Княжеско-общинный и языческо-христианский характер издержек надстройки

В пределах патриархального уклада возникающего аграрного общества Киевской Руси наблюдались метаморфозы, связанные с его движением от варварства к цивилизации. Они во многом задавались сдвигами, во-первых, в устройстве ранней государственности, а во-вторых, в религиозных воззрениях жителей.

Перемены в княжеско-общинном режиме

С.Ф. Платонов [см. 100, п. “Общественный быт древних славян”] правомерно утверждал: быт славян, несомненно, вначале был племенной; на первых страницах летописец постоянно называет их по племенам, но, читая летопись далее, мы видим, что имена полян, древлян, вятичей и т. п. постепенно исчезают и заменяются рассказами о волостях, — “Новгородци бо изначала и смолня- не, и кыяне, и полочане и вся власти (то есть волости) яко же на думу на веча сходятся”, — говорит летописец и под именем этих “властей” разумеет не членов какого-либо племени, а жителей городов и волостей. Таким образом (обобщает он), быт племенной постепенно переходит в быт волостной: общины управлялись властью избранных старшин, так называемым вечем; мелкие общины, или верви, сливались в волости, которые были общинами уже политическими.

Если же славяне не знали исключительно кровного быта и слагались в общины по интересам хозяйственным (продолжает С.Ф. Платонов), то очень легко объяснить себе, как и почему так скоро распался племенной быт и заменился волостным: города становились центрами для известной области (волости), которая жила общим хозяйственным интересом и смотрела на город как на своё средоточие. Так (по его конкретизации), Новгород притянул к себе часть кривичей, Киев — не только полян, но и древлян, Чернигов — северян и вятичей; таким образом, границы города и его волости не совпадали с границами племён; племенной быт стал разлагаться, яснее становилось городское устройство, при котором города, имея своё вече, посредством его управляли и волостями. Однако (проводит он параллель) рядом с вечем, независимо от призвания варяжских князей, в различных местностях Руси мы видим существование княжеской власти: в Полоцке был свой князь, у древлян были князья, о которых летописец говорит, что они “добре суть”; Аскольд и Дир были не кем иным, как такими местными князьями, неизвестно откуда пришедшими; Олег уничтожил их, но он же требовал с греков дани не только на дружину свою, но и на города: “По тем бо городам седяху велиции князи, под Олгом суще”. Трудно объяснить власть и происхождение этих князей, из которых одни носят характер городских охранителей, другие — племенных вождей (замечает С.Ф. Платонов), но несомненно одно: русские славяне на первых порах составили ряд мелких политических миров и управлялись двумя властями — властью городских вечей и властью городских и племенных князей; на рубеже IX и X веков эти мелкие миры были соединены в одно политическое тело силами и способностями новгородского князя Олега.

Ниже этот историк [см. 100, п. “Образование Киевского княжества”] указывает: знать положение варяго-русского вопроса для нас важно в одном отношении; даже не решая вопроса, к какому племени принадлежали первые русские князья с их дружиною, мы должны признать, что частые известия летописи о варягах на Руси указывают на сожительство славян с людьми чуждых, именно германских племён. Каковы же были отношения между ними и сильным ли было влияние варягов на жизнь наших предков (вопрошает он)? Вопрос этот не раз поднимался и в настоящее время может считаться решённым в том смысле (по его мнению), что варяги не повлияли на основные формы общественного быта наших предков — славян. Водворение варяжских князей в Новгороде, затем в Киеве (полагает он) не принесло с собою ощутимого чуждого влияния на жизнь славян, и сами пришельцы, князья и их дружины, подверглись на Руси быстрой славянизации.

Мы уже видели (напоминает С.Ф. Платонов там же), что племенной быт славян постепенно переходил в более волостной: город делался центром для окружающих его общин, приобретал влияние и власть над ними. Городские веча и их старейшины (“старцы градские” — уточняет он) были первою политическою властью у славян, и рядом с нею существовала по местам (в городах и у племён) власть князей, имевших значение только в одном городе, у одного племени. Так возникло много маленьких политических миров, которые в IX в. были частью подчинены чуждой власти (по его конкретизации): южные славяне платили дань хазарам, северные были завоёваны варягами, бравшими с Новгорода дань; если верить летописи, Новгород раньше других сверг чужую власть и создал свою в лице добровольно принятых князей из тех же варягов; затем новгородские князья освободили от хазар и Южную Русь, объединив славян под своей властью. Так создалось у русских славян одно государство с центром в Киеве (заключает С.Ф. Платонов).

Исходя из этого, на наш взгляд, раннегосударственный режим Киевской Руси нельзя назвать военно-демократическим (как это было характерно для многих других стран) прежде всего потому, что демократический характер, хотя и присутствовал в нём (о чём будет сказано ниже), но был очень ослаблен. Режим Киевской Руси точнее определить в качестве княжески общинного. Это обусловлено в первую очередь тем, что народовластие выразилось тут не в периодическом избрании племенных старшин (как это было до легендарного призвания варягов), а в добровольном (возможно мифическом) решении ряда северных племён отдать себя во власть роду Рюрика и его дружине, которые позже распространили её и на другие близкие племена. Причём призвание Рюриковичей было единовременным волеизъявлением, но их княжение длилось многие века. Между прочим, А. Тойнби по данному поводу заметил: ““Варяги”, заложившие первооснову русского государства путём захвата контроля над внутренними судоходными путями, что дало им власть над примитивными славянскими племенами в глубине страны, являлись, видимо, скандинавскими варварами, которых сдвинуло с места и привело в движение, и на запад и на восток, распространение к северу западного христианства при Карле Великом” [см. 96, с. 205].

Кроме того, недемократический характер режима состоял в неразрывном соединении в руках князя не только исполнительной, но также судебной и законодательной власти; следовательно, нет оснований говорить о разделении её трёх ветвей (хотя это было у некоторых народов на аналогичной стадии развития, например, во времена Римской республики). “Князь должен был, — отмечал С.М. Соловьёв, — княжить и владеть по буквальному смыслу летописи; он думал и гадал о своём владении, как старшина о своём роде, думал о строе земском, о ратях, об устройстве земском; вождь на войне, он был судьёй во время мира; он наказывал преступников; его двор — место суда, его слуги — исполнители судебных приговоров; всякая перемена, всякий новый устав проистекал от него” [см. 69, с. 167].

Недемократизм княжения Рюриковичей заключался не только в инородческом (по легенде) происхождении самих князей, но также в подрыве с их призванием племенного самоуправления и роли прежних родоначальников. На это указывал тот же великий русский историк: “Соединение многих родов в одно тело, с одним общим князем во главе, необходимо должно было поколебать значение прежних старшин, родоначальников... Само собою разумеется, что это понижение власти прежних родоначальников происходило постепенно; мы ещё видим некоторое время старцев, участвующих в советах князя, прежде нежели явились всеобщие советы или веча; но общественная жизнь, получая всё большее и большее развитие, условливала распадение родов на отдельные семьи, причём прежнее представительное значение старшин в целом роде должно было мало-помалу исчезать” [см. 69, с. 167].

Помимо этого, недемократизм власти Рюриковичей фиксировался ещё и в неродовом происхождении её аппарата, т. е. княжеской дружины. Княжеские тиуны (бояре) происходили не из родового самоуправления. Дело в том, что формированию родовой знати у восточных славян препятствовал ненаследственный характер выдвижения родоначальников. Последнее обусловливалось не знатностью, а физическим старшинством. “Следовательно, — подчёркивал тот же автор, — одна какая-нибудь линия не могла выдвинуться вперёд перед другими, как скоро родовая связь между ними рушилась; никогда линия не могла получить большего значения по своему богатству, потому что при родовой связи имение было общее; как же скоро эта связь рушилась, то имущество разделялось поровну между равными в правах своих линиями; ясно, следовательно, что боярские роды не могли произойти от прежних славянских старшин, родоначальников, по ненаследственности этого значения в одной линии. Из этого ясно видно, что бояре наших первых князей не происходили от старшинных родоначальников, но имели происхождение дружинное” [см. 69, с. 168].

Наконец, недемократизм княжения Рюриковичей обусловлен как неродовым происхождением, так и наёмным характером их дружин. Во-первых, они первоначально состояли в основном из варягов, т. е. неславянского элемента, пришедшего вместе с Рюриковичами, которые время от времени призывали из Скандинавии новые наборы для пополнения дружин. Этот пришлый элемент, составлявший человеческий костяк аппарата управления, лишь постепенно ассимилировался и дополнялся выдвиженцами из местного населения. Во- вторых, князь среди своих дружинников отнюдь не был первым из равных, но, напротив, рассматривал их как людей, нанявшихся к нему в услужение, хотя и могущих уйти от него по своей воле к любому другому. Таким образом, дружинники первоначально являлись подчинёнными князя в качестве его наёмников и уже лишь в Московской Руси стали приобретать свойства земельной аристократии. По словам С.М. Соловьёва, “С самого начала мы видим около князя людей, которые сопровождают его на войну, во время мира составляют его совет, исполняют его приказания, в виде посадников заступают его место в областях. Эти приближённые к князю люди, эта дружина княжеская могущественно действует на образование нового общества тем, что вносит в среду новое начало, сословное, в противоположность прежнему родовому” [см. 69, с. 169].

А.Г. Фонотов [см. 91, парагр. 3.1] отмечает: проблемы обороны и безопасности с самого возникновения Русского государства доминировали над всеми остальными потребностями. Только создав такую власть, которая могла обеспечить (по его словам) неприкосновенность территории страны и безопасность жителей, заставив их авторитетом силы и сверхпринуждения принимать любые лишения для содержания огромного войска и, кроме того, не допустить их разбегания от гнёта этого принуждения по бескрайним просторам русской равнины, можно было думать о всех прочих нуждах страны и её обитателей. Но (указывает он) проблема власти с таким массированным потенциалом насилия выдвигала политические факторы на первое место среди всех остальных источников нашего развития. По констатации С.М. Соловьёва, “Земли было много у русского князя; он мог, если хотел, раздавать её своим дружинникам; но дело в том, выгодно ли было дружинникам брать её без народонаселения; им гораздо выгоднее было оставаться при князе, ходить с ним за добычею на войну к народам ещё не покорённым, за данью к племенам подчинённым, продавать эту дань чужим народам, одним словом, получать от князя содержание непосредственно” [см. 69, с. 170—171].

Почему же правомерно называть режим Киевской Руси княжески общинным? Точнее, в чём заключается его не просто княжеский (что само собой понятно), но также общинный характер? Л.Н. Гумилёв [см. 70, п. “Сыновья Владимира”] так разъясняет это: накануне своей смерти, в 1015 г., Владимир столкнулся с острой проблемой управления завоёванными землями. Его собственных военных сил было достаточно для того, чтобы одерживать отдельные победы, но их явно не хватало для того, чтобы держать в покорности все земли Киевской державы. Новгород, Полоцк, Червлёная Русь и даже Северо-Восточная Русь всё время пытались отложиться от Киева. Посылать всякий раз на их усмирение воевод было способом рискованным и ненадёжным. Воевода мог оказаться претендентом на местный княжеский стол и отколоться вместе с теми подданными, которые ему сочувствовали. Поэтому при Владимире создалась, а позже, при Ярославе, окрепла система раздачи уделов бли-жайшим родственникам, как правило, сыновьям (заключает Л.Н. Гумилёв). С.М. Соловьёв даёт следующую характеристику данной системы: “Князья считают всю Русскую землю в общем нераздельном владении целого рода своего, причём старший в роде, великий князь, сидит на старшем столе, другие родичи, смотря по степени своего старшинства, занимают другие столы, другие волости, более или менее значительные; когда умрёт старший, или великий князь, то достоинство его вместе с главным столом переходит не к старшему сыну его, но к старшему в целом роде княжеском, который и перемещается на главный стол, а вместе с этим перемещаются и остальные родичи на те столы, которые теперь соответствуют их степени старшинства. Связь между старшими и младшими членами рода была чисто родовая, а не государственная” [см. 69, с. 185].

Однако при размножении князей и их линий такая родовая ипостась княжения привела в известный момент к подрыву самого режима [101]. С.М. Соловьёв так описал этот процесс: “...когда великим князем был отец, дед, то отношения его к младшим членам рода, сыновьям, внукам были прочны, определённы, ясны; но когда с умножением членов рода великим князем бывал троюродный или четвероюродный дядя или брат, то родственные отношения необходимо ослабевали, а с тем вместе ослабевало уважение, повиновение младших старшему, особенно когда замечали стремление старшего блюсти более выгоды ближайших родичей, ослабевала общая связь рода, увеличивались случаи к враждебным столкновениям между его членами. Завязались споры между различными линиями о старшинстве, одна линия начала исключать другую. Народонаселение волостей вмешалось в эти споры, стало выбирать князей, которые были ему любы, не обращая внимание на родовые счёты Рюриковичей; отсюда новые смуты, новая запутанность, новые усобицы” [см. 69, с. 185].

С.Ф. Платонов [см. 100, п. “Киевская Русь в XI—XII веках”] подмечает: изучая период дохристианский, мы приходим к тому заключению, что единодержавия в то время не было; Русь несколько раз дробилась на княжества (после Святослава, Владимира Святого). При жизни князя-отца (по его словам) сыновья сидели наместниками в главных городах и платили отцу дань. По смерти отца (указывает он) земля дробилась на части по числу сыновей, и лишь политическая случайность приводила к тому, что в конце концов восстанавливалось единодержавие; братья, враждуя из-за наследства, обыкновенно истребляли друг друга. Причём, на наш взгляд, междоусобные войны отнюдь не являются особенностью истории Киевской Руси. А. Тойнби, например, писал по данному поводу: “Как объяснить этот чёткий социальный закон? Одно очевидное объяснение лежит в сфере военизации общественной жизни, ибо милитаризм, в чём мы ещё не раз убедимся на примерах, является на протяжении четырёх или пяти тысячелетий наиболее общей и распространённой причиной надломов цивилизаций. Милитаризм надламывает цивилизацию, втягивая локальные государства в междоусобные братоубийственные войны. В этом самоубийственном процессе вся социальная ткань становится горючим для всепожирающего пламени Молоха” [см. 75, с. 221].

Бояре-дружинники играли не последнюю роль в усилении междоусобицы, ибо поддерживали своих князей в борьбе с другими, поскольку становление их земельной собственности предполагало опору на княжескую власть на местах. “Их поддержка местной власти, своего князя, с одной стороны, понимавшего значимость боярской опоры, а с другой стороны, помогавшего боярам во взаимоотношениях с сельским и городским населением, как и в случае войны с иностранными завоевателями. В тенденции усиления центробежных сил в Киевской Руси сыграли свою роль и города. В XI—XII вв. происходит их рост и укрепление. Следовательно, горожане проявили интерес к получению экономической и политической независимости. Многие из городов стали центрами земель князей, которых поддерживали, как отмечалось, местные бояре” [см. 74, с. 242].

По мере усиления междоусобиц в самом роде Рюриковичей летопись всё чаще указывает на веча в разных городах Киевской Руси. Особенно велика была их роль в Новгороде и Пскове. На этих вечах граждан крупных городов решались самые разные вопросы их жизни, в т. ч. избрания князя, который был угоден жителям. Это было, хотя не сильным и не повсеместным, но выражением народовластия. “Мы видели, — констатировал С.М. Соловьёв, — что вследствие родовых княжеских отношений, перемещения и усобиц власть княжеская являлась чем-то непостоянным, изменяющимся, и во сколько она ослабела через это, во столько выиграло значение старшего города в волости, который представлял власть постоянную. Таким образом, в земле подле власти княжеской являлась другая власть, и чем чаще в которой земле менялись князья, чем с меньшими силами приходили они как искатели волости, стола, тем более поднималось значение другой, постоянной власти, города: так, Новгород великий поднялся до значения государя, хотя не исключил и власти княжеской, остался при выработанном историею двоевластии, не постаравшись о более точном юридическом определении” [см. 69, с. 223—224].

Вероятно, усиление роли городов было обусловлено не в последнюю очередь укреплением их экономических позиций на базе развития внутренней торговли и ремесла. В то же время, междоусобные тенденции были связаны с известным упадком значения внешней торговли в материальном обеспечении княжеской власти, в т. ч. в силу снижения прежней весомости пути “из варяг в греки”. “Сыграла роль и такая причина, как ослабление экономического значения торгового пути “из варяг в греки”. В период крестовых походов (XI—XII вв.) произошло перемещение торгово-транспортных путей в Средиземное море, и основная роль в торговых связях Европы и Азии перешла к итальянским городам Венеции и Генуи. В этот период Киев утратил статус крупного международного торгового центра. Это уменьшило поступление доходов от местной торговли и сузило финансовую базу поддержки централизованной власти, её административного аппарата и войска” [см. 74, с. 242].

При всей своей пагубности княжеские междоусобицы имели позитивные следствия, ибо в данном случае в борьбе верхов явилось народное единство. “Таким образом, — утверждал С.М. Соловьёв, — то время, которое с первого раза кажется временем разделения, розни, усобиц княжеских, является временем, когда именно было положено прочное основание народному и государственному единству... До призвания князей существовали отдельные племена, сходством своим способные принадлежать к одной народности; с призванием князей, с началом исторического движения племена приводятся в связь, преимущественно внешнюю, начинается переработка их быта; но только благодаря явлениям, характеризующим время от смерти Ярослава до конца XII века, является русский народ” [см. 69, с. 214—215].

Вместе с тем, междоусобица князей, будучи выражением кризиса родового характера их правления, обостряла необходимость преодоления самой этой природы режима, т. е. придания ему собственно государственных черт. “Для этого, — писал С.М. Соловьёв, — во-первых, нужно было, чтоб великий князь начал иметь не одно родовое значение, как только старший, но чтоб он стал смотреть на остальных родичей как на подданных и при этом имел бы довольно материальной силы, чтоб заставить родичей смотреть на себя как на государя. Во-вторых, нужно было, чтоб князья перестали считать всю землю общим достоянием целого рода, но чтоб каждый утвердился навсегда в своей волости, начал заботиться об увеличении своих материальных сил, расширять свои владения за счёт других, чтоб сильнейшие князья начали собирать Русскую землю, присоединяя к одной большой области другие, меньшие. Это явление, перемена в характере великих князей и перемена во взгляде на собственность произошли на севере, в области Верхней Волги, в княжестве Ростовском. Первый князь, который решился заменить родовые отношения, начал поступать не так, как старший в роде, но как государь, был Андрей Боголюбский” [см. 69, с. 186].

Одновременно, Л.Н. Гумилёв [см. 87, п. “Оправдание книги. Постановка проблемы”] подмечает: П.Н. Милюков в ранней работе “Очерки по истории русской культуры” указывает, что русская народность, достигшая значительных успехов на юге, на севере должна была начинать историческую работу сначала. Наблюдение тонкое (полагает Л.Н. Гумилёв), но интерпретация неприемлема, ибо, по мнению П.Н. Милюкова, до XVI в. Руси как целостного феномена не было, а каждая область жила своей отдельной исторической жизнью. Это представление (как считает Л.Н. Гумилёв) вытекает из господствовавшей тогда эволюционной теории, воспринятой без критики и не учитывавшей скачкообразности исторического развития.

В любом случае ясно, что столь коренное изменение характера княжения было длительным, мучительным и кровавым, поскольку наталкивалось на сопротивление родовых обычаев князей и на вольные традиции их дружинников. Но такой переворот был объективен и неизбежен. Причём вместе с усилением государственного характера княжеской власти происходили метаморфозы и в самой общественной жизни Руси.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >