«Страсти по Андрею»

Главным предметом спора двух великих иконописцев становится разное понимание взаимоотношений человека с Богом: заслуживает ли человек в «темности» своей прощения перед Богом или же «все глупости и подлости род человеческий уже совершил» (монтажная запись) и его удел - суровая кара Страшного суда? Да и возможно ли вообще любить род человеческий, суетный и неблагодарный, а уж тем более служить ему? Феофан безжалостен к человеку во имя Бога. Об этом красноречиво говорят и суровые лики его святых, и собственные слова: «Я Господу служу, а не людям» (запись по фильму). С точки зрения соответствия букве Писания позиция Рублева куда более уязвима: «Если только одно зло помнить, то перед Богом и счастлив никогда не будешь» (запись по фильму).

Оппозиция двух художников из фильма перекликается с противостоянием безжалостного Великого инквизитора и кроткого Иисуса из «Легенды о Великом инквизиторе» в «Братьях Карамазовых» Достоевского. И на самом деле: только исключительно забота о «темных» и «слабых» понуждает инквизитора брать на себя тяжкое бремя людской свободы. В силу тех же причин он готов вновь отправить на заклание столь не ко времени явившегося сумасшедшего идеалиста, совсем не понимающего людской природы, Иисуса. Из любви к человечеству Великий инквизитор безжалостен к человеку, будь его имя даже и Иисус. Любя только Бога и служа только Богу, великий Феофан презирает и не любит людей за «темность» их, малодушие и своекорыстность, пророча им скорую кару Страшного суда. Любовь же и служение Андрея Богу являет себя через любовь и служение человеку, чье «человеческое, слишком человеческое», он не только не презирает, но прощает, сострадая и жалея его, и униженного, и обиженного. «На мужика все новые беды сыплются: то татары по три раза за осень, то голод, то мор, а он все работает, работает..., несет свой крест смиренно, не отчаивается, а молчит и терпит, только Бога молит, чтоб сил хватило. Да разве не простит таким Всевышний темность их...» (монтажная запись). Рублеву дорого в человеке его божественное начало, о котором тот по «темности» своей вспоминает все реже и реже. Вот и желает он всей душой «...напоминать...почаще, что люди они, что русские, одна кровь, одна земля» (запись по фильму).

Можно ли любить Бога, минуя человека? Сегодня, когда религиозное сознание в нашей стране переживает (при всех чудовищных спекуляциях) ренессанс, этот вопрос выходит далеко за рамки отвлеченного философского или богословского спора, начинает занимать все большее место в повседневных отношениях между людьми. Фильм, вышедший на экраны уже более сорока лет назад (1966-1971 гг.) во времена сугубо атеистические, обращен к вопросам вечным и вместе с тем сугубо современным: к душе человеческой, к вере и безверию, фарисейству и истинному служению. Современный религиозный философ и киновед А. Казин [см. 25], например, акцентирует богословский аспект проблемы: различия христианского и гуманистического понимания человека, воплощенности-невоплощенности замысла божия и т.д. В этом свете исторический Рублев представляется ему более православным, более каноническим, чем Рублев кинематографический. Но «отступничество» (в казинской трактовке) героя Тарковского от истинного православия - по сути, оправдание человека перед Богом (антроподицея) и основа христианского мировоззрения Тарковского. Не оттого иконописец Рублев никогда не кидал камень в человека, что, забыв о человеческой греховности, «вступил на путь гуманистического богоборчества» [25, с. 125], но оттого, что безграничная вера, любовь и сострадание к этим грешникам, по его убеждению, превыше Страха господня и обещанного Апокалипсиса: «Если только одно зло помнить, то перед Богом и счастлив никогда не будешь» (запись по фильму). Для чего человек, сотворенный по образу и подобию Божию, пришел в этот мир: для радости или суровых испытаний? А. Тарковский, как и его Рублев, исходя из понимания, что Бог есть Любовь, уверен, что для любви, следовательно - для радости.

Теперь, как и прежде, немало воцерковленных людей, абсолютизирующих «суровые испытания», именно этим объясняющие (даже оправдывающие) вчерашний губительный атеизм в действии, более того, доказывающие его «полезность» появлением целого ряда святых мучеников за веру христову. Как представляется, в подобного рода «богословии» больше иезуитской изощренности, чем христианской любви к ближнему. По поводу же «еретизма» и «богоборчества» Тарковского хотелось бы сказать: среди выдающихся деятелей христианской истории, среди святых, даже Апостолов, было немало в прошлом великих грешников и христогонителей. Через известное богохульство, через бунт против Творца и Царствие его, через ревизию (даже отвержение) религиозных догматов шли к высшей духовности, к христовой истине Пушкин, Достоевский, Толстой, Бердяев... Тарковский с его «богообви- нением» продолжает вышеприведенный ряд.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >