государственной власти носит объективный характер . [16]

Иначе говоря, практика государственного сотрудничества, возникновение глобальных экономических, экологических и политических проблем объективно вынуждают государства к интенсификации сотрудничества, к поиску наиболее эффективных форм и механизмов совместной деятельности. Безусловно, это объективная закономерность современной действительности. Однако суждения об ослаблении роли национальных государств, о постепенном отмирании внутринациональной легитимации монопольной триады государства (установление общеобязательных норм, легальность государственного принуждения, право формирования и применения вооруженной силы), а также стирание государственных границ и «освобождение политического от культурной и этнической идентичности» (У. Альтер- матт) следует признать не как объективную серию процессов, обусловленных глобализаций, а как продуманный политический проект утверждения нового десуверенного миропорядка.

В последнем варианте утверждается, будто бы для всех политических пространств характерны общие объективные тенденции, при которых «управление, имеющее кардинальное значение для рыночной экономики, не должно отождествляться с государством, ибо глобальная политика отделяет управление от государства и его органов» . Данные объективные закономерности по мысли, прежде всего, западных аналитиков, приводят к повсеместному сужению роли государства в мировых процессах, стирают государственные границы и суверенитет, и на первый план выдвигают в качестве значимых субъектов глобального взаимодействия глобальное гражданское общество (лишенное этнополитической и культурной идентичности), глобальных экономических субъектов (ТНК, МВФ, ВТО, ВБ и др.), международно-правовые и политические организации (ООН, НАТО и т.п.)'. [17]

Именно эти организации глобальной иерархии формируют принципиально иную политико-правовую, экономическую и социальную (гражданскую) организацию, в которой государства являются лишь одним из уровней (притом не самым существенным) управления в этой глобальной иерархии институтов и структур.

В свою очередь, мы убеждены, что данная «объективация» процессов глобальной трансформации государства и права — это лишь политический проект формирования нового мирового глобального (имперского) порядка , который не следует (часто невозможно) отождествлять с закономерностями эволюции государственно-правовых суверенных пространств.

Во-первых, в рамках данной позиции игнорируются очевидные теоретические положения: все социальные явления и процессы, тем более закономерности их развития и функционирования специфичны и действуют в контексте определенного пространства и времени. Не существуют абсолютно схожие, одинаковые государственноправовые закономерности, выражающие однотипность и регулярность политических явлений и процессов. Можно лишь говорить о схожести в развитии тех или иных политических систем.

Именно познание специфических национально-культурных закономерностей развития феномена государственной власти и политического процесса позволяет отразить сопротивляемость, готовность национального материала (бытия) к тем или иным политико-правовым рецепциям и заимствованиям. Поэтому если и говорить о глобальных (выражающих наибольшую степень общности, обобщенности) государственно-правовых закономерностях, то лишь в контексте определенного государства и национального политического пространства, конкретных правовой и политической систем.

Справедливо в этом плане отмечает М. Ремизов: «Бессмысленно воевать с законами, на которых основана экспансия западного глобализма, и бессмысленно отрицать, что они, так или иначе, существуют. Но все социальные законы — и даже физические — имеют лишь ограниченные диапазоны действия и уместны лишь внутри неких пороговых величин. В случае физики предпосылочные “фундаментальные физические константы” их значения произвольны, то есть невыводи- мы ни из каких законов. И будь они иными, облик мира также был бы иным. В случае же общества эти пороговые величины можно мыслить антропологически»[18] [19] [20].

Во-вторых, сегодня за риторическим клише «объективные закономерности глобализации государства» фиксируются не общемировые тенденции международного развития, а напротив, маскируются специфические процессы гуманитарной и экономической экспансии мировых держав, прежде всего, стратегические и тактические интересы США. Прав в этом плане С. Кара-Мурза, когда отмечает, что «сегодня речь идет не вообще о глобальных процессах в развитии человечества, а о специфическом нынешнем этапе — попытке создания Нового мирового порядка и той мифологии, которая эту попытку идеологически прикрывает» .

Следовательно, нынешний этап «глобализации государства» следует трактовать как идеологический проект постсуверенного мирового политического порядка, в содержании которого лежат неолиберальная доктрина и технократический подход к социально- экономическому развитию ". Справедливости ради следует согласиться с 3. Бауманом, который отмечал, что формирование самой идеи глобализации как нового этапа в эволюции человеческой цивилизации, связано со стремлением ведущих «мировых игроков» получить механизмы глобального управления и контроля. Она «выражала надежду, намерения и решимость навести порядок» в его универсальном значении, «во всеобъемлющем, подлинно глобальном масштабе»3.

В-третьих, «объективные закономерности» интернационализации и глобализации гражданского общества также следует трактовать как политический проект. Так, интерпретируемый, идеологами глобальной политической унификации всеобщий гражданский мир как лишенный национально-культурной и этнической идентификации, в том числе и национально-государственной, в свой сущности несет логическое противоречие. При этом обосновывается, что новый мировой порядок будет основан на гражданской организации (глобальном граж- [21] [22] [23]

данском обществе), стирающей государственные границы, перерастающей национально-культурные рамки самоорганизации людей. Другими словами, происходит глобальная институционализация жизненного мира (глобальные изменения в структуре гражданского общества), представляющая собой «организацию повседневных локальных взаимодействий и социализации непосредственным (минующим национально-государственный уровень) взаимодействием макроструктур мирового порядка» .

Однако не совсем понятно, почему этот проект использует категорию гражданственности, которая, напротив, фиксирует тесную и неразрывную связь человека, социальных групп с государством, их взаимные права и обязанности. Как в этом случае снимается предусмотренная гражданством внутринациональная организация общества и система взаимных прав и обязанностей (если угодно, взаимного «служения» в системе личность — общество — государство), не совсем ясно. Без ответа пока остается и вопрос о том, какие новые формы идентификации и общественной самоорганизации, придут на смену национально-государственным формам.

В-четвертых, тезис об объективной закономерности десуверенизации государственной власти логически предполагает исключение в качестве сущностных признаков последней трех монопольных прав: установление общеобязательных норм; легальное применение государственного принуждения; формирование вооруженных сил и «независимое» использование их для поддержания порядка и безопасности. Как известно, именно данные признаки (вторичного) характера отличают государство от иных политических организаций, нивелирование их приводит к размыванию властно-правовой сущности и функционального назначения государства. При этом государство, лишенное этих монополий, практически выступает на равных с иными политическими субъектами — политическими партиями и движениями, профсоюзами, общественными организациями и т.п., особенно в контексте глобального миропорядка, где вообще отпадает смысл и социально-политическое назначение данного института.

Очевидно, что природа государственной власти и ее функциональное назначение раскрываются через сущностные характеристики, проявляющиеся в единстве его первичных (власть, территория, насе- ление/налоги) и вторичных (суверенитет, три вышеназванные монополии, символика и др.) признаков. «Изъятие» у института государства определенных функциональных признаков приводит, как известно, либо к исчезновению института, либо к его дисфункциональности. При этом дисфункциональная, институционально искаженная деятельность публично-властного института всегда вызывает процессы [24]

замещения его иными, более оптимальными эквивалентами, функциональными заместителями . Как уже отмечалось выше, суверенность означает государственную монополизацию определенных общественных функций, т.е. невозможность существования каких-либо иных (негосударственных, международных, теневых) функциональных альтернатив или функциональных эквивалентов.

В то же время проект глобального мироустройства не исключает, а, наоборот, полагает, что институт государства — необходимое звено в мировой иерархии политических институтов, среднее звено, обеспечивающее по универсальным параметрам мировой порядок, локализованный на определенной территории . В свою очередь, неясным остается, как сможет обеспечивать этот порядок государство, чей политико-правовой статус будет практически схож со статусом, например, политических партий. Десуверенизация государственной власти без предложения взамен иных эффективных политико-правовых структур, обеспечивающих оптимальное управление локальными территориальными единицами в рамках глобального миропорядка, представляется скорее утопической иллюзией, нежели реальным политическим проектом.

Напротив, развитие политических систем в современной международной обстановке свидетельствует об усилении функциональной роли государственной власти. В противовес теории «ослабления суверенного качества» государства наблюдаются процессы возрастания роли институтов государственной власти не только в управлении внутринациональным пространством, но и на международной арене — в урегулировании различных конфликтов. Поэтому следует присоединиться к позиции Б.С. Эбзеева, согласно которой следует говорить не об «отмирании» института государства, а о его адаптации к изменяющимся условиям функционирования: «Государству и органам [25]

еще предстоит пережить нелегкий процесс адаптации к меняющимся условиям развития глобализирующегося мира, но уже сейчас видно, что от этого зависит не только судьба государства и преодоление его, пусть и видоизмененной, однако столь же важной, как и раньше, исторической миссии»

Неоднозначность процессов глобальной трансформации государственной власти, разнохарактерность тенденций международного взаимодействия при решении разнородных проблем и конфликтов, поиск новых форм легитимации надгосударственного вмешательства в политико-правовые процессы национальных государств, стремление к универсализации социально-экономической и культурной жизни человеческих сообществ и проч., соответственно, формируют и разные сценарии развития мироустройства.

Выше нами были рассмотрены различные подходы к обоснованию «сужения» суверенных прав государственной власти, а также связанные с этим формы институционализации коллективных (общих) интересов, подрывающие самостоятельность решения национальногосударственным пространством своих внутренних и внешних проблем. Теперь, резюмируя вышеизложенное, можно выделить ряд подходов к формулированию сценариев дальнейшей глобальной трансформации государства и права, фиксации определенного мирового порядка и соответствующей системы международных отношений.

Действительно, сегодня главный спор, разворачивающийся на международной арене, связывается с тремя фундаментальными вопросами: во-первых, за кем закрепляется (признается) суверенное право вмешиваться во внутренние политико-правовые и социально- экономические процессы тех или иных стран?; во-вторых, какие формы и способы такового вмешательства следует признать легитимными?; в-третьих, на основании каких критериев (исходя из каких интересов) следует принимать решение о таковом вмешательстве? Нижеприведенные подходы отражают разные ответы на эти три вопроса: кто, как, зачем?

Европоцентрическая модель глобализации предполагает на смену Вестфальской системе сформировать систему международных организаций и учреждений, наделенную глобальным суверенитетом. Следовательно, все суверенные права государств так или иначе невели- руются при вступлении в международную общность государств, а принятие общезначимых решений и формулирование общих (коллективных) интересов станет прерогативой международных институтов.

В этом плане Европа (как глобальный политический проект) представляет собой «политический сосуд», «резервуар» для гражданской свободы различных наций с общей правовой культурой и политической идентичностью (этнонациональная, религиозная и иная принад- [26]

лежность является делом частным, индивидуальным, фактором внутреннего личностного опыта). Она не образует никакой родовой общности, а является «Европой по выбору». При этом на первый план выдвигаются права вступления в Европу, она открыта для новых членов.

Таким образом, Европа становится центром распространения демократических стандартов, основных правил взаимодействия, осуществляющим контроль и регулирование иными (не вошедшими в Европу, не реализующими европейский проект) странами, мировыми перифериями. В данном проекте предполагается, что авторитет международных неправительственных (стоящих выше всяких правительств) организаций направлен на «усомнение» в легитимности существующей власти и демократичности политического процесса в том или ином государственно-правовом пространстве. В то же время правовой характер выборных процедур и институционально-правовые основания политического процесса не будут иметь особого значения, даже сам «акт голосования граждан, достойный уважения, согласно Всеобщей декларации прав человека и гражданина, не имеет никаких юридических последствий для ОБСЕ»[27].

При этом в принципе любой государственно-правовой режим считается нелегитимным, даже если его публично-правовые институты сформированы на основе демократических процедур. Так, внешнеполитическая легитимация государственной власти может в некоторых случаях, как показала практика «цветных революций», поставить под сомнение и сами демократические процедуры, «поскольку волю избирателей может заменить авторитетное мнение международной организации, а результаты голосования окажутся нелегитимными» [28] [29].

Справедливо в этом плане отмечает Н.А. Нарочницкая, что демократия, права и свободы человека становятся не ориентиром развития внутригосударственного устройства, основой международнополитического и социокультурного обмена, а «предметом политического шантажа, вмешательства во внутренние дела суверенных государств, фарисейских манипуляций». Напротив, все чаще именем будущей демократии, глобального демократического общества «обосновывается грубое попрание права и закона как внутри собственных стран, так и в отношении государств в мировом сообществе. Тенденции же более свидетельствуют не о демократии, а о ее подмене “глобальным управлением” со стороны группы стран и некой наднациональной интеллектуальной когорты» .

Таким образом, в контексте этой модели демократическая легитимность больше не связывается напрямую с избирательными процедурами, волей нации и т.п., а опосредуется волей международного сообщества, неправительственных международных организаций. В этой части можно согласиться с Ф. Фукуяма, что «это международное сообщество не воплощается конкретно в каком-либо одном глобальном демократически установленном порядке, однако придает легитимность существующим международным институтам, которые отчасти его воплощают». Отсюда, справедливо полагает он, «миротворческие силы в бывшей Югославии следует рассматривать не просто как конкретные межправительственные меры по урегулированию ситуации, но скорее, как моральное выражение воли и норм международного сообщества» .

Ту же идею обосновывает и Генеральный секретарь ООН, когда интерпретирует сущность и значение института вмешательства: «В случае, когда вмешательство с использованием силы становится необходимым, мы должны обеспечивать, чтобы Совет Безопасности — орган, на который возложена ответственность за санкционирование применения силы в соответствии с нормами международного права, — был в состоянии справиться с этой задачей. Как я говорил во время конфликта в Косово, не должно идти и речи о выборе, с одной стороны, между единством в Совете и бездействием перед лицом геноцида, как это было в случае с Руандой, и, с другой — отсутствием согласия в Совете, влекущим за собой принятие региональных мер, как это было в случае с Косово»[30] [31]. Следовательно, международный институт вмешательства не требует традиционной демократической легитимации (обеспечения единства государств при голосовании по тем или иным вопросам). В данном случае международная организация сама легитимирует решение даже в отсутствие межгосударственного консенсуса.

Очевидно, что при «ослаблении», постепенном нивелировании суверенитета государств-наций международные организации и институты становятся выразителями и хранителями общего (коллективного) интереса и всеобщего блага, стоящих выше интересов и потребностей конкретной страны. Таким образом, глобальные общие интересы и потребности, международные стандарты и правила становятся доминирующими в мировой политике, обладают большей власть и легитимностью.

Имперская (американская) модель глобализации, наоборот, придерживается принципа, согласно которому международные неправительственные организации, а также международные законы, декларации и соглашения не существуют независимо от свободной государственной воли. Если первая модель развития мирового порядка наделяет международные организации статусом «хранительниц всеобщего блага», стоящего выше интересов и амбиций отдельных государственно-правовых пространств, то имперская модель напротив, исходит из ограниченности делегирования власти международным организациям.

Так, по утверждению Ф. Фукуямы американский проект глобализации и формирования имперского порядка исходит из того, что «в Америке существовал только один политический режим, который, будучи старейшей в мире непрерывной демократией, не рассматривается как переходящий политический компромисс. Это означает, что политические институты страны внушают людям почти набожное почтение» . Поэтому имперский проект глобализации предполагает универсализацию национального интереса, политических институтов, а также стандартизацию правового развития стран не на основе наднациональных ценностей и правил. Он основывается на определенном культурцивилизационном идеале государственно-правого устройства, трактуемого как единственно верный и непреходящий стандарт в мировом развитии в целом и конкретных государств в частности.

Американская модель международного политического порядка в отличие от европоцентрической не стремится демонтировать суверенность государств и легитимность их политических режимов на основании формирования более эффективных международных организаций, осуществляющих глобальное демократическое политическое управление. Дело обстоит иначе: постановка под сомнение легитимности того или иного государства трактуется с точки зрения воплощения на этом локальном или региональном (группа стран) пространстве конкретного идеала социально-экономической и политико-правовой организации. При этом предполагается ведущая роль международной державы — Америки в антикризисном и координационном управлении демократическим развитием этих пространств. В то же время некомпетентное и неэффективное управление государством в достижении этого имперского идеала автоматически подрывает качество суверенности данной государственной власти и, соответственно, легитимирует внешней вмешательство империи во внутригосударственные политико-правовые процессы.

Причем эта логика развития глобального имперского порядка распространяется на развитие всех государств без исключения. Ее формирование началось еще в период Второй мировой войны, а после ее [32]

окончания уже был создан первый стратегический план социально- экономического и политического присутствия США в различных регионах мира, выработаны основные механизмы свержения нелегитимных государственно-правовых режимов: либо путем военного переворота, вооруженного вмешательства, либо путем демократической, мирной трансформации конкретных государств на путь «догоняющего развития», т.е. неизменного следования имперскому идеалу и его политике. Так, «принято считать, — пишет по этому поводу Н.А. На- рочницкая, — что окончательное стратегическое решение США “остаться” навсегда в Европе и инкорпорировать роль, интересы и потенциал Западной Европы в свою глобальную стратегию, составной частью которой стало поощрение и европейкой интеграции, и “единой Европы”, оформилось лишь в 1946 г.»

Неслучайно уже в более поздних исследовательских работах с тех или иных позиций, с помощью различных аргументов и суждений обосновывается необходимость постоянного «присутствия» имперской власти в развитии конкретных государств и регионов мира. Так, например, Ф. Фукуяма обосновывает, что «логика американской внешней политики после 11 сентября подводит ее к такой ситуации, при которой она либо берет на себя ответственность за руководство слаборазвитыми странами, либо передает эту миссию в руки международного сообщества» .

Очевидно, что в своей сущности и направленности эти два проекта формирования и развития международно-правового порядка противостоят друг другу, в редких случаях идут вместе при достижении совпадающих интересов и целей. Какой проект глобализации окажется более устойчивым в поствестфальской системе мирового развития, покажет время.

Процессы, направленные на разрушение Вестфальского мира, утверждающего суверенитет государств-наций после Второй мировой войны, инициируют формирование новой системы международноправовых отношений под эгидой неправительственных надгосударственных (глобальных) организаций. Новейший этап развития мирового порядка связан с полной отменой суверенитета и формированием «космополитической демократической системы» и «глобального гражданского общества», которые признают фрагментарность функционирования отдельных (автономных) социумов и локальных пространств и в то же время демократически унифицируют их развитие. На этом этапе формируются единые властно-правовые, социальные и экономические сети управления, а также общие принципы социаль- [33] [34]

ной справедливости и стандарты социально-культурного развития, правила и границы индивидуальных и коллективных действий, обобщенный интерес и всеобщее благо.

Формирующийся новый постсуверенный порядок не только по- иному интерпретирует старые ценности (права и свободы человека и гражданина, демократию, политический плюрализм, легитимность государственного принуждения и проч.) в новом глобалистическом дискурсе, но и заново трактует содержание давно устоявшихся терминов и аксиом. Очевидно, что нивелирование значимости государственного суверенитета, процессы гуманитарной интервенции, стандартизация социально-политического развития предполагают и новые формы гражданской идентичности.

Так, нивелирование этнополитических, социальнопсихологических и иных факторов в развитии национального политического процесса создает реальные предпосылки для формирования глобального гражданского общества (глобального сообщества), опирающегося не на некую этническую общность по происхождению и даже не на общие исторические корни, а на политическую культуру прав человека, правового государства и демократии.

Нация у современных европейских политологов уже не является основанием государства и его суверенитета, она трактуется как «сосуд для реализации гражданской свободы», а презумпция уникальности государственно-правового устройства должна уйти с авансцены истории — «национально-государственное мышление и действия должны быть денационализированы» . При этом утверждается, что права и свободы граждан представляют собой действенную в современном глобализирующемся мире универсальную основу гражданской идентичности.

В этом контексте «национальный патриотизм» замещается «патриотизмом конституционным», представляющим только одну возможную форму лояльности в глобальном сообществе. Аксиоматика глобального гражданского общества определяется освобождением политической гражданственности от различных этнокультурных факторов. Справедливо в этом аспекте отмечает М. Ремизов, что в такой интерпретации «нация идентична гражданству, гражданство идентично наличию гражданских прав... Тавтологизация нации и гражданства— реальный процесс, посредством которого общность и принадлежность становятся формальными»[35].

Однако представляется, что данные теоретические разработки, обосновывающие процессы формирования новой гражданской идентичности, опираются на политический опыт американского общества. Именно там была сформирована «атлантическая модель» гражданско- [36]

го общества, в рамках которой этнокультурная и историческая идентичность формируется преимущественно политическими институтами, конституционализмом и демократией. В современных условиях глобализации эта идея получила новое развитие, поскольку теоретически обосновывает возможность в процессе десуверенизации национальных государств формирование новой формы идентичности. Более того, развитие международных неправительственных организаций (МПО) делает этот процесс формирования вполне реальным. Именно действующие сегодня на надгосударственном уровне МПО и их огромное влияние на развитие национальных государств отражают процесс формирования нового субъекта международных политических отношений глобального гражданского сообщества.

Причем «особая категория НПО (неправительственных организаций, действующих на международной арене — Прим, автора) претендует на роль судей в вопросах мировоззрения всего общества и государственной политики. Это явный выход за пределы гражданского общества (в традиционном его понимании — Прим, автора)» — отмечает Н.А. Нарочницкая. Поэтому, как справедливо полагает исследователь, сегодня актуализируется востребованость научной оценки и политической роли процесса перерождения неправительственных организаций из институтов гражданского общества в субъектов политической и международно-правовой деятельности, что полностью меняет «смысл и интерпретацию самого понятия гражданского общества» .

Профиль глобального проекта гражданского общества определяется еще и тем, что различие между частным и приватным, общественным и политическим в данном проекте стирается, а плюрализм замещается политико-идеологическим давлением. Если неправительственные организации начинают играть одну из ведущих ролей в политической сфере, то значит, стирается и граница между государством и гражданским обществом. Если международные неправительственные организации в современном мире претендуют на роль форпостов демократии и безопасности, то, значит, они обязаны контролировать политический процесс и вмешиваться во всех случаях, когда течение повседневной практики нарушается фактом, противоречащим демократическим аксиомам.

В современной политической теории в аспекте глобализационных процессов государственная власть анализируется с иной теоретикометодологической точки зрения. Если ранее национальная система государственной власти выступала в качестве главного субъекта внутриполитических и международных процессов, то в настоящее время она рассматривается в качестве одного из ведущих акторов всеобщей [37]

политической коммуникации, в которой участвуют наравне с институтами государственной власти, также транснациональные экономические (например, различные транснациональные корпорации, международные экономические консорциумы, международные экономические банки, союзы, организации и т.п.), гражданские (всевозможные неправительственные общественные организации, которые многими аналитиками рассматриваются в качестве глобального гражданского общества), межгосударственные военно-политические союзы и проч. Однако все эти тенденции, как было отмечено выше, не следует трактовать в качестве глобальных неолиберальных, неоантиэтатических и неоанархических направленностей в современном космополитическом дискурсе, нивелирующих роль и значение институтов государственной власти в формирующемся глоболокальном мировом порядке.

В определенной мере прав известный зарубежный политический аналитик У. Бек, когда утверждает, что «государство уже не является актором интернациональной системы, а одним из акторов среди других, все же было бы неверным выплескивать вместе с водой ребенка и вместе с критикой взгляда, сконцентрированного на национальном государстве, упускать из вида возможности действия и самообразования государства в эпоху глобализма. Метаигра властей (экономических, гражданских, государственных на мировой арене — Прим, автора) означает, что государство должно мыслиться, строиться и исследоваться как зависимое от разных обстоятельств и политически изменяемое»[38].

Сегодня, очевидно, что классическая («вестфальская») трактовка суверенных качеств государственной власти подвергается кардинальной смысловой трансформации, а процессы политической стандартизации, правовой унификации и культурной типизации обусловливают модификацию институционально-нормативной роли и социально- политического значения публично-правовых институтов власти. В связи с этим суверенность и легитимность государственной власти в современном космополитическом мире становятся достаточно аморфными и подвижными концептами, содержание которых конкретизируется посредством «дополнительных характеристик», например реальной и потенциальной «силы» (экономической, политической и проч.) государства, его военно-политической мощи, институционально-правовой стабильности и устойчивости публично-правовых институтов и структур и т.д.

При этом процессы глобальной эволюции государственной власти поиному ставят проблему уникальности и локальности национальных политических систем, активизируя процессы регионализации и про- винционализации публично-властного взаимодействия, а развивающиеся практики легитимации (или делигитимации) существующих

политических режимов со стороны международного сообщества обусловливают принципиально иную эпоху в развитии национальных государств, другую геополитическую матрицу оценки существующих проблем и угроз. Выше говорилось о том, что легитимность экстраординарных ситуаций и чрезвычайных режимов обосновывается сегодня не через обеспечение целостности, единства, стабильности института государства, а посредством международного санкционирования, т.е. признание этих действий как необходимых для сохранения, продвижения глобального порядка и соответствующей западноевропейской идеологии.

Эти противоречия, по нашему мнению, приводят (особенно на постсоветском пространстве) к ослаблению международной правовой и политической роли и значения государства, к повсеместному развитию межтиповой (с преобладанием функциональных искажений и деформаций в развитии системы государственной власти) модели трансформации публичных органов власти. Кроме того, это межтиповое состояние государственно-правовой организации может быть вызвано не только стремлением элитарных сил перейти к новому, прогрессивному устройству (например, политические системы Польши, Румынии, Болгарии и т.п.), но и регрессивной направленностью (например, восточные «псевдо»демократические системы государственной власти — Таджикистан, Казахстан и др. ), стремлением на уровне публично-правовой политики реализовывать проект резкого (или постепенного) возврата к прошлым устойчивым политико-правовым формам организации, стабильным властно-правовым моделям и способам взаимодействия в обществе.

Еще раз подчеркнем, что, как на идейно-концептуальном уровне, так и на уровне научной практики, в современной политической риторике подчеркивается возрастающее значение регулирующих мероприятий и программ государственной власти, направленных на преодоление кризисных явлений, противоречий, конфликтов, а также обеспечение социального порядка, стабильности и устойчивого развития общественной системы.

Однако степень такового властно-управленческого вмешательства в общественные процессы и его влияние на регламентацию социальной жизнедеятельности зависит от национальных традиций, сложившихся публично-правовых практик взаимодействия общества и государства, а также предпочтений, интересов и потребностей населения. Поэтому постклассические концепции эволюции институтов государственной власти, нивелирующие его суверенные качества, обосновывающие размывание традиционной роли и значение данного института, трансформацию его компетенций, следует трактовать не просто [39]

как вызов самостоятельности, независимости, целостности национальной государственности, но и как угрозу дальнейшего существования государственно-организованных форм жизнедеятельности. Считаем, что ориентиры дальнейшего государственного строительства и укрепления политических систем связаны с развитием концепции стабильности и устойчивости публично-правовых институтов власти, форм и моделей взаимодействия в системе личность — общество — государство, обеспечивающих преемственное воспроизводство национально-культурной целостности и идентичности в стандартизирующемся и унифицирующемся мире, а также самостоятельность в принятии общенациональных управленческих решений и реализации правовой политики.

Глобальная трансформация государства, права, гражданского общества и доктрины прав человека, несомненно, делает вызов национальной государственной власти, ее суверенитету, независимости ее функций, приоритетов деятельности и проч. В то же время «основные задачи, которые решает государство, остаются — создание законодательной базы, создание сбалансированных общих условий макроэкономической стабильности и соответствующей политики, обеспечение основополагающей инфраструктуры и социальных услуг, — вместе с тем появляются новые черты в деятельности государства» . Безусловно, глобализация качественно обогатит и усложнит роль государства, но вряд ли данный институт утратит свое доминирующее положение в международном взаимодействии и в управлении внутринациональными процессами.

Завершая данный параграф, отметим, что если систематизировать существующие на сегодняшний день прогностические модели развития государственной власти и попытки научно-практического моделирования ее эволюции, то можно выделить три основных направления:

  • 1) прагматическое, связанное с интенсификацией взаимосвязи и взаимозависимости национальных систем государственной власти, при реализации своих внутренних и внешних функций. Данное направление предполагает развитие международного политикоправового и социально-экономического взаимодействия, направленного на обеспечение устойчивости национального государственноправового пространства, базовых институтов, ценностей и т.д.;
  • 2) унификационное, основывается на сближение и унификации политических и юридических форм и средств коммуникации, распространение и институционализацию единых правовых и иных стандар- [40]

С. 5.

тов и требований в развитии локальных социально-политических пространств;

  • 3) космополитическое, ориентированное на качественную трансформацию публично-правовых форм организации власти, в контексте которой институт государства перестает «создавать общий порядок взаимоотношений» (У. Бек) и стимулирует принципиально новые космополитические принципы организации человеческой жизнедеятельности и новые (революционные) формы социальной интеграции и идентичности, которые должны быть концептуально и политически освоены вне старых категорий национального и интернационального.
  • 1. Универсалистский проект. В настоящие время при анализе форм, обеспечивающих социально-политическое единство, особенно в западноевропейском геополитическом пространстве, задающим «тон» исследовательским проектам, происходит явное игнорирование потенциала государственной организации. Формулируются либо инновационные (неолиберальные) формы политической коммуникации, где государственной власти отводится весьма малое место (т.е. воспринимается в качестве одного из акторов, участников публичновластного взаимодействия); либо революционные (неомарксизм и неоанархизм) формы политического единства, лишающие государственную власть какого-либо социального значения в будущем.

В первом случае речь идет о так называемой сервисной концепции государства и глобальной неолиберальной конституционно-правовой интеграции. Государственная власть в данных направлениях не является единственным актором в международно-политической коммуникации , выступает либо «на равных» с локальными или глобальными институтами гражданского общества и иными неправительственными организациями; либо вообще выполняет обслуживающую (сервисную) роль в реализации социальных интересов, запросов, потребностей и т.п.

В этом случае реализуется умеренный транснациональный политический дискурс, обосновывающий упадок государственно-правовых форм публичного взаимодействия, механизмов обеспечения социальной целостности и идентификации. И на этом фоне устаревшие политико-правовые формы и механизмы открывают пространства для реванша глобального гражданского общества. При этом тотальность юридико-политической организации нации, представленная и поддерживаемая государственной властью, заменяется глоболокальными социальными организациями, функционирующими в свободном, мобильном режиме (т.е. постоянно изменяются и усложняются, распадаются и самоорганизуются, выходя за границы суверенных территорий), где рамки их социально-политической активности больше не [41]

связываются с государственным нормированием, а подчиняются общей (стандартизированной) «конституционно-правовой идентичности» (Ю. Хабермас).

Другими словами, универсальная концепция прав человека и общие социально-правовые границы терпимости, лишенные устаревших национально-государственных и религиозно-этнических параметров, формируют новый «резервуар» политической коммуникации и «освобождают политическое взаимодействие от культурной и этнической идентичности» . В тоже время подчеркивается, что эти политические тренды не уничтожают полностью государство, а качественно изменяют его роль, значение и функции в третьем тысячелетии. В целом «стратегический реванш гражданского общества» и освобождение от суверенного юридико-политического кодирования общественных процессов «не изменяет либеральным целям, но разрушает цивилизационные путы... исходя из принципов блага мирового сообщества»2 и «возвращает человека к принципам свободного развития»3.

Возникает резонный вопрос: если инновационные формы политической интеграции и коммуникации основаны на свободе и мобильности институтов гражданского общества, построенных по сетевому принципу и движущихся к оформлению в единое мировое сообщество , то какова роль и социальное назначение государства и его инсти-

1

тутов в XXI столетии? Ответ этот содержится в оформляющейся концепции сервисного государства, где роль последнего сводится к публично-правовому субъекту, оказывающему социально значимые услуги, гарантирующему и координирующему их реализацию, используя различные общественные ресурсы (символические, физические) и управленческие технологии, основанные на развитых ИТК. Сегодня сервисный подход к трансформации государственного управления, шире к современному реформированию публично-правовых органов власти и управленческого процесса, является доминирующей инновационной стратегией в посткапиталистическом политико-правом мышлении и основной программой преобразований в информационном обществе.

В тоже время считаем, что сервисная концепция государства и оптимизации управленческого процесса по своей сути является переходным (межтиповым) феноменом («открывающим двери» в третье тысячелетие), поскольку неолиберальные тенденции в политике многих зарубежных государств ведут к тому, что существенно сужается сам массив, оказываемых государством услуг. В настоящее время, как правило, «отдельные виды общественных услуг либо приватизируется, либо отдаются на откуп компаниям-подрядчикам»; и даже в тех случаях, когда общественные услуги остаются за государственной властью они «предоставляются так, как если бы этим занималась частная компания» . При этом тотальная политизация и экономизация публичной сферы в обновленной концепции минималистского государства ведет к тому, как справедливо отмечает Колин Крауч, что «подобно призрачной компании, правительство постепенно старается избавиться от всякой непосредственной ответственности за предоставление общественных услуг, способной испортить его репутацию» и старается максимально виртуализировать свою публичную активность (например, интенсифицировать властное взаимодействие с обществом и личностью с помощью мобильных электронных и сетевых ресурсов).

Если структурно представить этот оформляющийся политический метанарратив, то можно условно выделить три основных уровня его развития: 1) метадискурс — неолиберальные парадигмальные основания, обосновывающие формирование новых доминирующих субъектов публично-властного взаимодействия — международные корпоративные структуры и глобальное гражданское общество; 2) мезодис- [42]

курс — идейно-концептуальные основы государственности, связанные с сервисной организацией государства с преобладанием интерактивных систем и виртуальных технологий во властно-управленческой деятельности (e-democracy, e-servies); 3) микродискурс — практика организации и функционирования публично-правовых институтов власти и интерактивные формы политической коммуникации (e-public network, e-public administration)[43].

Во втором случае речь идет о кардинальной смене как направления развития публичной организации, так и форм социальной интеграции, которые не связаны с функционированием государственной власти и лишают ее какого-либо значения в будущем. Соответственно, если государству отказывают в «исторической миссии», то формы социальной интеграции и политической коммуникации обосновываются в принципиально новых понятиях и категориях, не связанных с «национально-государственной методологией» (У. Бек).

Так, в неомарксистском политическом дискурсе в качестве новой формы социальной организации выступает «множество», которое «не противопоставляется Единству, но заново его определяет». Однако такое единство «не является больше Государством, а становится скорее языком, интеллектом, общими способностями, присущими человеческому роду» [44]. При этом множество рассматривается и как новая форма политической коммуникации, не отменяющая классы, но по иному их структурирующая; и как «индивидуация универсального, родового, разделяемого». Эта новая индивидуальная практика создает принципиально иные формы коллективной жизни и альтернативные социальные порядки, не связанные уже с государством.

Здесь индивидуальность трактуется в качестве оригинальности политических акторов, которая не может быть сведена к старым формам единства (национально-государственной идентичности, народу и т.п.), а коллективное — как специфическая публичная активность личности по отношению к общему благу. С точки зрения М. Хардта и А. Негри множество — это одновременно и индивидуализация и подвижная самоорганизация в глобальное целое: «Общее является одновременно и естественным, и искусственным... Нет такой личности, которая не конструировалась бы во множестве. Нет коммуникации, которая не имела бы всеобщего характера... Активность таких личностей следует считать матрицей свободы и множественности для каждого из них. Тут демократия становится непосредственной целью, и ее нельзя, как раньше, оценивать в либеральных терминах — как предел равенства, или же в социалистических — как меру свободы. Отныне она должна стать радикальным выражением как свободы, так и равенства — без всяких ограничений»[45].

Неоанархизм также представляет политический проект радикального переосмысления сущности государства, его значение и роли в будущем общественном устройстве. Доминантами современного анархизма является, как, впрочем, и в прошлом, антигосударственная ориентация (в основном базирующаяся на эволюционном снижение роли и значения государства как социально-политического института), а также антинационализм и десуверенность в развитии социальной организации. Здесь также обосновывается самоорганизация локальных сообществ и свобода в глобальные движения по формированию общемирового общества.

В свою очередь государственно-властная организация со временем должна эволюционировать в публичные институты, обслуживающие локальные сообщества (это интеллектуальная установка во многом схожа с сервисной концепцией государства). В подавляющем своем большинстве неоанархическая мысль представляет собой «теорию рассеивания государственной власти», предполагая искоренение властно-иерархических центров. Иначе говоря, обосновывается, что публичная власть должна быть «распылена» по свободным сообществам, которые не интегрируются ни в какие целостности. Несмотря на то, что последнее утверждение более или менее свойственно классической анархической мысли, принципиальное отличие новейших теорий заключается в постулировании постоянной изменчивости, присущей динамике этим свободным локальным сообществам. Так, договорные свободные союзы довольно быстро выстраиваются по сетевому принципу, изменяются и разрушаются, образовывая новые конфигурации общностей, т.е. по своей сути являются нестабильными и непредсказуемыми. Их развитие «идет не в глубину или ввысь», они не выстраиваются во властно-иерархическую целостность и упорядоченность, а постоянно расширяются, изменяются и мутируют по горизонтали в виде ризоморфной (нелинейной), «клубневой организации» как у Делеза и Гваттари.

«Ризоморфнность» — это новый принцип неоанрхической публичной организации, утверждающий принципиальную внеструктур- ность, нелинейность и горизонтальный принцип развития (расширения): «ризома развивается, варьируется, расширяется, захватывая, схватывается, внедряясь». Ризоморфный принцип развития предполагает постоянное «преобразовательное и субъективное измерение», противостоящее каким-либо семантическим центрам и «центрирующиму единству кода» (например, юридико-политический порядок, поддерживаемый суверенным государством) .

Данное обстоятельство имеет существенное значение для понимания современного неоанархического проекта «рассеивания публичной власти», поскольку сами сообщества мобильны и ризоморфны, то они не допускают (не создают условий!) для формирования властноиерархических центров. Свободные сообщества постоянно изменяются, трансформируются и соответственно нелинейно развиваются публичные институты, обслуживающие эти динамичные процессы, интересы, установки и проч. Неслучайно сегодня происходит интенсивное становление теорий рискогенного и нелинейного управления общественными процессами. При этом нестабильность становится новой доминантой политического процесса, а рискогенность — новым направлением в модернизации политических технологий управления. Так, например, обосновывается, что всем «необходимо научиться жить без устойчивых ориентиров, долгоживущих факторов порядка, общепризнанных авторитетов». Поэтому необходима внятная теория, формирующая формы, процедуры и методы постоянного воссоздания «нелинейных общностей», управления с меняющимися приоритетами и проч., способная «брать» под контроль постоянно изменяющуюся и рискогенную общественную среду[46] [47].

2. В свою очередь космополитический проект также ориентирован на качественную трансформацию публично-правовых форм организации власти. При этом космополитические формы аналогично обосновывают гибкость и подвижность властных структур, «сетевой методологии организации» публично-властного взаимодействия, которые должны прийти на смену «национально-суверенной методологии» познания и конструирования социальной организации:

При этом постоянно изменяющийся интернациональный порядок уже не базируется на традиционных основаниях юридико- политической целостности, поскольку в нем отрицаются «представления о естественных, замкнутых в себе целостностях, которые нельзя выбирать, которые уготованы (или не уготованы) тебе судьбой. Космополитический реализм отвергает также представление, будто укорененность в этнической или национальной целостности есть естественное и потому здоровое состояние человека в мире». Поэтому задачей политической и правовой наук является необходимость «проанализировать, в каком смысле государства (и понятие государства) лишаются своего ядра и как они заново определяются и трансформируются в своих значениях и функциях», в глобальном мировом порядке.

Все эти процессы «превращают фрагментарное по национальногосударственному принципу властное пространство в непризнающее границ пространство мировой внутренней политики» .

Однако следует отметить, что глобальные «адаптивные» структуры власти, постоянно изменяющиеся, переструктурирующиеся и адаптирующиеся к резко меняющимся условиям, возникающим конфликтам, рискам и т.п. весьма слабо проработаны в современной политико-правовой науке, отсутствуют и практические примеры их эффективного и подконтрольного функционирования. В большей степени моделирование таковых новых структур публичной организации находятся на стадии теоретико-концептуального оформления и поэтапной институционализации в международной политической коммуникации.

В целом можно высказать гипотезу о том, что «современная увлеченность» рисками, кризисами и конфликтами, а также технологиями управления нестабильными ситуациями, трактуемые как естественное состояние развития социальных систем (в противовес, например, эпизодическим, чрезвычайным ситуациям, режимам как у К. Шмита) формирует устойчивую установку на «упадок суверенных качеств государства», актуализацию альтернативных политико-правовых проектов организации. И в конечном итоге к формированию таких условий, при которых суверенное юридико-политическое кодирование порядка и стабильного воспроизводства цивилизационных сообществ будет вполне естественно трактоваться как нонсенс (т.е. как то, что не соответствует реальности, как важный, но пройденный этап социальноправовой организации, достоянный памяти и важного места среди иных «музейных экспонатов»).

3. В рамках прагматического проекта обосновывается, все политические явления и процессы в контексте социокультурной эволюции специфичны и действуют в контексте определенного пространства и времени. В связи с этим утверждается, что не существует абсолютно схожих, одинаковых трендов социокультурной трансформации государственной власти[48] [49]. В этом плане можно лишь говорить о схожести в развитии тех или иных политических и правовых систем и режимов. Поэтому, с точки зрения исследователей данного направления политико-правового моделирования, глобализация качественно обогатит и усложнит роль государственной власти, ее институциональнофункциональную структуру, а институт государства вряд ли утратит как свое доминирующее положение в качестве центрального субъекта политической системы, так и ведущую роль в международном политическом процессе.

В тоже время «изъятие» у института государства основных функциональных обязанностей приведет к дисфункциональное™ его институтов и к нестабильности политического процесса. С точки зрения прагматической установки необходима разработка правовых конструкций и политических форм, адекватно описывающих современное функционирование институтов государственной власти и стратегию их развития в глобализирующемся мире, а также критериев и характеристик, типологизирующих «суверенные качества» государственной власти, уточняющих их реальность (или номинальность), фактичность (виртуальность) и т.д. Неслучайно в современных юридико- политических исследованиях все чаще начинает использоваться концепт «сила государственной власти», который выражает потенциальную и реальную способность государственной власти самостоятельно и независимо определять цели и задачи развитая национального политико-правового пространства, «диалогически» участвовать в международно-правовой политике и на равных выступать в качестве одного из «архитекторов» международной системы безопасности, ведущего субъекта глобальной политэкономической системы.

Ясно одно, что в настоящее время происходит разработка правовых конструкций и политических форм, адекватно описывающих современное функционирование институтов государственной власти и перспективы их развития в космополитическом мире, критериев и характеристик, типологизирующих «суверенные качества» государства, уточняющих их реальность (или номинальность), фактичность (виртуальность) и т.д. Так, например, концепт «сила государства» в современных условиях явно или неявно выражает потенциальную и реальную способность государственной власти самостоятельно и независимо определять цели и задачи развития национального политикоправового пространства, «диалогически» участвовать в международно-правовой политике и на равных выступать в качестве одного из «архитекторов» международной системы безопасности, ведущего субъекта глобальной политэкономической системы. В то же время, как это обосновывалось выше, доминирование этой тенденции в трансформации институтов государственной власти обусловливает развитие негативных политических процессов, связанных с отходом от первичности демократических прав и свобод к доминированию «постдемократической концепции безопасности», основанной на силовых характеристиках функционирования глобальных политических акторов . [50]

Однако с нашей точки зрения, лишь суверенное качество государственной власти обеспечивает сохранение относительной стабильности и демократичности в международно-политической коммуникации, «дает формально юридически одинаковую, равную возможность всем государствам БЫТЬ в нынешнем мире», — справедливо отмечает В. Зорькин. В то же время эта качественная характеристика может быть развита по-разному: «Как сами государства фактически реализуют этот принцип на практике — это вопрос практической политики. Политического искусства... Де-факто сейчас уровень суверенности Соединенных Штатов и других стран, в том числе и России, видимо, разный. Но если мы будем отрицать государственный суверенитет как меру должного, как юридический принцип современного миропорядка, тогда судьбу России (как, впрочем, и многих других стран, не входящих в “золотой миллиард” — Прим, автора) будут решать не в ней самой, а извне» .

Справедливо в этом контексте отмечает политический аналитик Майкл Уолцер: «Признание суверенитета — это единственный способ создать арену, на которой можно бороться за свободу... Именно эту арену и те действия, которые разворачиваются на ней, на и хочется защитить; и мы защищаем их так же, как мы защищаем индивидуальную целостность, прочерчивая границы, которые нельзя пересекать, закрепляя права, которые нельзя нарушать. Как в случае с индивидами, так и в случае с суверенными государствами есть определенные вещи, которых с ними делать нельзя, пусть даже и во благо им» .

Данный стиль политического мышления не мыслит различные социальные организации, их властно-иерархическое строение вне целостности и локализованности, в рамках которых формируется и воспроизводится определенный порядок взаимодействия'. Поэтому [51]

предлагаемые «в новейших» политических исследованиях принципиально иные космополитические формы организации и взаимодействия, основанные на гибкости и подвижности властных структур, сетевой методологии организации публичного взаимодействия, которые должны прийти на смену «национально-суверенной методологии» познания и конструирования социальной организации, довольно слабо поддаются осмыслению и тем более концептуализации в политической теории. Глобальные «адаптивные» структуры власти, постоянно изменяющиеся, переструктурирующиеся и адаптирующиеся к резко изменяющимся условиям, конфликтам, рискам и т.п. весьма слабо проработаны в современной политической науке, не говоря уже о практике. Более того, перспективы развития таковых структур и основанного на них глобального порядка весьма туманны и крайне непродуктивны.

  • [1] HeldD., McGrewA., Goldblatt D., Perration J. Global Transformation. Cambridge: Polity Press, 1999. r Geddes A., Favell A. The Politics of Belonging: Migrants and Minorities inContemporary Europe. Aldershot: Ashgate, 1999.
  • [2] Бек У. Власть и ее оппоненты в эпоху глобализма. Новая всемирнополитическая экономия. М.: Прогресс-Традиция, 2007. С. 11. В этом аспектекосмополитизм выступает в качестве «очередной великой идеи, которая приходит на смену исторически исчерпавшим себя национализму, коммунизму,социализму, неолиберализму» (Там же. С. 15).
  • [3] “ Проскурин С. Глобализация как фактор поляризации современного мира. М, 2002. 54. 7 ^
  • [4] Шахназаров Г.Х. Глобализация и глобалистика — феномен и теория //Pro et contra. 2000. № 4. С. 186.
  • [5] Неклесса А.И. Глобализация и новое геоэкономическое мироустройство// Философия хозяйства. 2002. №1. С. 110.
  • [6] В данном случае «стандартизированный» берется в кавычки с той лишьцелью, чтобы показать условность проектов унификации цивилизационногоразвития. Дело в том, что в современный период развития международногопорядка существует по крайне мере несколько таковых проектов, основывающихся на совершенно разных постулатах и принципах. Рассмотрение иобоснование последних будет предпринято ниже.
  • [7] Марченко М.Н. Глобализация и ее воздействие на современное национальное государство (методологический аспект) // Теоретикометодологические проблемы права. М., 2007. С. 59.
  • [8] См. об этом подробнее: Глобализация и государственное единство России / Б.С. Эбзеев, Р.А. Айбазов, С.Л. Краснорядцев; от вред. Б.С. Эбзеев. М.,2006. С. 60-61.
  • [9] По утверждению Ф. Фукуямы в международной политике следует признать существующее дефакто состояние разложения суверенитета, его практической недееспособности и теоретической бессмысленности, в тоже меревыработать инструменты по «подавлению» амбициозных позиций ряда государств в независимости и самостоятельности в решении экономических, политических, культурных и иных проблем. Следует, по его мысли, открытьглаза на то, что уже давно «принципы суверенитета и неприкосновенностинационального государства, являющегося основой Вестфальской системы,фактически разрушены и, по существу, Сегодня не соблюдаются, посколькуто, что происходит внутри отдельных государств - в их внутреннем управлении, — часто оказывает большее влияние и на жизнь других членов между-
  • [10] народного сообщества» / Фукуяма Ф. Сильное государство: Управление имировой порядок в XXI веке. М., 2007. С. 157. 1 За примерами, впрочем, далеко ходить не нужно, достаточно вспомнитьмеждународную оценку событий, происходивших в Югославии, Украине,Абхазии, России (в период вооруженного конфликта в Чеченской Республике) и т.п.
  • [11] Мирзоев С. Гибель права: легитимность в «оранжевых революциях». М.,2006. С. 34.
  • [12] 2 Бек У. Власть и ее оппоненты в эпоху глобализма. С. 36.
  • [13] Подробнее об этом: Хомски Н. Новый военный гуманизм: Уроки Косова.М., 2002.
  • [14] См. об этом: Нарочницкая Н.А. Демократия XXI века: перерождениесмыслов и ценностей // Оранжевые сети: от Белграда до Бишкека / отв. ред.Н.А. Нарочницкая. СПб., 2008. С. 9.
  • [15] Так, У. Бек отмечает, что формирование самой концепции и реальныхмеждународных институтов «отслеживающих» нарушение прав человека,принципов демократии, террористические и иные угрозы международнойбезопасности, выступающих в качестве «транснациональных государств-надзирателей» везде к тому, что аморфным понятиям, таким как «глобальнаябезопасность», «цивилизационный стандарт развития» и т.п. придается больше значения, чем самой свободе и демократии. В этой концепции гражданину, организации, государству «придется доказывать, что они не опасны, ибов этих условиях под подозрением окажется каждый, ведь каждый (от отдельного индивида до целого государства — Прим, автора) может оказаться террористом». Причем, например, «каждый должен смириться с тем, что его безвсякого конкретного повода будут проверять на предмет благонадежности.Если додумать ситуацию до конца, то индивидуализация войны ведет к смерти демократии, ибо государства должны объединиться с государствами против граждан, чтобы избежать опасностей, грозящих им со стороны граждан».В целом террористические конструкции, лозунги всеобщей безопасности, абстрактные образы «врагов демократии» в конечном итоге «убивают плюрализм в обществе и рационализм экспертов, независимость судов и безусловную законность прав человека. Они уполномочивают государства и тайныеслужбы на политику разрушения демократии» {Бек У. Власть и ее оппонентыв условиях глобализма. С. 32-33).
  • [16] Ремизов М. Опыт консервативной критики. М., 2002. С. 60. 2 Хардт М., Негри А. Множество: война и демократия в эпоху империи.М., 2006. С. 43. 3 Здесь следует привести выводы известных исследователей современныхглобальных процессов Эдгара Гранде и Томаса Рисса, которые они сформулировали после многолетних и системных исследований влияния процессовинтернационализации на развитие национальных систем власти, экономики,культуры и т.п.: «во-первых, исходящее от глобализации давление во многихсферах меньше, чем принято считать. Во-вторых, от глобализации не только
  • [17] См. об этом: Глобализация и государственное единство России / Б.С. Эбзеев, Р.А. Айбазов, С.Л. Краснорядцев; отв. ред. Б.С. Эбзеев. М., 2006. С. 90. “ Характерный для этой позиции лозунг У. Альтерматта: «Национально-государственное мышление и действия европейцев должны быть денационализированы (выделено автором)». Соответственно, следует признать в современном глобализирующемся мире объективность тенденции формирования новой формы общественной организации, освобожденной от традиционных национально-культурных пут — глобального гражданского общества.«Современные государства, — продолжает автор, — могут существоватьлишь в том случае, если они освобождают политическое гражданство откультурной и этнической идентичности (курсив автора)». Следовательно,объективность формирования глобального гражданского общества требует,чтобы гражданство стало исключительно политическим феноменом, лишенным какого-либо культурного или этнонационального содержания: «Гомо-
  • [18] генность национального государства должна основываться на политических,а не на этнокультурных факторах» / См.: Альтерматт У. Этнонационализм вЕвропе. М., 2000.
  • [19] Наиболее подробно о сущности, формах и процессах навязывания глобального имперского порядка см.: М. Хардт, А. Негри. Империя. М., 2004.
  • [20] Ремизов М. Указ. соч. С. 86.
  • [21] Кара-Мурза С.Г. Россия в «глобализирующемся» мире // Философия хозяйства. 2001. № 1. С. 148-149.
  • [22] Неолиберальная модель постсуверенного порядка предполагает сужениедо минимума функций и значения государственной власти; «ослабление способности государственных органов регулировать и контролировать национальную экономику и решать социальные проблемы; рост экономической иполитической власти глобальных экономических игроков, в том числе,транснациональных корпораций и новых финансовых спекулянтов, которыенезависимы, освобождены (в том числе юридически) от ограничений и какого-либо демократического контроля; ослабление власти ООН на фоне роставласти международных финансовых организаций — ВБ, ВВФ, ВТО, над которыми также нет демократического контроля и которые выступают проводниками политики стран “большой семерки”» / Институциональная политология: Современный институционализм и политическая трансформация России/ под ред. С.В. Патрушева. М., 2006. С. 375.
  • [23] Бауман 3. Глобализация. Последствия для человека и общества. М., 2004.С. 87.
  • [24] Институциональная политология: Современный институционализм иполитическая трансформация России. С. 364.
  • [25] См. подробнее об этом: Мертон Р. Социальная теория и социальнаяструктура. М., 2006. С. 122-124. 'Так, интерпретируя этот проект формирования глобальной иерархии, А.Пензин отмечает: «“Империя” обозначает новую форму глобального суверенитета со своими органами власти, порядками иерархий и политическойстратегией “вмешательства во имя универсальных ценностей”. При этом национальный суверенитет не исчезает - скорее государства качественным образом меняют свои функции, встраиваясь в разные уровни власти мировой“имперской машины”. Она образует ряд страт: на высшем уровне располагаются государство-гегемон США, “семерка” развитых держав; на среднем -транснациональные корпорации и большинство национальных государств; нанижнем - различные институты, представляющие глобальное гражданскоеобщество (ООН, масс-медиа, неправительственные международные организации гуманитарного толка)» / Пензин А. «Революционное чудовище»: понятие множества в философии Антонио Негри [Электронный ресурс]. 1Ж1лwww.situation.ru/app/jJn_34.htm/ (дата обращения: 04.04.2012 г.)
  • [26] Глобализация и государственное единство России. С. 105.
  • [27] 2 Мирзоев С. Гибель права: легитимность в «оранжевых революциях». М.,2006. С. 27.
  • [28] Там же.
  • [29] Нарочницкая Н.А. Демократия XXI века: перерождение смыслов и ценностей // Оранжевые сети: от Белграда до Бишкека. СПб., 2008. С. 6.
  • [30] Фукуяма Ф. Сильное государство: Управление и мировой порядок вXXI веке. М., 2007. С. 184.
  • [31] Выступление Генерального секретаря ООН Кофи Аннана // Проблемавмешательства: Две концепции суверенитета // [Электронный ресурс]. и11Ь:www.un.org. (дата обращения: 04.04.2012 г.)
  • [32] Фукуяма Ф. Указ. соч. С. 189.
  • [33] Нарочницкая Н.А. Американские «аналитические институты»: глаза,уши и совесть Америки // Оранжевые сети: от Белграда до Бишкека. СПб.,2008. С. 17.
  • [34] Фукуяма Ф. Указ. соч. С. 161.
  • [35] 2 См. об этом: Альтерматт У. Этнонационализм в Европе. М., 2000.
  • [36] Ремизов М. Опыт консервативной критики. М., 2002. С. 71-72.
  • [37] Нарочницкая Н.А. Демократия XXI века: перерождение смыслов и ценностей // Оранжевые сети: от Белграда до Бишкека. СПб., 2008. С.9.
  • [38] 2 Бек У. Власть и ее оппоненты в эпоху глобализма. С. 28.
  • [39] См. об этом подробнее: Фурман Д.Е. Движение по спирали. Политическая система России в ряде других систем. М., 2010.
  • [40] Осьмова М.Н. Глобализация мирового хозяйства и эволюция экономической роли государства / Под ред. М. В. Кулакова и М.Н. Осьмовой. М., 2001.
  • [41] Cohen S. The resilience of the state: Democracy and the challenges of globalization. L.: Rienner, 2006.
  • [42] Крауч К. Постдемократия. М., 2010. С. 60.
  • [43] 2 Мамычев А.Ю. Электронное государство и сервисная концепция модернизации публично-властной деятельности: архитектура и перспективы развития // Юристъ-Правоведъ. 2012. № 5. С. 82-86.
  • [44] Вирно П. Указ. раб. С. 17.
  • [45] Хардт М., Негри А. Множество: война и демократия в эпоху империи.М., 2006. С. 273,420-421.
  • [46] См.: Делез Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. М.,2007.
  • [47] Кравченко С.А. Риски в нелинейном глоболокальном социуме. М., 2009.С. 7-10.
  • [48] Там же. С. 47, 88.
  • [49] См. об этом подробнее: Любашиц В.Я., Мордовцев А.Ю., Мамычев А.Ю.Государственная власть: парадигма, методология и типология (в двух частях).М., 2013.
  • [50] Так, Данило Дзоло характеризует этот проект формирования «постдемократической концепции безопасности», как переход от политико-правовоймодели «социального государства карательному». Другими словами, «проис-
  • [51] PRO суверенную демократию: сборник. М., 2007. С. 287. 2 WalzerM. Just and Unjust Wars. NY: Basic Books. 1977. P. 89. 3 Традиция политического мышления, заложенная в Древней Греции, гласит, что организованное пространство — это особое структурированное, расчерченное и сбалансированное существование всех вещей в мире. Оно вытесняет за свои границы хаос (воспринимающийся как «не-бытие», где все рас
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >