ИСТОКИ ВОЗНИКНОВЕНИЯ УКРЕПЛЕННЫХ КУЛЬТОВЫХ СООРУЖЕНИЙ ОКСИТАНИИ

ИСТОРИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ И КУЛЬТУРНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ УКРЕПЛЕНИЯ КУЛЬТОВЫХ СООРУЖЕНИЙ В ЭПОХУ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Возникновение и религиозно-философское обоснование концепции «укрепленной церкви» прослеживается еще в ранний период становления христианской религии. Описание «Небесного Иерусалима» в Откровении Апостола Иоанна Богослова (Откр. Иоанна, 21, 12—14) подробно фиксирует элементы фортификации городских стен, башен и ворот. Св. Апостол Иоанн пишет, что Город: «...имеет большую высокую стену, двенадцать врат и на них двенадцать Ангелов. На вратах написаны имена двенадцати колен израилевых... Стена имеет двенадцать оснований, и на них имена двенадцати Апостолов Агнца...» (Откр. Иоанна, 21, 12—14)1. Богословско-семантическое отождествление Церкви Христовой и образа «Небесного Иерусалима» в трудах Отцов Церкви в дальнейшем способствовало популяризации данной иконографической концепции в христианском культурном пространстве. Другое богословско-мистическое отождествление образа Церкви с «Укрепленной Башней» (фортификационным объектом) подробно раскрывается в раннехристианском трактате «Пастырь» Ермы, II в., который пользовался огромным авторитетом и на христианском Востоке, и на христианском Западе. Здесь в IX Притче Ерма довольно подробно описывает свое видение, в котором «мужи и девы» возводят прочную и обширную башню из камней различной величины. Место возле Башни было очищено, и Пастырь, обходя вокруг Башни, видит, что «...она прекрасна: она была построена так хорошо, что всякий увидевший ее полюбовался бы, потому что она казалась сделанной как бы из одного камня — не было видно ни одной спайки», (Пастырь, Ерма, IX, 17.2). В своем видении Ерма получает объяснение многочисленным подробностям. Так, «Башня» есть Церковь, «белый квадратный камень» и «дверь в башню» обозначают Сына Божьего. Первый — Его предвечное бытие, последняя — Его дело в качестве посредника между Богом

См.: Библейская энциклопедия / под ред. архим. Никифора / репринт. М.: Типография А.М. Снегиревой, 1891. С. 334-335.

и людьми. Господин Башни — также Сын Божий Иисус Христос (Пастырь, Ерма, IX, 17.2)[1]. Мы видим, что еще в раннем христианстве отождествление укрепленного города или башни с образом Церкви Христовой было традиционным и на Востоке, и на Западе. Несомненно, что это своеобразное символическое богословие в образах приняло доктринальную форму уже на раннем этапе становления христианского искусства. Именно этими символическими образами с самых древних времен христианской культуры руководствовались с детской наивностью мастера по всей Европе. Для этого достаточно взглянуть на яркие миниатюры IX-XII вв., сопровождающие «Комментарий к Апокалипсису» Беатуса, аббата Лиебанского (рукописи окситанских монастырей в Силосе, Жероне, Ургеле, Ко- голле и др.)[2]. Мы видим, что именно окситанским монахам старинных монастырей Каталонии, Наварры и Арагона принадлежит заслуга одними из первых иллюстрировать тексты Апокалипсиса (Откровения Иоанна Богослова). Таким образом, истоки религиозно-семантического обоснования образа «Церкви-Города» или «Церкви-Башни» (трансформирующиеся в образ «Церкви-Крепости») мы можем достаточно легко проследить на просторах Окси- тании (рис. 1.1).

Карта распространения окситанского языка (Окситания)

Рис. 1.1. Карта распространения окситанского языка (Окситания)

Символика христианской Церкви, проникнув в глубину народного мироощущения, с течением веков тесным образом переплеталась с давними традициями населения Окситании. Все это не могло не породить уникальное ментально-ценностное ядро, художественные образы которого и повлияли на сложение удивительного феномена eglises fortifiees Окситании. Так уж сложилось исторически, что со Средних веков и вплоть до Первой мировой войны domus или casa pairal («патриархальный дом»), являлся жизненно необходимой частью окситано-каталонского бытия, со временем превратившийся в социальный миф, игравший в светской жизни населения почти такую же роль, какую играла церковь в жизни религиозной. Подобно тосканской casa colonica, окситанской domus и провансальской mas, арагоно-каталонская casa pairal (masia) также пришла к нам из Средневековья, хотя корни подобных сооружений следует искать гораздо древнее. Жорж Платон, андоррский юрист, написавший этнографическое и юридическое исследование андоррского права в XVIII—XIX вв., выявил некоторые причины и особенности первенствующей роли domus (casa pairal) в социально-культурном плане региона[3]. Древнеримская villa, укрепленная ферма свободных римских поселенцев — ветеранов с ее традиционными толстыми стенами, смотровыми башнями и пристройками для скота, — вот что послужило основой для всех этих типов сельских поместий Окситании. Некоторые строения прямо стоят на фундаментах ранних римских villae и даже полностью повторяют планировку построек. В отличие от Испании Дальней (Южной) со столицей в современной Кордове (Corduba), населенной в основном торговцами и моряками, Каталония — Испания Ближняя (со столицей в Таррагоне) заселялась в основном римскими ветеранами — рядовыми, центурионами и младшими офицерами. За свою службу империи они в конце службы получали небольшие наделы земли и занимались в основном ведением сельского хозяйства, которое, конечно, не походило на огромные латифундии римской аристократии. Однако благодаря трудолюбию своих хозяев окситанские вино, оливковое масло, зерновые и знаменитая ампурданская ветчина уже в I в. н. э. шли на экспорт в столицу империи Рим. Подобные укрепленные фермы римских ветеранов (villa), объединенные в одном регионе, предвосхитили будущие каталонские poblet (деревни, поселки) — прототипы окситанского деревенского будущего[4]. Хотя в целом нельзя говорить о точном копировании римских сооружений. Дизайн domus (casa pairal) не являлся чем-то стандартным, так как эти здания были полностью функциональны, и формирование усадьбы в целом было подвержено воздействию климата и социальной среды. Это наследие римских традиций, главное место в которых занимало domus (casa pairal), а также типичные окситанские вольности находили свое подтверждение в конкретных фактах. Например, в городке Ма д'Азиль, как и во многих других «бастидах», вплоть до XIII в. любой колон (до этого века еще сохранялись некоторые пережитки серважа), построивший свой собственный дом, автоматически становился свободным. Как отмечал Жорж Платон, с точки зрения этнографической, или, пожалуй, юри- дическо-магической, окситанский domus, каталонский casa pairal, арьежский осталь, как и андорская casa, являлись чем-то большим, чем просто совокупность жилища и его обитателей, составляющих круг домашних. Окситанский (пиренейский) патриархальный дом является юридическим лицом с неделимой собственностью и определенными правами: они состоят в собственности на земельный участок, в пользовании общинными лесами и высокогорными пастбищами, solanes или soulanes («пастбища», оксит.) прихода. Domus, осталь или casa pairal являются некой целостностью, «продолжением личности своего хозяина», считается как бы «истинным владельцем всех благ, составляющих хозяйство»[5]. Римско-окситанская традиция преципуума («преимущественное право», лат.), та легкость, с которой глава семьи может выделить одного наследника для предотвращения дробления надела, играла в регионах окситанской культуры огромную роль. Отсюда тирания отца — главы domus распространяется на всех членов семьи и не подлежит сомнению. Это полная противоположность эгалитарным традициям нормандских или анжуйских норм обычного права, которые известны своей суровой и уравнительной настойчивостью в том, что касается равного раздела собственности между всеми братьями (или даже между братьями и сестрами, в анжуйском варианте)[6]. Подобная патриархальная суровость норм и обычаев сельской окситанской культуры не могла не найти свое отражение в семантике и иконографии domus, casa pairal или осталь.

Крыша окситанского дома (она же терраса) была, как правило, совершенно плоская и могла служить и местом для укладки хлебных снопов, и трибуной для кумушек-соседок. Хотя под влиянием влажно-прохладного климата Пиренеев в высокогорных районах крыши domus (casa pairal) со временем, примерно с XVI в., приобретают наклонную пирамидальную форму. Дополнительные лестницы и крошечные окошки и стены поистине циклопической толщины были здесь всегда. Напротив дома, вдоль стен, располагались конюшни и загоны для скота с таким расчетом, чтобы тепло от навоза распространялось в сторону жилых помещений. По мере того как фермы спускаются вниз, в предгорья или долины, окна становятся чуть больше, а крыши приобретают более плоскую форму. Один из вариантов расположения лестниц в здании — clos «помещение, отделенное стеной». Еще ниже, на равнинах Ампурдана, Вика или в Таррагоне, наклон крыш становится совсем небольшим, а под коньком кровли появляются три-четыре чердачных окошка. Иногда встречается выносное крыльцо с аркадами, а дверные и оконные проемы становятся большими (например, в Гаскони или Лангедоке), хотя и закрыты массивными дубовыми дверьми и ставнями. Довольно часто фермы имели сторожевую башню для наблюдения за приближающимися сарацинами (Арагон или Каталония), разбойниками или инквизиторами (рис. 2.2).

,2. Ранняя христианская церковь в Жероне И-Ill вв. и деревянный замок VIII—IX вв

Рис. 1,2. Ранняя христианская церковь в Жероне И-Ill вв. и деревянный замок VIII—IX вв.

Помимо климатических условий внешний вид domus (casa pairal) очень сильно зависел и от типа земледелия и следовательно от видов почв. Так, например, в некоторых районах — в Жероне, на равнинах Вик, в Сельве, более богатых растительностью, фермы могли иметь многочисленные складские помещения для хранения фруктов, бобов, масла, вина, зерна и вообще всякого инвентаря. И поскольку фермеры здесь не держали многочисленного скота, при доме не было конюшен и хлевов, тогда как в Ампурдане и в окрестностях Таррагоны, где преобладает зерновое земледелие, к ферме примыкают обширные амбары и хлевы, а двор продолжен площадкой для молотьбы. В самых крупных хозяйствах Гаскони и Лангедока, помимо двора, могут присутствовать также сад, свинарник рядом с садом, boal (хлев для быков), голубятня, bordes (сеновалы), coral для овец, примыкающий к domus (casa pairal). Почти повсеместно со стороны улицы расположены неизменные лавка или стол под открытым небом, чтобы погреться на солнышке и поболтать с соседями. Во многих окситанских деревнях и городках, «зараженных катарской ересью», соседние дома часто соединялись между собой особыми проходами-лазами, через которые хозяева (или скрываемые ими «совершенные») могли перебираться из одного жилья в другое во время облавы инквизиции. С этой точки зрения многие окситанские населенные пункты представляли собой настоящий «термитник»[7]. Несмотря на обилие вариаций, в целом образ domus (casa pairal) «патриархального дома» оставался одним и тем же. Все было устроено прочно, грубо и надежно. Пространство стен отличается грубоватой лаконичностью, никаких решеток, сложных выступов, завитушек, кроме иногда встречающихся грубоватых капителей, оконных сводов в стиле сельской готики XIV столетия или аляповатых меандров над дверью XVIII в. Беленые стены, толщиной почти метр, выложены тесаной бутовой кладкой на растворе, а черепица положена в два или даже три слоя (видимо, в память о некогда соломенных крышах). Тяжелые дубовые потолочные балки, часто покоящиеся на закругленных каменных выступах, и кирпичные или выложенные керамической плиткой полы. Массивные железные дверные петли, запоры и засовы. Маленькие косящие окошки, снабженные массивными ставнями, словно говорят нам о том, что обитателям domus (casa pairal) важен не вид из окна, а надежность и уют, чувство защищенности и безопасность. И это, в общем, вполне понятно, поскольку вплоть до XIX столетия сельская и горная Окситания кишела «лихими людьми» (сарацины, бродячие рыцари, инквизиторы, горные разбойники, карлисты и пр.). Понятно, что «отчий дом» должен был выстоять против всех этих врагов.

Центральная часть такого дома — liar de foe («фоганья», оксит.), дословно переводится как «очаг», но такой перевод не отражает в должной мере сущности названия. Слово Наг происходит от латинского lares, «боги домашнего очага», т.е. подразумевает собой некий сакральный центр, священное пространство, а не просто место, где разводят огонь и семья собирается «у комелька». За огнем следит особая работница, или focaria «домохозяйка». Именно поэтому Наг отделен от общего пространства интерьера особым навесом величиной с небольшую комнату, под которым может уместиться вся семья (не здесь ли кроются корни алтарных преград окситанских соборов?). Здесь же размещены решетка, вертелы, кочерга, котел, подвешенный на цепях, а также длинные полки, где размещены тазы и горшки. Под навесом же расположены деревянные стулья с прямыми спинками, подлокотниками и обязательными ящичками под сиденьями для Avi (главы семьи) и его супруги metrssa (или padrina), обычные стулья — для остальных членов семьи, начиная c bereu (наследника, старшего сына), pubilla (старшей дочери) и табуреты для младших детей и работников. При рассаживании за столом всегда соблюдался определенный порядок, соответствующий строгой иерархии «доброй каталоно-окситанской традиции», существовавшей в деревенской окситанской семье вплоть до XVIII столетия. Таким образом, самый частный, внутренний дом, именуемый «фоганья», оказывался вставленным в более обширный дом, называемый «осталь». Патриархальную мистико-религиозную силу domus (возможной исходной матрицы религиозно-бытового мировоззрения и целого рода и отдельного его представителя) отмечали почти все исследователи Окситанской цивилизации. Эта целостность, по сути, — первичная общность проживания или первичная экологическая общность (если вспомнить, что греческое слово «экое», означает «дом, жилище»). Основное понятие domus (casa pairal) включает в себя, помимо жилища и нераздельного владения земельным наделом, и круг совместно проживающих «домашних». Включает и саму жизнь (если не саму плоть), организуя в своем развитии в единое целое различные элементы бытия (центральные и второстепенные): огонь кухонного очага и могилы предков, имущество и землю, супружеские союзы и детей, религиозную веру и суеверия[8]. Обитатели domus (casa pairal), проживающие по обе стороны Пиренеев, верили, подобно древним римлянам, что у каждого дома есть своя Звезда и своя Судьба, к которой остаются причастны как живые, так и умершие (души предков). Для того чтобы оберечь эту звезду или судьбу, каждый domus (casa pairal) сохранял пряди волос и кусочки ногтей главы семьи и предков. Благодаря использованию этого ритуала дом, как отмечает Э. Ле Руа Ладюри: «пропитывается определенными магическими чертами личности» и оказывается способным передать их другим членам семьи[9]. Подобные верования в существование аналогичных устойчивых связей между живыми и умершими в Каталонии, Арагоне, Наварре, Стране Басков, Гаскони, Французских Пиренеях, Лангедоке, Руссильоне и др. регионах Окситанской цивилизации отмечали многие исследователи. В частности, Пьер Бурдье в своем исследовании кабильского дома пишет, что родные и близкие соблюдают давние обряды состригания волос и ногтей, предпринимая все возможные меры для того, чтобы во время обмывания тела и его «путешествия» к могиле покойный не унес с собой «барака» (baraka) этого дома.

3

Таким образом, можно констатировать стратегическое положение domus (casa pairal) в Окситанской системе обладания благами этого да и загробного мира. «Мертвые, вместо того, чтобы принадлежать потомкам, продолжают принадлежать дому и разлучаются со своими потомками, когда те покидают дом», — пишет Кола в своей книге, посвященной баскским могилам. Этот автор отмечает, что за domus сохраняется право владения или собственности по отношению к семейным могилам на кладбище1. Именно этим, помимо всего прочего, объясняется та могущественная сакральная связь (подобная древнеримским «родным пенатам»), существующая между domus (домашними, проживающими в нем) и покойными предками. Благодаря соблюдению права первородства сохранялась целостность земельного надела, сохранялась целостность крестьянского и всего феодального мира. После смерти отца семейства старший сын получал все, если сына не было, наследовала старшая дочь, которая становилась завидной невестой. Брачные контракты в Арагоне, Каталонии, Гаскони, Лангедоке и Провансе заключались долго и обстоятельно с пересчетом всего имущества (вплоть до последнего цыпленка) и торжественно зачитывались стряпчими в присутствии всех членов обеих семей. Это было натуральное хозяйство, производившее все, включая развлечения: так что Наг (римское lares), помимо всего прочего, еще и начало всего Окситанского фольклора, музыки, песен, rondalles (рассказов и басен). Хотя в кухне можно было спать, обитатели domus предпочитали спать на кроватях, расположенных либо в комнатах, окружающих кухню, либо на верхнем этаже (solier). Раскопки средневековых domus (casa pairal) открыли нам существование комнат, расположенных вокруг кухни (имеющих окна без стекол, но с деревянными ставнями), а также погреба (sotulum), который предназначался для хранения провизии, а также и служил убежищем для еретиков, скрывающихся от преследования инквизиции. В домах представителей «сельской интеллигенции» (нотариусов, врачей или священников) имелась отдельная комната-кабинет (scriptorium). В целом наличие solier (верхний этаж, расположенный над кухней и сообщающийся с нижним этажом через лестницу) являлся внешним признаком богатства: достройка solier — показатель социального возвышения. Однако независимо от степени состоятельности своих хозяев, domus (casa pairal) был и оставался вплоть до Первой мировой войны краеугольным камнем окситанского (каталонского) консерватизма, олицетворяющий идею Земли и Рода. Отчий дом domus — первичный, квазибиблейский символ собственности и права наследования, включающий в себя идею самоотверженного труда, верности сеньеру, родине, патриотизма, преемственности и родства. Здесь было также и осознание себя «окситанцем», а не французом или испанцем вообще, и притом окситанцем особым, не аристократом, а именно крестьянином (человеком земли и труда). И прежде всего, для придерживающегося такого мировоззрения означало не быть иностранцем и отвергать всякого, кто им являлся.

Подобные domus (casa pairal) сегодня еще можно увидеть в сельской местности Лангедока, Гаскони, Верхнего Арьежа, Андорры, Арагона, Каталонии, Наварры или в Стране Басков, хотя большая часть населения бывшей Окситании ныне живет в городах, поскольку структура сельской жизни (основанная на семье) практически исчезла. И хотя это покажется невероятным, однако несколько подобных domus сохранилось, например, в старой Барселоне, «выжив» с тех времен, когда вокруг них расстилались «сады и виноградники». Самый старый из них — это Масиа Торе Рондона, выстроенный в 1610 г. и сегодня служащий пристройкой к гостинице «Принцесса София». Другой — Масиа Канн Планас на проспекте папы Иоанна XIII, где размещается штаб-квартира футбольного клуба «Барселона». Имеется также великолепный экземпляр XVII в. на улице Каррер д'Эсплугас, в пещерах Льобрегат, в южной части Барселоны: толстые белые стены, каменные своды арок и старинные солнечные часы (словно подчеркивающие патриархальную основательность и неторопливость бытия). Эти суровые осколки средневековья своими строгими, массивными и подчас грубоватыми формами словно олицетворяют своих прежних хозяев — окситанцев, упрямых, всегда готовых бороться за свои права, консервативных, стремящихся сохранить независимость любой ценой, при этом считающих «солью земли» только себя самих. Подобный менталитет окситанского крестьянства, нашедший свое отражение в архитектуре domus (casa pairal), выковался многовековыми традициями феодальной «жадности» с ее системой земельно-правовых отношений, а также особенностями борьбы за свое существование с «маврами».

Переплыв в 711 г. «Бахр аль Руми» (Римское море), арабы за период с 712 по 718 гг. захватили всю Испанию и большую часть Каталонии, Лангедока и Прованса. Приход мавров почти сразу же изменил демографическую и социальную ситуацию Окситании, поскольку потоки крестьян, бежавших с равнинных латифундий (где они работали на римско-вестготскую аристократию), находили убежище в горных складках по обе стороны Пиренеев. Именно здесь беглые крестьяне смогли создать свои небольшие, но хорошо укрепленные поселения — poblet, ставшие основой будущей реконкисты. Римско-вестготская земельная аристократия на равнинах пришла в упадок, зато свободные крестьяне в горах начиная с VIII в. становятся серьезной экономической, да и военной силой. Терпение и выносливость свободного окситанского земледельца и внесли впоследствии важный вклад в биографию, точнее даже, в «иконографию» Окситанской культовой архитектуры eglises fortifiees. Эти суровые, упорные, зоркие и недоверчивые окситанские крестьяне добились того, что уже к концу XII столетия многие из них владели своей землей, а многие арендовали ее на определенных условиях. На практике применялось два вида аренды. Первый вид — наследственная бессрочная аренда земли, система, которая с X столетия доминировала на большей части Европы. Договор о землевладении переходил от отца к сыну и ревниво оберегался арендаторами, так, что сеньер практически не мог его отменить. В Окситании такая система была известна как censo, а, например, в Северной Италии как mezzadria. Это была, по сути, обыкновенная издольщина: крестьянин обрабатывал землю и платил налоги. Стоимость посадочного материала и инвентаря, как и доходы от ведения хозяйства, делили землевладелец и арендатор. Некоторые договоры об аренде такого рода, заключенные в XII столетии, оставались в силе еще семьсот лет спустя. Подобная примитивная система «ценза» работала хорошо, пока землевладелец и арендатор доверяли друг другу, пока земля была плодородной и пока арендатор трудился на ней не покладая рук. В целом в аграрном секторе Окситании все три условия соблюдались. Второй вид аренды возник в Окситании в связи с производством вина, а виноградарство, даже несмотря на медленный рост молодых лоз, было одной из самых прибыльных отраслей окситанского сельского хозяйства еще со времен Античности. На благодатных землях Лангедока и Руссильона, в Провансе и Каталонии выращивание виноградной лозы внедрялось еще во времена эллинизации кельтского населения на рубеже I в. до н. э.1 Арендаторы — виноградари назывались «rabassaires» и также несли вместе с землевладельцем совместные расходы и доходы. Однако срок аренды был ограничен длительностью срока жизни лозы (ceps). Как только три четверти лоз отмирало (такое положение именовалось «rabassa mort») — земля возвращалась своему землевладельцу, который имел право заключать новый договор по своему усмотрению с любым другим арендатором.

Жизнь окситанского крестьянина определялась жестким циклом смены времен года и очень медленно менялась, сохраняя «старую добрую Окситанскую традицию». Начиная с раннего Средневековья и вплоть до XVII в., когда Лангедок, Каталонию, Арагон и районы по обе стороны Пиренеев терроризировали многочисленные разбойники и казалось, что социальная структура рушится, именно domus (casa pairal) «патриархальный дом» стал настоящей неприступной

См.: Левек П. Эллинистический мир. М.: Наука, 1989. С. 173.

крепостью, сохранив очаги стабильности в нестабильном мире. Как справедливо отмечал каталонский панегирист X. Жибер: «Такие дома были последними тлеющими очагами приговоренного к исчезновению образа жизни...символами утраченного — глубоких и чистых человеческих чувств. Такой дом — толстый ствол могучего семейного древа, суровый и патриархальный, в чьих ветвях могли застрять обрывки паутины вечности, потому что именно здесь формировались традиции, которые соблюдались как церковные обряды, добрые каталонские традиции, переходящие от отцов к сыновьям. Так, что истоки души нашего народа следует искать в этих деревенских постройках»[10]. Неудивительно, что эти фундаментальные черты окситанского национального характера, столетиями выкристализовав- шиеся в domus (casa pairal), нашли свое выражение в своеобразии суровой строгости культовой окситанской романо-готической архитектуры eglises fortifiees.

Опыт возведения укрепленных церквей (eglise fortifiee) на территории Европы вообще и на территории Окситании в частности имеет весьма древние истоки. И хотя наиболее старые eglises fortifiees, сохранившиеся до наших дней, берут свое начало со второй половины XI в., когда начинают возводиться первые каменные церкви-донжоны (так называемые eglise fortifiee), тем не менее сегодня мы достоверно знаем, что культовые христианские сооружения (приходские церкви, соборы, монастыри, часовни) с самых первых веков своего возникновения в IV—V вв. уже обладали «правом убежища» (лат. — jus asyli), которое законодательным порядком было признано за Церковью при Феодосии II (431 г.), и в дальнейшем обычно подтверждалось светскими властями. Это право подразумевало под собой, кроме всего прочего, и возможность служить местом укрытия во время многочисленных войн, раздиравших и пространства Европы, и территории Окситании и в эпоху поздней Античности, и в эпоху почти всего Средневековья. Изначально культовые христианские сооружения использовались в качестве убежища при нашествии многочисленных племен «варваров» (во времена «Великого переселения народов»), затем во времена экспансии воинов Ислама, далее в эпоху постоянных набегов викингов, и затем во времена почти постоянных феодальных и религиозных войн (с неизбежными бесчинствами отрядов наемников и мародеров — рутьеров). На долгие, долгие времена западная христианская Церковь воспримет такое использование культовых религиозных сооружений как непри2

ятную необходимость. Вопрос состоял лишь в том, что подчас это «право убежища» не соблюдалось даже дружинами и армиями христианских правителей, не говоря уж о войсках арабских халифов, доходивших в VIII столетии практически до Пуатье или «язычников» — викингов, наводивших ужас на всю Европу.

На всем протяжении Средневековья мы также постоянно встречаем примеры перенесения наиболее ценных христианских реликвий в отдаленные укрепленные монастыри или укрепленные церкви, подальше от военных опастностей. Так, например, святые мощи св. Бенуа (Бенидикта) Нурсийского (+529), аббата монастыря Мон-Кассен (Монте-Кассино) (свод «Правил» которого был принят первоначально около 620 г. в аббатстве Отрив (епархия Альби), а затем во Флери-сюр-Луар (Сен-Бенуа) и стал в дальнейшем основой западного Бенедиктинского монашества), были спасены и перенесены около 672 г. в Галлию из разграбленного арианами-ланго- бардами аббатства Монте-Кассино (Ломбардия). Видимо, не сильно уповая на соблюдение «священного права убежища» в эти «Темные века» местные жители и духовенство издавна стремились возводить культовые христианские сооружения таким образом, чтобы они в случае необходимости могли создать хотя бы некоторую защиту укрывшимся в них жителям. Во многих городах храмы, возводившиеся в эти неспокойные времена, чаще всего стремились соорудить прилегающим непосредственно к крепостным стенам. Например, в городке Теруане (Terouanne) при сооружении церкви строители просто «наложили» полукруглую апсиду на уже существующий до этого галло-романский пояс городских стен, образовав своеобразный гибридный «культово-фортификационный» интерьер. Известно, что подобное строительное решение было реализовано в эпоху раннего средневековья во многих городах, например в Дижоне (Dijon), Type (Tours), Ле Мане (Le Mans), Анжере (Angers), Нанте (Nantes), Суассоне (Soissons), Нуайоне (Noyon), Сенли (Senlis), Колонь (Cologne), Бурже (Bourges), Каоре (Cahors), Бордо (Bordeaux), Родезе (Rodez), Тулузе (Toulouse), Сен-Лизьере (Saint- Lizier)1.

Территория Южной Франции, Каталонии, Басконии (Гаскони) и Наварры не являлась исключением, но, наоборот, именно в этот период наследница «Нарбоннской Галлии являет нам примеры массового строительства укрепленных монастырей. При этом стоит отметить тот фак, что нас не должны путать многочисленные названия этой территории, встречающиеся в документах той эпохи, —

Нарбоннская Галлия, Готия, Вестготия, Окситания, Септимания и пр. На мой взгляд, одна этимология не исключает другой, но, как бы там ни было, они скоро будут забыты, и уже в VII в. «Septimania» понималась как совокупность семи «городов» — так, Исидор Севильский употребил однажды выражение «Septem oppida». Впрочем, их набор и даже количество не были неизменными. Согласно Notitia Galliarum, в составе Первой Нарбонской Галлии насчитывалось всего пять civitates: Нарбон, Тулуза, Безье, Лодев и Ним. Другие города обретут этот статус в течение V столетия. Каркассон и Эльн обязаны своим возвышением, скорее всего, военному фактору: первый — положению стратегически важной крепости на границе с франками, второй — необходимости организовать оборону пиренейских перевалов, также возникшей именно в это время (при римлянах они редко подвергались угрозе). Римский Каркассон был достаточно важным центром, расположенным на одной из главных дорог Империи и упоминаемым во многих источниках. Эльн, как и «Ruscino» (давший уже в VIII—IX вв., топоним Roussillon) и другие восточно-пиренейские oppida, были в эпоху Домината глухой периферией «города Нарбон» и известны главным образом благодаря раскопкам. Военный фактор, несомненно, сыграл ключевую роль в возвышении Изеса, оказавшегося за пределами Сеп- тимании. Именно Изес с начала VI в. был форпостом франков на границе с вестготами. Чем объясняется изменение статуса Агда и особенно Магелона, который никогда не был городом в собственном смысле слова, а лишь епископской резиденцией, — остается загадкой. Важность церковного фактора очевидна, но почему и зачем были созданы эти небольшие епископства, мы не знаем. С другой стороны, в ходе франко-вестготских войн Лодев постоянно переходил из рук в руки. По крайней мере, в 535 г. епископ этого города участвовал в соборе галльских епископов в Клермоне, а в 589 г. — в соборе испанских и септиманских епископов в Толедо. Составленная при вестготском короле Вамбе Divisio terminum episcopatuum называет его в числе восьми (а не семи!) городов «Нарбонской провинции». Во главе каждой из септиманских civitates стоял граф (comes), вся же область в целом считалась ducatus. Борьба за эту территорию продолжалась почти до самого конца существования Вестготского государства, и, несмотря на некоторые успехи франков, она осталась вестготской, что имело далеко идущие последствия для ее социально-правового облика и политического определения. Начиная с VI столетия франкские авторы все чаще называли ее «Готией», что, похоже, больше соответствовало разговорному языку, чем Септимания («семиградье»). Испанцы же говорили: «провинция Галлия», «Галлия» или — на старый и более ученый лад — «Нарбоннская Галлия». Последний топоним можно встретить и у франкских писателей, иногда в сочетании с топонимом «Септимания». Прованс оставался достаточно устойчивым политическим образованием на протяжении почти всего Средневековья. Территориальное единство более раздробленного Лангедока не в последнюю очередь обеспечивалось тем, что он почти совпадал с Архиепископством Нарбонским[11].

С другой стороны, тот факт, что в XI—XIII вв. целый ряд графств, виконтств и баронств Лангедока и сопредельных с ним областей контролировался одним и тем же феодальным родом Тренкавелей, не мог не повлиять на географическое единство документации местных монастырей, капитулов и епископских кафедр. Сказанное в известной мере касается и нарративных источников, создание и дальнейшая судьба которых подчиняются действию несколько иных законов, в целом менее жестких. Например, агиографические тексты, связанные с монастырем св. Веры в Конке (расположенным в Родез- ском диоцезе, близ границы с Керси), как и его картулярий, в значительной своей части повествуют о событиях, имевших место в Ту- лузене, Каркассэ и других районах Лангедока. В силу этих соображений под Средиземноморской Францией (Окситанией) понимается территория, не обязательно совпадающая с историческими провинциями в их Средневековых или предреволюционных границах. Переводя это понятие на язык современного административного деления, это территория следующих департаментов: Буш-дю-Рон, Вар, Воклюз, Приморские Альпы, Нижние Альпы, Верхние Альпы (составляющие исторический Прованс), Гар, Лозер, Эро, Од, Тарн, Верхняя Гаронна (которые с небольшими оговорками можно соотнести с историческим Лангедоком) и Восточные Пиренеи, Руссильон, часть Каталонии. Притом что Каталония, Наварра, Баскония и Гасконь, Андорра, часть Арагона и Валенсии традиционно входили в мир так называемой окситанской цивилизации. Более условно причисление к средиземноморским департаментам: Арьеж (графство Фуа), Авейрон (область Руэрг, тесно связанная с Лангедоком, но никогда не считавшаяся его частью), Ардеш (его северные кантоны тяготеют уже к Лиону) и Тарн-и-Гаронна, расположенного на границе Лангедока и Керси. Целесообразность такого причисления объясняется либо территориальным единством какого-то комплекса источников, либо временной общностью социально-исторических судеб этих областей с судьбами собственно Средиземноморской Франции[12].

«Великое переселение народов», мощными потоками захлестнувшее и систематически разрушавшее Римскую империю и, как следствие этого, — ускорившее процесс образования так называемых Варварских королевств на римских землях, было изначально основной причиной, которая вынуждала Церковь придавать своим культовым сооружениям фортификационный характер, приспосабливая их к обороне от частых и внезапных набегов незваных пришельцев[13]. В римском обществе, которое распадалось под ударами свежих сил, Христианская Церковь, хранительница культурного наследия римской цивилизации и ее культурных сокровищ, была подвержена нескончаемым грабежам как на севере и западе Галлии (германцами и норманнами), так и на юге Галлии и Испании (арианами- вестготами и сарацинами). Немецкий ученый Ульгорн (Uhlhorn) замечательно точно характеризует роль Церкви в эту переломную эпоху истории: «Что стало бы с Римским государством без христианства! Одним Церковь оказала помощь, несчастья других облегчила, иным осушила слезы. Древний мир должен был умереть, и этого предотвратить было не в состоянии христианство, но оно, по крайней мере, сделало то, что умирающий мир нашел в нем утешение и успокоение. Церковь присутствовала при последнем часе умирающего, окружая его нежной заботой и облегчая его с такой гуманностью, о которой древний мир даже в цветущее его время и понятия не имел».

И продолжает Ульгорн (Uhlhorn): «Вот над страной пронеслись полчища диких народов, села и города лежат в пепле, но продолжает жить христианская Церковь и начинается ее деятельность. Храмы, капеллы, госпитали и монастыри, богадельни снова возникают, эти здания прежде других поднимаются из пепла. Организуется помощь потерпевшим, церковные житницы растворяются, несчастные жители имеют хлеб и питье. Церковь не отказывает им и в крове. Вместе с материальной помощью получают они и духовную. А народ, бывший причиной общественного бедствия, народ варварский, непривыкший к труду, презирающий труд, под благодетельным влиянием монастырей приучается к труду. Монастыри везде были исходными пунктами новой культуры»[14].

Торговая жизнь того времени едва теплилась лишь в некоторых сильно укрепленных портовых городах, в частности в Марселе и Нарбонне, но сведения об этом не очень конкретны. В отличие от более раннего времени в море выходили неохотно из-за боязни мавританских пиратов. Так, когда в 953 г., в надежде приструнить арабских разбойников из Ле Френэ, Оттон I отправил в Кордову посольство, его эмиссары спустились вниз по Роне от Лиона «до условленного места», откуда свернули, по всей видимости, на Via Domitia и прибыли в Барселону по суше. В Рим также предпочитали добираться по суше, хотя и Альпийские перевалы в то время были далеко не безопасны. Геральд Орильякский, выбравший для своих регулярных паломничеств дорогу из Лиона в Турин (по-видимому, через Бриансон) на рубеже IX—X вв., столкнулся здесь с некими maurruci, в которых соблазнительно увидеть обосновавшихся на юге Прованса мавров, хотя в действительности речь, наверное, идет о никому неподвластных жителях гор, то грабивших путешественников, то нанимавшихся им в проводники и нередко выступавших заодно с мусульманами. Флодоард также исходил из того, что паломники идут в Рим через Альпы, несмотря на то что здесь их подстерегают сарацины и прочие разбойники, от чьих рук в 931 г. принял смерть даже Архиепископ Тура. В 942 г. в этих же местах нападению неких разбойников, именуемых marrones, подвергся кортеж Клюнийского аббата Одона. В 972 г. его преемник, Майоль, также возвращался из Рима через Альпы, где и его настигли вездесущие сарацины. Как известно, этот случай переполнил чашу терпения христиан; несколько месяцев спустя, предварительно выкупив святого аббата, знать Прованса и Пьемонта положила конец арабскому присутствию в Ле Френэ. Эти факты как нельзя лучше иллюстрируют тезис о сугубо сухопутном сообщении между даже Францией и Италией в X столетии, несмотря на очевидный риск, паломники и послы предпочитали горные перевалы еще более неспокойному морю. В этих условиях выраженный сухопутный облик приобрела и торговля. Наибольшее значение имела древняя римская магистраль, ведущая из Арля в Нарбонн и далее в Испанию. Дорога из Нарбонна в Эльн именуется в каталонских документах «Торговой». Оживился и старый торговый путь из Нарбонна в Каркассон и Тулузу; по нему везли в первую очередь соль. На север, помимо долины Роны, вела дорога, начинавшаяся в Пезенасе и шедшая через Лодев на Мийо и далее в Овернь. В Марве-жоле она встречалась с другой, начинавшейся в Ниме и пересекавшей Севенны по линии Андуз — Флорак — Манд, у самого подножья горы Лозер. Лодев и Андуз не случайно оказались в числе очень немногих удаленных от моря населенных пунктов, применительно к которым от каролингской эпохи сохранились свидетельства о рынках и торговых сборах. Что же касается Прованса, в природно-географическом отношении заметно более «закрытого», чем Лангедок, и разделенного на достаточно замкнутые районы, главными внутренними артериями оставались реки, прежде всего, естественно, Рона и Дюране. Судя по маршрутам паломников, вдоль побережья здесь ездить избегали; Альпы пересекали вдали от моря, никак не южнее Бриансона, откуда открывалась дорога на Турин и долину реки По[15].

По мере относительной стабилизации варварских набегов к VIII в. у Церкви появляется новый враг, не менее жадный и хищный, чем варвары и мавры, — свой же «брат во Христе» местный феодал (алчность и жестокость которого порой была не меньше чем у «нехристей»). Картулярии старейшего аббатства Сен Бертен (Cartularie de Saint-Bertin, par Guerard. Preface, p. XLIV.) поведали нам о том, что в IX столетии аббатству приходится защищаться на два фронта: от норманнов и местного графа Бодуэна Фландрского, захватившего монастырь Сен-Бертен (а затем и аббатство Сен-Омер) в 900 г. и превратившего его в свой укрепленный замок, не забыв конфисковать в свою пользу и богатства обители. Так что после неверного и еретика естественным врагом Церкви частенько становится местный сеньер, человек жестокий, алчный и воинственный[16]. Такова была эпоха, и таковы были условия, которые могут объяснить нам, почему Церкви приходилось заранее прибегать к поиску средств защиты при возведении культовых христианских сооружений практически повсеместно. Причем подобная картина наблюдается в указанный период как на христианском Востоке (например, в Египте или св. Горе Афон, где монастыри становятся настоящими крепостями)[17], так и на христианском Западе, где первоначально аббатства и церкви укреплялись весьма поверхностно (например, ранний план аббатства Сен-Галлен)[18]. Обилие строительного леса на просторах Британии, Германии, Галлии и Ближней Испании в V—IX вв. позволяло быстро и недорого возводить многочисленные культовые сооружения и хозяйственные постройки, которые, впрочем, были мало приспособлены к обороне в случае внезапного нападения. Значительное число примеров, подтверждающих подобную практику, мы можем отыскать в работах зарубежных медиевистов. Так, например, церковь монастыря Молем (de Molesme), выходцем которого был св. Робер (Saint Robert), впоследствии основатель аббатства Сито, первоначально была возведена из дерева в 1075 г., точно так же была построена посреди глухого леса первая церковь Сито (de Citeaux) в 1098 г. Цистерцианское аббатство Фон- гийом (de Fonguillem) в Базаде (en Bazadais), основанное в 1124 г., первоначально возводило свои церковь и часовню из древесины и лишь спустя несколько лет уже реконструировало их в камне[19].

Хроники средневековой Франции X—XII вв. довольно подробно описывают характерные черты и укрепления подобных сооружений. Так, например, некий Жан де Кольмье описывал строительство укреплений замка Мершем, призванного защитить находящуюся рядом церковь. «Существовала традиция, — пишет де Кольмье, — по которой знатные и богатые люди в этой провинции, которым приходилось жить в постоянной вражде и войнах, поскольку они стремились обезопасить себя от своих врагов и с помощью силы либо завоевать владения равных, либо угнетать стоявших ниже, насыпали холм как можно выше, выкапывали вокруг него широкий и глубокий ров. Вместо стены они укрепляли вершину холма высокой оградой vallo из плотно пригнанных деревянных досок. По периметру ограды по возможности строились башни. Внутри ограды строили дом или цитадель (агх), который позволял контролировать всю территорию»[20]. Жан де Кольмье в своем описании укрепленного замка Мершем не детализирует подробно внешний вид и структуру замковой башни- донжона (цитадели). Однако хронист Ламберт Ардрский оставил нам подробное описание мощной трехэтажной деревянной башни-донжона, возведенной неким Луи из Бурбурга для сеньера Ардра, Арна- ульда приблизительно в 1099 г.[21] Согласно его описанию постройка была довольно сложной по конструкции и ее возведение потребовало значительного труда. Нижний этаж деревянной башни занимали подвалы, склады и амбары с зерном. На втором этаже располагались основные жилые помещения, в том числе главный зал, кладовые и комнаты для господ и прислуги. Третий этах занимали спальни сыновей и дочерей хозяина, а также караульное помещение для гарнизона башни-донжона. Для нас интересен тот факт, что в восточном крыле второго этажа находилась выступающая пристройка logium, или зал-приемная, над которой на третьем уровне располагалась замковая капелла, «...построенная таким образом, что ее рисунки и резьба напоминали Храм Соломона»[22]. Итак, мы видим, что в указанных хрониках речь идет конкретно об укрепленном замке с башней-донжоном, который или прикрывает расположенную рядом с ним церковь, или непосредственно содержит в своей изначальной планировке укрепленное культовое сооружение — капеллу.

Весьма интересен для нас тот факт, что помимо тех редких в эту эпоху случаев, когда церкви и монастыри находились внутри городских стен и были защищены ими, аббатства и церкви, возводимые вне городов, имели потребности в сооружении земляных укреплений (рвов и валов) или стен ограждения. Наиболее ранние фортификационные сооружения, примененные в культовых зданиях, мы встречаем в монастырском комплексе Сен-Флоран-ле-Вьей (Saint-Florent-le-Vieil) в Анжу (Anjou), построенном в 1030 г., в аббатстве Фульк Нерра (Foulque Nerra) на горе Гломм (Glomme), которое было защищено, помимо стен, горой и лесным массивом, или в аббатстве Сен-Трон (Saint-Trond) во Фландрии, которое было укреплено аббатом Аделяром II (Adelard II) в середине XI столетия[23]. Подобные культовые деревянные сооружения, имеющие фортификационный характер, охваченные пожаром, можно видеть также изображенными на знаменитом ковре из Байо, датируемым XI в. В биографии епископа Иоанна Теруэнского, составленной около ИЗО г., есть описание одного из таких церковных укреплений: «Епископ Иоанн, объезжая свой приход, часто останавливался в Мэрчеме. Возле церкви находилось укрепление, которое с полным основанием можно назвать замком. Он был построен по обычаю страны бывшим лордом этой местности много лет назад. Здесь, где благородные люди большую часть жизни проводят в войнах, приходится защищать свое жилище. Для этого насыпают холм земли такой высокий, насколько это удается, и окружают его рвом, широким и глубоким, насколько это возможно. Вершину холма окружают очень крепкой стеной из отесанных бревен, располагая по окружности изгороди маленькие башенки — столько, сколько позволяют средства. Внутри изгороди ставят дом или большое здание, откуда можно наблюдать, что происходит окрест. Войти в крепость можно только по мосту, который начинается от контрэскарпа рва, поддерживаемый двумя, а то и тремя опорами. Мост этот поднимается до вершины холма»[24]. Интересно, что далее биограф повествует о том, как однажды, когда епископ и его свита поднимались по мосту, который обвалился, люди с высоты 35 футов (11 метров) упали в глубокий ров. Согласно мнению ряда историков, таких как Э. Окшотта (Ewart Oakeshott), или А. Гамильтон Томпсона (A. Hamilton Thompson), именно под непосредственным влиянием укрепленных монастырей во Франкском королевстве, для защиты от набегов викингов, начинают возводиться и первые светские деревянные замки. Укрепления этого типа, как и укрепленные монастыри, первоначально представляли собой земляные сооружения — продолговатый или округлый ров и земляной вал, окружавшие сравнительно небольшую площадку, в центре или на краю которой располагался высокий насыпной холм. Сверху земляной вал венчался деревянным частоколом, такой же частокол располагался и на вершине холма. Внутри деревянного палисада находились деревянные строения и высокая деревянная башня (прототип будущего донжона). Подобная схема постройки укрепленных церковных и светских сооружений сохранялась практически по всей Европе до X—XI вв.[25] Например, в Нормандии сохранилось значительное количество развалин таких укреплений. Знаменитый замок Домфрон (Domfront) в департаменте Орн, который был заложен Гийомом Тальвой (ум. 1030), основателем дома Беллем (Belleme). Или в провинции Анжу, где представитель высшей Алансонской знати — Робер сын Жируа в 1061 г. возводит по аналогичной схеме свои родовые замки Ла-Рош- сюр-Иже и Сен-Сенери. Перечисленные выше факты можно свести к следующим выводам:

  • 1. Укрепленные замки (башни-донжоны), защищающие культовые сооружения, возводятся во Франции, Каталонии, Англии на всем протяжении уже раннего Средневековья.
  • 2. В своей первоначальной простейшей форме эти укрепления состоят из земляных рвов, валов, деревянных стен и башен, окружающих внутреннее пространство.
  • 3. Укрепления монастырей и замков на раннем этапе их развития практически полностью возводятся из дерева и поэтому не сохраняются в позднейший период времени.
  • 3

  • [1] См.: Н.И. Сагарда. Лекции по патрологии I—IV века. М.: ИздательскийСовет РПЦ, 2004. С. 166-167.
  • [2] См.: L. Delisl, Melanges de paleogr., 180, p. 177 ff.
  • [3] См.: Э. Ле Руа Ладюри. «Монтайю, окситанская деревня 1294—1324»,Издательство Уральского университета. Екатеринбург, 2001. С. 50.
  • [4] См.: Р. Хьюз. Барселона. История города. М.: ЭКСМО, 2008. С. 90.
  • [5] См.: Platon G., 1902—1903, р. 16, 49 et passim.
  • [6] См.: Э. Ле Руа Ладюри. «Монтайю, окситанская деревня 1294—1324»,Издательство Уральского университета. Екатеринбург, 2001. С. 49.
  • [7] См.: Э. Ле Руа Ладюри. «Монтайю, окситанская деревня 1294—1324»,Издательство Уральского университета. Екатеринбург, 2001. С. 55.
  • [8] См.: Boutruche. Seigneurie et feodalite. V. I. p. 81.
  • [9] См.: Э. Ле Руа Ладюри. «Монтайю, окситанская деревня 1294—1324»,Издательство Уральского университета. Екатеринбург, 2001. С. 44.
  • [10] Цит. по: Барселона: история города / Роберт X.; [пер. В Капустиной]. М.:Эксмо; СПб.: Мидгард, 2008. С. 147.
  • [11] См.: Материалы взяты из Коллекции руссильонского адвоката Ф. де Фосса(1725—1789), с 1963 г. хранящейся в Архиве департамента Восточные Пиренеи.
  • [12] Там же.
  • [13] Более подробно об этой эпохе см.: Альфан Л. Великие империи варваров. М.: Вече, 2006.
  • [14] Цит. по: Uhlhorn. Die christliche Liebesthatigkeit in der alten Kirche. ZweiteAuflage, 1882.
  • [15] См.: Материалы из Коллекции руссильонского адвоката Ф. де Фосса(1725-1789), с 1963 г. хранящейся в Архиве департамента ВосточныеПиренеи.
  • [16] См.: Лебек С. Происхождение франков V-IX века. М.: Скарабей, 1993.С. 188-206.
  • [17] См.: Didron Voyage au Mon Athos (Annales archeol., 1846. P. 138).
  • [18] Cm.: J. Flach Etudes sur les origines et les vieissitudes historiques de l'habitationen France. Или капитальный труд A. de Foville Enquete sur les de l'habitation,les maisons-types, t. II, 1899. P. 72.
  • [19] По этому вопросу см.: Сборник текстов, относящихся к истории архитектуры средневековой Франции за 1911 г. — Vila sancti Roberti, с. II, num. 8;texte dans Victor Mortet: Recueil de textes a l'histoire de l'architecture et a lacondition des architectes en France au Moyen Age, XI—XII-е s., 1911. P. 296,note 4. И еще там же — V. Mortet, ibid., p. 295.; Gallia Christ., t. I, Instrum.,col. 190 et col. 1220-1221.
  • [20] Цит. по: Гамильтон Томпсон Л. Английский замок. Средневековая оборонительная архитектура / пер. с англ. А.Л. Андреева. М.: Центрполиграф, 2011.С. 79-80.
  • [21] Там же. С. 81.
  • [22] Цит. по: Гамильтон Томпсон А. Английский замок. Средневековаяоборонительная архитектура/пер. с ангр. А.Л. Андреева. М.: Центрполиграф,2011. С. 82
  • [23] См.: V. Mortet, idem. Р. 21; Pertz: Script. Т. X. Gesta abb. Trudon, p. 242, цит.по: V. Mortret p. 324-326.
  • [24] См.: Окшотт Э. Оружие и доспехи Европы. С древнейших времен до концаСредневековья / пер. с англ. Л.А. Игоревского. М.: Центрполиграф, 2009.С. 580-581.
  • [25] См.: Окшотт Э. Там же. С. 580—581.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >