Авангардная роль казаков в присоединении европейской части Великой степи

Если Иван III добился ликвидации зависимости Руси от татар и сумел расширить свои владения, а его сын Василий III закрепил эти достижения, то Иван IV (Грозный) обеспечил существенный прорыв Московии на юг и восток [см. 101]. В XVI в. при Иване Грозном Россия сумела прежде всего установить контроль над главным водным путём Восточно-Европейской равнины — Волгой, захватив Казань и Астрахань, а также построив укреплённые пункты по её берегам. Это, во-первых, разблокировало данную торговую артерию от кочевого хищничества и, следовательно, позволило активизировать товарооборот с Персией, Средней Азией, Индией, Кавказом и другими территориями Востока. Во-вторых, такое стратегическое продвижение в какой-то мере давало возможность перекрывать свободные перемещения кочевников с запада на восток и, обратно, через Волгу, что подрывало их военную мощь, в частности потенциал взаимопомощи кочевых племён друг другу в их противодействии России.

С.Ф. Платонов [см. 100, п. “Время Ивана Грозного”], говоря об этих свершениях, в частности, указывает: Казанская татарская Орда связала под своей властью в одно сильное целое сложный инородческий мир: мордву, черемису, чувашей, вотяков, башкир; черемисы за Волгою, на реке Унже и Ветлуге, и мордва за Окою задерживали колонизационное движение Руси на восток; а набеги татар и прочих “язык” на русские поселения существенно вредили им, разоряя хозяйства и уводя в полон много русских людей; после взятия Казани — в течение всего двадцати лет — она была превращена в большой русский город; в разных пунктах инородческого Поволжья были поставлены укреплённые города как опора русской власти и русского поселения. Народная масса потянулась немедля на богатые земли Поволжья и в лесные районы Среднего Урала (по его словам): громадные пространства ценных земель были замирены московскою властью и освоены народным трудом; в этом заключалось значение “казанского взятья”, чутко угаданное народным умом; занятие нижней Волги и Западной Сибири было естественным последствием уничтожения того барьера, которым было Казанское царство для русской колонизации.

В самое мрачное и жестокое время правления Грозного — в 70-х годах XVI в. — московское правительство поставило себе большую и сложную задачу устроить заново охрану от татар южной границы государства, носившей название берега, потому что долго эта граница совпадала на деле с берегом средней Оки (продолжает С.Ф. Платонов там же): в середине XVI в. на восток и на запад от этого берега средней Оки под прикрытием старинных крепостей на верхней Оке — верховских и рязанских — население чувствовало себя более или менее в безопасности; но между верхнею Окою и верхним Доном, на реках Упе, Про- не и Осетре, русские люди до последней трети XVI века были предоставлены собственному мужеству и счастью; Алексин, Одоев, Тула, Зарайск и Михайлов не могли дать приют и опору поселенцу, который стремился поставить свою соху на тульском и пронском чернозёме; не могли эти крепости и задерживать шайки татар в их быстром и скрытном движении к берегам средней Оки; надо было надёжно защитить население окраины и дороги внутри страны, в Замо- сковье. Московское правительство (повествует он) берётся за эту задачу: оно сначала укрепляет места по верховьям Оки и Дона, затем укрепляет линию реки Быстрой Сосны, переходит на линию верхнего Сейма и наконец занимает крепостями течение реки Оскола и верховье Северного (или Северского) Донца; всё это делается в течение всего четырёх десятилетий, с энергическою быстротою и по известному плану, который легко открывается позднейшему наблюдателю, несмотря на скудость исторического материала для изучения этого дела.

Порядок обороны южной границы Московского государства был таков (по описанию этого историка): для отражения врага строились крепости и устраивалась укреплённая пограничная черта из валов и засек, а за укреплениями ставились войска; для наблюдения же за врагом и для предупреждения его нечаянных набегов выдвигались в Поле, за линию укреплений, наблюдательные посты — сторожи — и разъезды — станицы. Вся эта сеть укреплений и наблюдательных пунктов (констатирует он) мало-помалу спускалась с севера на юг, следуя по тем полевым дорогам, которые служили и отрядам татар: преграждая эти дороги засеками и валами, затрудняли доступы к бродам через реки и ручьи и замыкали ту или иную дорогу крепостью, место для которой выбиралось с большею осмотрительностью, иногда даже в стороне от татарской дороги, но так, чтобы крепость командовала над этою дорогою. Каждый шаг на юг, конечно (по его словам), опирался на уже существовавшую цепь укреплений; каждый город, возникший на Поле, строился трудами людей, взятых из других украинных и польских (полевых) городов, населялся ими же и становился по службе в тесную связь со всею сетью прочих городов; связь эта поддерживалась не одними военно-административными распоряжениями, но и всем складом боевой порубежной жизни; весь юг Московского государства представлял собой один хорошо организованный военный округ.

Свойства врага, которого здесь надлежало остерегаться и с которым приходилось бороться, были своеобразны (объясняет там же С.Ф. Платонов): это был степной хищник, подвижный и дерзкий, но в то же время нестойкий и неуловимый; он “искрадывал” русскую украйну, а не воевал её открытою войною; он полонил, грабил и пустошил страну, но не завоевывал её; он держал московских людей в постоянном страхе своего набега, но в то же время он не пытался отнять навсегда или даже временно присвоить земли, на которые налетал внезапно, но короткою грозою. Поэтому (по его замечанию) столь же своеобразными были и формы украинной организации, предназначенной на борьбу с таким врагом: ряд крепостей стоял на границе; в них жил постоянный гарнизон и было приготовлено место для окрестного населения — на тот случай, если при нашествии врага будет необходимо и по времени возможно укрыться за стены крепости; из крепостей рассылаются разведочные отряды для наблюдения за появлением татар, а в определённое время года в главнейших крепостях собираются большие массы войск в ожидании крупного набега крымского царя; все мелочи крепостной жизни, все маршруты разведочных партий, вся береговая или польная служба, как её называли, — словом, вся совокупность оборонительных мер определена наказами и росписями.

А между тем, несмотря на опасности, на всём пространстве укреплённой границы (акцентирует внимание С.Ф. Платонов) живёт и продвигается вперёд, всё южнее земледельческое и промышленное население: оно не только без разрешения, но и без ведома власти оседает на новых землицах, в своих “юртах”, пашенных заимках и зверопромышленных угодьях. Стремление московского населения на юг из центра государства было так энергично (по его констатации), что выбрасывало наиболее предприимчивые элементы даже вовсе за границу крепостей, где защитою поселенца была уже не засека или городской вал, а природные крепости: лесная чаща и течение лесной речки — недоступный конному степняку-грабителю, лес для русского поселенца был и убежищем, и кормильцем; рыболовство в лесных озёрах и реках, охота и бортничество привлекали поселенцев именно в леса. Один из исследователей заселения нашего Поля (Миклашевский — ссылается С.Ф. Платонов), отмечая расположение посёлков на украйне по рекам и лесам, справедливо говорит, что “русский человек, передвигавшийся из северных областей государства, не поселялся в безлесных местностях; не лес, а степь останавливала его движение”. Таким образом (обобщает он), рядом с правительственною заимкою Поля происходила и частная: и та и другая, изучив свойства врага и средства борьбы с ним, шли смело вперёд; они обе держались рек и пользовались лесными пространствами для обороны дорог и жилищ; тем чаще должны были встречаться и влиять друг на друга два колонизаторских движения. И действительно, правительство часто настигало поселенцев на их “юртах” (по его конкретизации): оно налагало свою руку на частнозаимочные земли, оставляло их в пользовании владельцев уже на поместном праве и привлекало население уже занятых мест к официальному участию в обороне границы; оно в данном случае опиралось на ранее сложившуюся здесь хозяйственную деятельность и пользовалось уже существовавшими общественными силами; но в свою очередь вновь занимаемая правительством позиция становилась базисом дальнейшего народного движения в Поле; от новых крепостей шли далее новые заимки.

Гигантскую роль в данном процессе сыграли казаки. А. Тойнби заметил, между прочим: “Истоки казачества уходят в глубь веков, ибо письменные источники XV в., в которых впервые упомянуты днепровские казаки, свидетельствуют, что характерные казачьи институты уже вполне оформились к тому времени. Казаки представляли собой полумонашеское военное братство наподобие братства викингов, эллинского спартанского братства или же рыцарского ордена крестоносцев. Однако у казаков выработались в ходе борьбы с кочевниками степи некоторые признаки, скорее принадлежащие будущему, чем прошлому... Они поняли, что для победы в войне с варварами необходим более высокий уровень вооружения и опора на более совершенную материальную базу” [см. 75, с. 140].

Это сыграло громадную роль в овладении русским государством, сначала верховьями и средним течением Дона и его притоков, а затем низовьями не только Дона, но и Днепра, Южного Буга, Днестра и Дуная в ожесточённой борьбе, прежде всего, с крымскими татарами, ногайцами и основным союзником кочевников — Турцией. Понятно при этом, что окончательная победа земледельцев в лице российского государства над кочевым скотоводством в степях Восточной Европы произошла только в результате выдворения Турции из Северного и Восточного Причерноморья и присоединения Крыма. От такого геополитического сдвига зависели возможности земледельческого и промышленного освоения степей, а также широкого использования названных рек в качестве торговых путей, которые до этого задействовались в указанных целях сравнительно слабо, определяя в известной мере хозяйственное отставание юга Восточной Европы. Впрочем, это совершилось уже в Российской империи. Московская Русь сумела сделать в данном направлении лишь первые, но основополагающие шаги.

Л.Н. Гумилёв [см. 70, ч. III, п. “В Москве и на границах”] констатирует: пограничным пассионариям характерны объединения более высокого (нежели вокруг бояр) порядка, поскольку в ходе войны с татарами или ногайцами отношения со своими боярами переставали иметь какое-либо значение. Например, на Дону образовался особый субэтнос, впоследствии ставший этносом, — казаки. Они принимали к себе всех беглых крестьян и чувствовали себя совершенно самостоятельными. Неизменно признавая московского великого князя своим государем, они недолюбливали бояр и представителей тогдашней бюрократии — дьяков. Независимость Дона была зафиксирована в двух ёмких формулах: “С Дону выдачи нет” и “Мы не кланяемся никому, окромя Государя”. Казаки не были склонны считаться с мнением московского правительства, часто своевольничали и назывались в царских письмах когда разбойниками, когда ворами, когда убийцами, когда государевыми изменниками. Но всё же московские чиновники и казаки видели друг в друге своих; и потому на Дон неизменно приходили караваны с зерном, водкой, “зельем” (порохом), свинцом и... просьбами к атаманам-молодцам навести хоть какой-нибудь порядок.

Примерно такими же были отношения польско-литовских властей с запорожцами; правда, они были опосредованы православной русской шляхтой Малой России (которая включала и реестровое казачество) и были взаимовыгодными только до начала 90-х годов XVI в., когда католики (при пособничестве части русского духовенства) стали насаждать униатство и препятствовать казацкому реестровому самоуправлению [см. 105]. А.А. Бушков [см. 89, п. “Север и юг”] отмечает: термин “запорожец” объединял людей любой национальности и любой прежней веры. В Запорожской Сечи мог остаться (при условии, что, каково бы ни было его вероисповедание допрежь, отныне он принимает православие — по констатации А.А. Бушкова) кто угодно — москвитянин, польский шляхтич, турок, степной кочевник, европейский искатель приключений. Постепенно (утверждает он) этот плавильный котёл превратил запорожцев в часть украинского народа. А.А. Бушков [см. 89, п. “И бысть глад велик...”] замечает: жители Украины воевали против Жечи Посполитой. Это польско-литовское государство соглашалось (по его словам) принять на службу лишь строго определённое число “реестровых казаков”, однако многие, за время смут и бунтов успевшие полюбить вольготную жизнь бродячего “лыца- ря” с сабелькой на боку, категорически не хотели вновь возвращаться к плугу. И потому возникла ситуация, кажется (считает он), не имеющая аналогов в мировой практике: в нескольких восстаниях участвовали не те, кто боролся против Жечи Посполитой, а те, кто так пытался попасть в “реестровые казаки”. Иными словами (по его заключению), люди воевали с государством за то, чтобы именно оно, это самое государство, приняло их к себе на службу и наделило привилегиями!

Вообще известно, что именно казаки сыграли особую роль в овладении Северной Евразией. Они долго лишь номинально подчинялись московскому князю и нередко (если их интересы не совпадали с потребностями Московии или когда княжеская власть ослабевала, как в начале XVII в.) шли против русского государства, становясь союзниками врагов России. Следовательно, казачество было весьма существенным фактором геополитического положения Руси, играя как позитивную, так и негативную роль в зависимости от конкретноисторической ситуации. “Но в Великой России, — подчёркивал С.М. Соловьёв, — новое богатырство, или казачество, благодаря существованию крепкого государства никогда не играло главной, исключительной роли; Разины, Богатыри, которые в старину, в богатырские эпохи, делались основателями государств, тут гибли от государства... Другое дело в Малой России: здесь казачество разгулялось широко, его деятельность, его борьба с крымцами, турками и поляками явилась на первом плане, исключительно овладела безраздельно народным вниманием и воображением; здесь казак Хмельницкий чуть-чуть не сделался основателем нового государства, родоначальником новой династии” [см. 69, с. 360].

А. Тойнби, метко отобразил материальную (природно-техническую) составляющую победоносного участия казачества в освоении Московской Русью необозримых просторов Северной Евразии. Так, он указывал: “...казаки подавили кочевников, опираясь на развитую культуру земледелия. Казаки обезоружили кочевников весьма оригинальным способом. Они обосновывались на реках, представлявших собой естественное препятствие для кочевых племён. Реки были серьёзной преградой для кочевников-скотоводов, не имевших навыков использовать их как транспортные артерии, тогда как русский крестьянин и дровосек, издавна знакомый с традицией скандинавского мореплавания, был мастером речной навигации. Следовательно, казаки, когда они выходили из русских лесов, чтобы оспорить у кочевников право на естественное обладание степью, имели все возможности с успехом применять своё древнее наследственное искусство. Научившись у кочевников верховой езде, они не позабыли и своих исконных навыков и именно с помощью ладьи, а не коня проложили путь в Евразию. Казаки использовали реку как транспортную артерию для связи с Россией. Они осуществляли контроль по всему течению, не позволяя кочевникам даже пересекать реку. Многочисленные притоки давали казакам возможность строить удобные порты и переходить из бассейна одной реки в бассейн другой. Так к концу XVI в. родительская казачья община бассейна Днепра породила две сестринские общины — казаков Дона и казаков Яика. Впоследствии в неравном союзе с Московией, которая усиливала свою экспансию, но не лишила казаков свободы, казацкие владения распространились до сибирских рек, впадающих в Ледовитый океан. В 1586 г. казаки пересекли водораздел между бассейнами Волги и Оби; к 1638 г. освоение бассейнов сибирских рек привело их на побережье Тихого океана в районе Охотского моря” [см. 75, с. 140].

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >