Приоритет прав и интересов Личности перед лицом государственной и иных форм тирании.

Не придуманную от безысходности «страну глухих», а настоящий город будущего - Златоград - мечтает построить Елизавета Уварова- главная героиня фильма Г. Панфилова «Прошу слова» (1975 г.).

В названии «Златоград» присутствует более чем прозрачная метафора извечной мечты о земном рае, своего рода утопическом новом Горо- де Солнца. Новый мэр мечтает о светлом будущем: соединить мостом правый берег с левым, построить там современный город и всех разом осчастливить. Такая нацеленность в будущее мешает ей увидеть то, что рядом с ней: здесь и сейчас. А здесь происходит неожиданно страшное: пока Уварова заседает в Верховном Совете, ее сын по неосторожности гибнет, выстрелив себе прямо в лицо. В общем контексте фильма нечаянная смерть воспринимается тем не менее как неизбежная дань (жертва) «служению великой идее», которая мешает разглядеть одного среди многих: будущее символически «покупается» ценой жизни ребенка (что, естественно, перекликается с размышлениями Достоевского о цене такого будущего). Принесши невольную жертву своему служению, Уварова непосредственно после похорон сына вновь приступает к исполнению обязанностей.

Чего больше в Елизавете Андреевне Уваровой - продолжателе дела старых большевиков - подвижничества или фанатизма?

В фильме почти сорокалетней давности были поставлены вопросы, получившие сегодня неожиданное разрешение: все мы за последние 20- 25 лет стали свидетелями противоестественной, на первый взгляд, метаморфозы-мутанта: объединения «старых» коммуно-болыневиков, неистовых гонителей веры, и новообращенных (как правило, из числа тех же партийцев и утративших в связи с развалом СССР ориентиры обывателей) христиан в некий национал-болыпевистский псевдоправославный блок.

Конечно, в фильме Г. Панфилова подспудно присутствует соотнесение идей христианского подвижничества и русского коммунизма. Это проявляется в образах не однозначной Уваровой и ее духовных предшественников - старых большевиков.

...На экране Уварова, зачитывающая Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении заслуженного коммуниста Степана Трофимовича Бушуева орденом Ленина за «его большие заслуги перед Родиной и партией» (монтажная запись). А Степану Трофимовичу - уже 80. Встать он не может. Вокруг - старики-друзья, соратники по борьбе. Обращаясь к старому большевику, Елизавета Андреевна преображается, голос дрожит, лицо взволнованно: «...Идо всего ему дело есть. А я стою тогда и радуюсь: какой красивый человек в нашем городе живет. Вы, Степан Трофимович, как поэт» (монтажная запись). Постепенно становится понятным, что этих двоих объединяет почти религиозное служение делу коммунизма. И диссонансом к общей патетике неожиданно звучит: «Поздравляю тебя, Степа. Будь здоров. И прости меня, Христа ради. Прости» (монтажная запись). Это Иван, ставший врагом бывший товарищ, пришел просить прощения за прошлые грехи, договорить недоговоренное. Может быть, действительно, «зачтется» перед Судом Божьим «идея русского коммунизма как мирового спасения - того самого русского соблазна, объединяющего у постели Степана Бушуева его друзей и врагов, включая и Елизавету Уварову», и «религиозное состояние соборной души русского народа в этот коммунизм поверившего и на себя взвалившего как, своего рода, юродский подвиг»? [25, с. 18] Ошибочность такого рода сближений кажется очевидной: в основе христианской идеи - всепобеждающая любовь, не знающая «ни свободного, ни раба, ни эллина, ни иудея»; в основе же коммунистических большевистских идей - непримиримая ненависть к врагам, не ведающая ни сомнений, ни раскаяния, ни прощения. Идея мистической связи Бога и человека в Любви, связи по сути иррациональной, и головная идея пролетарского избранничества для разрушения старого мира- суть антагонистичны в принципе. В конце концов, большевистский геноцид 30-х - последовательное осуществление коммунистических идеалов на практике.

Героиня Панфилова не сталинист. Субъективно она человек бескорыстный. Но отчего же так не уютно, не тепло рядом с ней и так нелепо погибшему сыну, нее «обывателю»-мужу, и другу Феде[1]. Диалог Уваровой и Феди в этом смысле очень показателен:

  • - Вы же писатель, Федор Васильевич. Писатель тоже практический работник <логика тов. Сталина>. Мы строим дома, вы пишете пьесы. Мы делаем одно и то же дело. Надо увлекать людей.
  • - Но нельзя их обманывать!...
  • - ... но кое-что надо поправить.
  • - Что именно?
  • - Ну, во-первых, сцену субботника. Сцену собрания. Сцену в магазине - обязательно. Ну и желательно сцену на выставке. А вот сцену в постели, по-моему, вообще надо убрать (запись по фильму).

Уверенность в праве «управлять» культурой, включая и мысли и чувства отдельных людей, низведение искусства, любого творчества до прикладного уровня есть обязательный атрибут тоталитарного сознания, даже если это сознание базируется не на чиновничьем произволе, но на «высокой» идейности. В процессе осуществления идей различия эти постепенно сходят на нет. Благими намерениями субъективно честных и идейных, как известно, вымощена дорога в ад. И Федя со своими сомнениями и «неправильным» освещением отдельных недостатков в отдельно взятом провинциальном городке оказывается на пути Елизаветы Уваровой к «светлому будущему»:

  • - ... пьесу мою уже в Москве репетируют.
  • - Значит, вы ее все-таки переделали?
  • - У- у ... ни строчки.
  • - Ну что же, Федя, я очень рада за вас. Только пьесу свою вы все-та- ки переделайте. Тогда она и у нас пойдет (запись по фильму).

Не переделанное под идею мешает «общему» делу, да и просто не к месту. Хорошо любить сразу все человечество (падение режима Альенде в Чили Уварова переживает как личную трагедию) или по меньшей мере жителей провинциального городка, но любить, понять одного, более всего нуждающегося в этой любви (погибший сын) и понимании (Федя), мешает человеческое, «слишком человеческое» в этом одном.

Личный аскетизм и убежденность в своей исключительной правоте, в знании за других, «как надо» и «что надо» для достижения светлого будущего, делает похожей героиню фильма не столько на христианского подвижника, сколько на Великого Инквизитора Достоевского, готового во имя идеи отправить на казнь того, чьим именем он осуществляет земную власть над людьми. Путь от благих намерений до деспотии, от христианской любви к заблудшим до инквизиторского презрения к этим же заблудшим - извечная антиномия русской действительности. Г. Панфилов, с одной стороны, наряду с другими - участник строительства реального социализма, с другой - его творчество впитало в себя художественный опыт Достоевского и Платонова. Приступая к съемкам своей антиутопии (но уж никак не «жития» подвижника-мэра, по

А. Казину), он понимал, что «чистыми руками» строящих Златоград может быть создано Царство Великого Инквизитора или Котлован.

В том, что в фильме «Прошу слова» Панфилов затрагивает те стороны русской действительности, где иногда парадоксально сходятся противоположности «красного» и «белого», есть своя правда, как есть правда и в том, что оборотной стороной «красной духовности» куда чаще оказывается всеобщий Гулаг, чем подвижническое служение человеку.

Тема противостояния индивидуальной жизни государственной идее была продолжена Панфиловым в его следующем фильме «Васса Железнова» (1983 г.).

Нельзя не согласиться, что в известном смысле миллионерша Васса Железнова - «такая же русская душа, как и коммунист Елизавета Уварова» [25, с. 35]. Оба персонажа из разряда «власть придержащих: одна- миллионерша, хозяйка пароходства, другая - председатель горисполкома (мэр). Одна, ратуя за процветание дела, “не столько свои миллионы сберегает, сколько на страже русского миропорядка стоит” [Там же, с. 42], другая вынашивает идею «Нова града» - Златограда; одна ради дела жертвует мужем, подталкивая «злодея» к самоубийству, другая, не желая того, - сыном. Столь же самоотверженно служит «делу» и революционерка Рахиль Моисеевна Топаз, невестка Вассы. Предметом их вражды становится Коля, сын Рахили - наследник всего дела Железновых, надежда и упование Вассы. И эта мать готова ради «дела» жертвовать и собой, и сыном: «У меня есть другое дело, более серьезное... И для меня нет жизни без этого дела! И пусть я потеряю и никогда не увижу Колю...» (монтажная запись).

Конечно, и в Вассе Железновой, и в Рахили Топаз (как и в Елизавете Уваровой) можно (вслед за А. Казиным) полагать «откликнутость Богом» [Там же, с. 48]. Но в персонажах, поднимающихся в своем самоотречении до накала античной драмы, режиссер, без сомнения, разглядел и другое: и в Вассе, и в Рахили (как и в Елизавете Уваровой) - духовная сила Великого Инквизитора, заставляющая ради идеи жертвовать всем и всяк. Эта сила сродни той, что нес в себе герой Достоевского - Родион Раскольников. Сила, позволяющая убить не только «отвратительную вошь» - старуху-процентщицу, но и случайно подвернувшуюся под топор Лизавету. Служение высокой идее, а не конкретному человеку, до идеи этой, как правило, «не дотягивающему», обрекает, в конце концов, на страдание и смерть любого, кто оказывается на ее пути.

Как часто «мечтатели-бессребреники», предписывающие русскому человеку обетование то ли Святой Руси, то ли «светлого коммунистического будущего», то ли «русского Златограда», презирающие добывание хлеба насущного «вперемешку с разумными развлечениями» и мечтающие железной рукой ввести народ в «русский миропорядок» [Там же], лишали этот народ элементарных жизненных благ, обрекая его на голод, страдание, нищету. А приносимые в жертву миллионы человеческих жизней объявляли, то ли в силу «божьего соизволения», то ли «революционного правосознания», неизбежными, искупительными и даже как-то по-иезуитски «оправданными» за счет пополнения списка великомучеников за веру Христову. Невольно на ум приходят строчки из некрасовского «революционного катехизиса»:

«Иди и гибни безупречно

За убежденья, за любовь!

Умрешь не даром - дело прочно,

Когда под ним струится кровь!»

В контексте вышеизложенного тезис А. Казина [Там же] по поводу режиссерской позиции, сближающей практику русского коммунизма с осуществлением (при всех потерях) русской идеи, представляется неправомерным. Художественная логика фильма, как и логика самой истории, опровергает такие головные построения. Не в мистическом отождествлении «православного креста» и «красного меча» - художественный итог фильма (фильмов) Панфилова, чье мировоззрение формировалось в годы оттепели. «Красный меч», как печально известно, в руках «идейных» предназначен для истребления врагов - тех самых, которых по христианскому учению должно возлюбить.

И если душа России и вправду, по Н. Бердяеву, женская и образ Вассы может быть понят как ее национальная (государственная) составляющая, а Рахили (соответственно) - интернациональная (революционная), то в данной конструкции отсутствует третья, главная ипостась души целого народа - простая любовь, не требующая для себя никаких жертв, но, напротив, только и жертвующая собой, любовь- жалость Сонечки Мармеладовой. Такая любовь не дана ни Вассе Железновой, ни Рахили Топаз, ни Елизавете Уваровой. Оттого-то от их «златограда» всего шаг до «котлована».

Не служение государству или власти, но служение другим - всеслу- жение, по Достоевскому, - одна из ключевых ценностей русской культуры.

  • [1] Роль начинающего провинциального писателя исполнил В.М. Шукшин.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >