Теоретическая социология Запада: очерк истории и методологии

...Не существует критериев, которые позволили бы окончательно доказать превосходство одного из направлений социологии над остальными, поскольку вопрос о том, к какому знанию мы стремимся и до какой степени это знание применимо, есть экзистенциальный выбор.

Пер Монсон,

современный шведский социолог

О риске социологического поиска

История социологии по жанру близка к трагикомедии. Попытки познать природу общества и законы его жизни соседствуют здесь с добродушной улыбкой, иногда самоиронией, а порой откровенным разочарованием в своем творчестве.

Однако сколь бы ни были различны и противоречивы взгляды ученых, это постоянный поиск исследовательских приемов и выразительных средств, с помощью которых общественное бытие может быть понято и описано. А сделать это не так просто. Первое, с чем сталкивается социолог, — это особая, труднодоступная и трудновыразимая словами природа социального.

«Социальное» дословно означает «межтелесное», «межчеловеческое». Это все, что связано с совместной жизнью людей, их сопринадлежностью друг другу, взаимной сопричастностью. Оно не подвластно восприятию физическими органами.

Социальная реальность символична. По сути своей она сфера смыслов и значений, рожденных внутри человеческого общения, в диалоге между людьми. Чтобы ее «увидеть», необходимо обрести социальное зрение. А даруется оно лишь тем, кто погружается в мир социальных символов, активно пользуется ими. И тут возникает второе (не менее сложное) препятствие на пути к постижению общества: человек стремится понять то, неотъемлемой частью которого является сам. Он воспитывается и формируется (в той или иной степени) социальной средой, которая, в свою очередь, является результатом его общения с себе подобными.

Что здесь первично, а что вторично? С чего начать объяснение социальной жизни? Сосредоточиться ли на изучении социальных максим и правил или начать с изучения самих людей, наделенных волей, воображением, страстями, их природы и многообразия?

Социологическая традиция ограждает нас от поспешных решений. С одной стороны, можно рискнуть и мысленно представить социум овеществленным. Явная измерительная (какой бы смысл мы ни вкладывали в это слово) направленность социологических методов свидетельствует об этом. Кредо социологов, отстаивающих «строго научные» подходы к изучению общества («понять — значит измерить»), и по сей день имеет своих сторонников.

Действительно, общество воздействует на своих граждан: люди учитывают мнения и поступки других, но само общество — это их совместное творчество. Этим объясняется уникальное свойство социальной материи терять свою одушевленность, рассыпаясь в неловких руках исследователя, как только он пытается свести ее к внешним, «проявленным» и застывшим формам. Остаются схемы — исчисляемые, но безжизненные. Вспоминается тонкое наблюдение отечественного философа Э.В. Ильенкова о сходстве специфики «измерения» социокультурного пространства с законами квантовой физики: чем точнее измерительная процедура, тем сильнее деформируется объект исследования. «Звуки умертвив», социальная наука вольна поверить алгеброй гармонию, но воссоздать гармонию с помощью алгебры ей не удавалось никогда.

С другой стороны, существует опасность, что эти абстрактные схемы полностью поглотят живого человека. В то же время желание воссоздать смысловое единство социального, а в нем — человеческую индивидуальность чревато размыванием границ социологии. Наука об устойчивых и повторяющихся формах совместной жизни людей подменяется размышлениями о душевном, что характерно для психологии, или философским поиском конечных смыслов существования мира и себя в нем.

Итак, лишая очеловеченное пространство его надэмпирическо- го, метафизического измерения, мы умышленно или по неведению лишаем его и подлинного смысла. Если же этого не делать, то само существование социологии как стремящейся к строгим доказательствам науки окажется под угрозой.

Дерзкое желание описать рациональными средствами столь трепетное, эфемерное вещество социального вот уже полтора века заставляет социологов мучительно биться над решением одной и той же задачи: как, не впадая ни в одну, ни в другую крайность, предложить миру эмпирически обоснованную интеллектуальную модель социума?

История социологии свидетельствует, что это зависит от самого мыслителя, дерзнувшего проникнуть в тайны социального, глубины, целостности его личности и, конечно же, его профессионализма.

Мечта об «абсолютном наблюдателе» лукава, предостерегает нас французский философ экзистенциально-феноменологической ориентации, один из основоположников феноменологической социологии М. Мерло-Понти. Любой социальный факт предстает перед нами «как один из вариантов жизни, частью которой является наша жизнь»[1].

Хотим мы того или нет, мы придаем социальной реальности в нашем воображении ту форму, которой обладаем сами, те пропорции, которыми сами наделены. Социологическое видение немыслимо за пределами нашего ощущения мира и человека в нем. Наука, как резонно утверждал выдающийся современный немецкий социальный философ М. Хайдеггер, — это «способ, притом решающий, каким для нас предстает все, что есть»[2].

Социальное — не просто объект, а скорее опыт наших взаимоотношений с ним, осмысленный и потому значимый. Запечатлеть социальное можно только благодаря кому-то, через кого-то. Пренеб- регнуть этим соображением — значит не заметить третью чрезвычайно коварную особенность развития теоретической социологии. Исследователь фокусирует собою потоки реальности, преобразуя и осмысливая их в своей теории, которая всегда бывает не простым отражением изучаемого, а творческим воспроизведением действительности человеком.

Наука всегда предполагает определенные взаимоотношения исследователя с изучаемой действительностью: она видится им так, как он может ее увидеть. «В какой бы «момент» мы ни взяли эволюцию социологической теории, мы неизменно сталкиваемся с образом ее конкретного носителя: теоретика, вынашивающего собственное видение науки об обществе в лоне своего общего мировоззрения (и как неотъемлемую составную часть)»[3].

Речь в данном случае идет не столько об индивидуальных характеристиках ученого (хотя они очень важны), сколько о понимании им возможностей и задач науки. Очевидно, что ученый описывает тот тип общества, в котором живет, в русле того мировоззрения, которое исповедует, и теми методами, которые может предоставить ему наука. Именно на этом настаивает социолог Ю.Н. Давыдов, подчеркивая относительность, конкретно-исторический характер социологической научности, ее культурно-историческую обусловленность и современным теоретику обществом, и его неизбежно ограниченными познавательными средствами.

Все это свидетельствует только об одном: не существует и не может существовать единого, общепринятого научного «отпечатка» социальной действительности. Каждая авторская перспектива хороша и интересна по-своему, каждая содержит в себе проблеск истины, являет смысл, содержание социального в отпущенных ему пределах. Но только в совокупности, искусно дополняя друг друга, они могут вернуть нас к первооснове всех научных воззрений. «...Визвестном смысле история социологии — это сама социология»[4]. Впрочем, и история авторских социальных учений — это социология как таковая.

Тем не менее право войти в эту историю получают далеко не все исследователи. В большинстве своем это люди, которые осмелились пренебречь ироничным отношением к себе со стороны «профессионально опытных» коллег и по-детски бесхитростно усомниться, казалось бы, в очевидном: что такое общество, насколько доступно нам его изучение, и, если доступно, то как мы можем это сделать?

Существо этой трогательной «наивности», характерной для всех выдающихся социальных теоретиков, в способности к предельно откровенному диалогу с самим собой: «А для чего я занимаюсь социологией? Зачем мне это нужно и что на деле я могу предложить людям?»

Почему бы и нам не взглянуть на наследие западных теоретиков с этой точки зрения? Ведь эти вопросы, обращенные к себе, и составляют сердцевину творческого поиска, в которой наука и жизнь обретают полноту и цельность.

  • [1] Мерло-Понти М. В защиту философии. — М., 1996, с. 88.
  • [2] Хайдеггер М. Наука и осмысление/Время и бытие. — М., 1993, с. 239.
  • [3] Очерки по истории и теории социологии XIX — начала XX века/Отв. ред.Ю.Н. Давыдов. — М., 1994, с. 3.
  • [4] Гоффман А.Б. Семь лекций по истории социологии: Учебное пособие длявузов. — М., 1997, с. 17.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >