Предвидения и пророчества в истории

История народов сохранила огромное множество разного рода прорицаний, откровений и пророчеств, которые в свое время претендовали на истинность. Но в самой исторической науке речь идет о ретросказаниях, т.е. предсказаниях, относящихся к прошлым событиям и процессам. В отличие от предсказаний, обращенных к будущему, ретросказания в принципе никогда не могут быть проверены. Поэтому о них мы можем судить лишь косвенно по тем немногочисленным свидетельствам, реконструкциям и данным, которыми располагает современная наука и культура. Очевидно, что чем дальше отстоит от нас прошлое, тем скуднее и ненадежнее становятся исторические свидетельства. Не случайно поэтому Вольтер, например, предлагал ограничить изучение прошлого только историческими событиями после XV в.

Если бы историк располагал знанием некоторых общих исторических законов, то на этой основе он мог бы с большей достоверностью предсказывать существование тех или иных событий прошлого. Конечно, в этом случае ему для подтверждения потребовались бы также конкретные исторические свидетельства. Однако немалое число историков вообще отрицают существование особых исторических законов, другие считают их тривиальными общими утверждениями, третьи указывают на весьма сложный и запутанный их характер, что крайне затрудняет их применение к анализу конкретных событий прошлого. Именно поэтому рассмотренная выше схема предсказания хорошо работает в естествознании, хуже — в экономике и социологии и совсем неэффективна в истории. Поскольку историки занимаются изучением конкретных событий прошлого, то они предпочитают иметь дело не с общими и универсальными законами истории, а с более слабыми конкретными причинными законами. Такие законы устанавливают необходимую повторяющуюся взаимосвязь между непосредственно следующими друг за другом событиями прошлого.

Причинный подход к историческим предсказаниям, основанный на психологической интерпретации истории, заметное развитие получил после возникновения социологии. Его пропагандистами и проводниками были такие известные социологи и философы, как Конт и Милль.

Психологическая концепция исторического предсказания исходит из общей предпосылки, что в социальных науках как объяснение, так и предвидение должны опираться на анализ целей, желаний и интересов людей, участвующих в общественной деятельности. Но объединение индивидов для такой деятельности не превращает их сознание в коллективное.

Основной тезис, защищаемый сторонниками психологической концепции, заключается в том, что социальные законы, поскольку они опираются на индивидуальное сознание, должны быть сведены к индивидуальным психологическим законам. Наиболее отчетливо такой взгляд сформулировал Милль, который подчеркивал, что все социальные явления представляют собой явления человеческой природы. «Законы общественных явлений, — писал он, — суть не что иное и не могут быть ничем иным, как только законами действий и страстей людей», т.е. «законами индивидуальной человеческой природы». По его мнению, «соединяясь в общество, люди не превращаются в нечто другое»1.

Ссылка на человеческую природу при объяснении социальноисторических событий и процессов была широко распространена в XVIII—XIX вв., хотя разные мыслители интерпретировали эту природу различным образом. Но преобладающей была именно психологическая интерпретация, согласно которой изучение общества должно быть сведено к исследовании действующих в нем людей, т.е. к социальной психологии. Поэтому законы исторического развития должны быть объяснены с помощью взаимодействия бесчисленного множества индивидуальных сознаний, интересов, мотивов деятельности и т.п. психологических факторов. В своем совокупном взаимодействии они и определяют развитие общества.

«Основная задача социальной науки, — писал Милль, —заключается в отыскании законов, согласно которым каждое данное состояние общества вызывает другое, следующее за ним и замещающее его»[1] [2]. В этой формулировке ясно видно стремление ученого ограничить изучение общества причинными связями явлений, а сами причины свести к индуктивным методам их установления. Но таким способом, как мы видели, могут быть найдены лишь простейшие эмпирические законы. Хотя причинный анализ действительно применяется при исследовании исторических событий и явлений, тем не менее его не следует рассматривать как универсальный исторический метод. Милль называет его универсальным потому, что считает возможным объяснить законы исторического развития некими универсальными свойствами человеческой природы, в частности прогрессивным развитием человеческой психики.

«На идее прогресса человеческой расы, — указывает Милль — был в последние годы построен новый метод социальной науки...»[3]. Такой метод, по его мнению, основывается на объяснении социальных явлений и процессов посредством понятий и принципов коллективной психологии. Такое объяснение предполагает сведение психики индивидуумов к психологии коллектива. Однако, каким способом это может быть осуществлено, Милль не указывает. Но основное возражение против психологической концепции развития общества состоит даже не в этом.

Попытка вывести законы общества из абстрактной человеческой природы наталкивается на неразрешимые трудности. Во-первых, эти законы не могут относиться к индивидуальной психологии хотя бы потому, что у разных индивидуумов она далеко не одинакова; без всякого объяснения остаются также вопросы, связанные с взаимодействием разных индивидуальных психологий, их механизмов и результатов. Во-вторых, характер действий людей зависит не только от интенций и мотивов их действий, но определяется также той естественной, природной и социальной средой, в которой они действуют. Если природную среду существенно изменить люди не в состоянии, то социальная среда создается именно ими. Поэтому сторонники психологической концепции считают, что она может понята в терминах человеческой природы. Например, возникновение такого экономического института, как рынок, сам Милль пытался объяснить из психологии человека, которому, по его мнению, присуще «стремление к богатству»1. В-третьих, попытка объяснить возникновение законов, норм и традиций общества психологической природой человека в конечном счете приводит в тупик. Действительно, если все объясняется только субъективными стремлениями и волей людей, тогда почему при неизменной природе человека происходит изменение законов общества и его традиций на протяжении истории. Наконец, как могло возникнуть само человеческое общество при такой психологической интерпретации природы человека? Ведь для этого пришлось бы обратиться к предположению о существовании некой сознательной причины до появления самого сознания.

Все эти трудности сам Милль так или иначе осознавал и, по- видимому, именно поэтому сомневался в возможности окончательного объяснения исторического развития общества с помощью психологических принципов о человеческой природе. «Несмотря на положительное правило не вводить в социальную науку ни одного обобщения из истории, пока для него нельзя указать достаточных оснований в человеческой природе, — писал он, — я тем не менее не думаю, чтобы кто-нибудь стал утверждать, будто, отправляясь от принципов человеческой природы и от общих условий жизни человечества, можно было бы a priori определить тот порядок, в каком должно происходить развитие человечества, и дедуктивно вывести все факты прошлой истории — вплоть до настоящего времени»[4] [5].

Действительно, опираясь на априорные принципы человеческой природы, нельзя делать даже весьма умеренные рациональные предсказания о будущем. Несомненно, что психологическая мотивация играет определенную роль в исторических предсказаниях, в частности касающихся деятельности выдающихся личностей. Недаром ссылки на мотивы поведения, цели и волю людей, участников исторических событий так часто встречаются не только в истории, но и в других общественных науках. Иногда они, к сожалению, приобретают характер пророчеств, так характерных для религии.

Люди всегда стремились заглянуть в будущее, их живо интересовала как собственная судьба, так и судьба своего народа. Об этом свидетельствует неподдельный интерес к разного откровениям, прорицаниям и пророчествам как шарлатанов, так и мудрецов. Еще на заре становления цивилизации в различных сообществах появилось немало людей, которые занимались предсказаниями погоды, успеха на охоте и рыбной ловле, удачи в набегах на соседние племена, снятии порчи, гадании и т.п. Их называли по-разному: колдунами, прорицателями, магами, шаманами и т.п. Обычно это были люди с большим жизненным опытом, хорошо знакомые с практической деятельностью своих соплеменников, пользующиеся их доверием. Во многом их успеху способствовали разного рода мистические ритуалы и религиозные обряды, которыми обычно сопровождались действия колдунов и шаманов.

С появлением раннего классового общества из этой среды выделились прорицатели, а затем и пророки, занимавшиеся предсказанием судеб народов и их правителей. Они заметно отличались от других предсказателей своим происхождением, образованием, а самое главное — близостью к правящему классу и его элите: царям, королям, полководцам, князьям. Общеизвестно, что при дворах монархов и владетельных князей всегда служили прорицатели, ясновидцы и астрологи, задачей которых было предсказание будущих политических и других событий, а также судеб своих и чужих правителей.

Особое место среди них занимают религиозные пророки, в частности упоминаемые в Библии Иеремия, Иезекиль, Исая и др. Согласно древним религиозным представлениям, ход будущих исторических событий предопределен Богом. Пророки же могут лишь частично предугадать божественный план и сообщить, какое будущее ожидает человечество, чтобы оно могло в какой-то мере подготовиться к встрече с ним. Такие пророчества обычно подкреплялись ссылками на предсказания периодически появляющихся природных явлений и событий, в частности солнечных затмений, которые люди научились предсказывать еще в далекой древности. Они, по мнению пророков, свидетельствуют о строго определенном божественном порядке в мире, которому должно следовать и человечество.

Нередко в атеистической литературе подобные пророчества и особенно поучения квалифицируются только как насаждение религиозного обмана, духа покорности и повиновения. В последние годы была дана более реалистическая оценка деятельности пророков, которая способствовала внедрению определенных нравственных начал в европейскую цивилизацию[6]. Разумеется, пророчества, требования и утешения, которые религия объявляла людям, были, в сущности, иллюзорными, а попытки умилостивить бога молитвами, чтобы избежать кары, оставались чистыми фикциями.

Со временем характер пророчеств сильно изменился: от религиозных пророчеств и прорицаний они превратились в предсказания мирские. Поэтому ими стали заниматься предсказатели разного рода, начиная от гадальщиков и заканчивая астрологами. Благодаря тому что некоторые гороскопы сбывались, астрологи завоевали авторитет среди королей и высшей знати европейских стран. Среди них встречались высокообразованные специалисты, искусные психологи и врачи, которые пользовались широким признанием среди правящих кругов своей страны.

Одним из таких прорицателей был известный французский астролог и врач Мишель Нострадамус (1503—1566), прославившийся своими пророчествами в знаменитой книге «Центурии», впервые опубликованной в 1555 г. Впоследствии она многократно переиздавалась, и к ней обращались всякий раз, когда в обществе возникали брожения, смуты и конфликты. Читатели пытались найти у Нострадамуса ответы на вопросы о будущем развитии своих стран, судьбе собственных правителей, трудностях, испытаниях и революциях, которые предстояло им пережить. Поскольку пророчества Нострадамуса, изложенные в его катренах, или четверостишиях, зачастую имели неопределенный, символический и аллегорический характер, то каждый интерпретировал их по-своему, вкладывая в них тот смысл, который ему хотелось извлечь из них. Такой процесс самовнушения открывал широкие возможности для произвольного толкования пророчеств. Неудивительно поэтому, что даже в наше время некоторые комментаторы считают, например, что Нострадамус предсказал французскую революцию 1789—1793 гг., последующий захват власти Наполеоном Бонапартом, кровопролитные войны, которые он вел за расширение своей империи, приведшие к поражению Франции.

Рожден близ Италии дерзкий воитель,

Империя будет в мятежной стране!

Но сколько солдат за тебя перебито,

Чудесный мясник, в безуспешной войне!1

Если комментаторы находят это описание очень похожим на судьбу Наполеона, то трудно согласиться с тем, что в приведенном ниже катрене речь идет о Николае Втором, Керенском и Ленине. Звезда восходящего скоро погаснет,

И был не у власти безвольный монарх.

Взял верх созидатель несбыточных басен:

Парадом командуют хитрость и страх[7] [8].

Разумеется, под влиянием самовнушения всегда можно те или иные исторические события подогнать под прорицания Нострадамуса, поскольку некоторые из них повторяются, если не целиком, то хотя бы частично. В этих условиях легко принять частичную аналогию за тождество, особенно когда мысль выражена неясно и метафорически.

Почему же некоторые комментаторы вплоть до наших дней признают пророчества Нострадамуса как оправдавшиеся исторические предсказания? Какие аргументы они приводят в их защиту?

По-видимому, многие считают, что история повторяется и движется по кругу. Поэтому, если некоторые события и процессы могли происходить в прошлом и совершаются в настоящее время, то они возникнут и в будущем. Некоторые философы вообще считают, что предпосылки будущего содержатся в настоящем. Несомненно, что между прошлым и настоящим, как и настоящим и будущим, существует определенная взаимосвязь и преемственность. Учитывая это обстоятельство, немало мыслителей верят в историческую предопределенность будущих событий и именно на этом принципе строят свои прогнозы. Но будущее всегда приводит к возникновению нового, поэтому история не сводится к простому воспроизведению и повторению старого. Л.Н. Толстой, обсуждая этот вопрос в «Войне и мире», писал: «Каждое действие, кажущееся произвольным, в историческом смысле не произвольно, а находится в связи со всем ходом истории и определено предвечно». В этом высказывании сформулирована глубокая мысль о закономерном характере исторических событий, но до возникновения подлинной исторической науки она не получила детальной разработки и распространения среди ученых.

Не располагая, сколь ни будь надежными научными знаниями, люди долгое время полагались на веру, которая заменяла им знание. Поэтому до появления научного исторического метода не существовало критического отношения не только к пророчествам, но и к более скромным историческим предсказаниям. Такие предсказания основаны, как мы видели, на использовании некоторых общих законов и гипотез, логические выводы из которых могут быть проверены с помощью исторических фактов. Но в силу трудности установления этих фактов, а тем самым и подтверждения общих законов и гипотез, исторические предсказания, не идут ни в какое сравнение с предсказаниями естествознания. Тем не менее не существует никакого другого способа обоснования предсказаний в исторической науке, кроме выдвижения гипотез и подкрепления их фактами.

По-видимому, именно из-за сложности и трудности предсказаний не только в истории, но и в других социальных науках, появилось немало концепций предвидения, которые нельзя назвать иначе, как историческими пророчествами. Критике одной из распространенных концепций исторического пророчества, которую автор называет историцизмом, посвящен двухтомный труд Поппера «Открытое общество и его враги»1. Под термином «историцизм» он подразумевает те социально-философские учения, которые считают, что «задача общественных наук состоит в том, чтобы обеспечивать нас долгосрочными историческими предсказаниями. Они настаивают также на том, что уже открыли законы истории, позволяющие им пророчествовать о ходе истории»[9] [10].

Вопреки кажущемуся правдоподобию, Поппер считает, что такие утверждения «основаны на полном непонимании сущности научного метода и, в особенности на пренебрежении различием между научным предсказанием и историческим пророчествами[11]. По его мнению, исторические пророчества основываются на интерпретации истории с некоей высшей точки зрения, согласно которой в поступательном ее движении индивиды играют роль пешек. Самыми же значительными силами и лицами в истории являются «либо Великие нации и их Великие вожди, либо Великие классы, либо Великие идеи»[12].

Наиболее ранней формой историцизма Поппер считает теистическую, или религиозно-философскую, доктрину избранного народа, который выбрал Бог в качестве исключительного исполнителя своей воли. Закон исторического развития здесь установлен Божьей волей. Историцизм натуралистического типа отождествляет законы развития истории с законами природы, а историцизм идеалистического толка рассматривает их как законы духовного развития человечества. Общим для всех форм историцизма является вера в то, что существуют некие фундаментальные законы исторического развития, которые можно открыть и на основе которых можно строить долгосрочные глобальные прогнозы о развитии человечества.

Натуралистический историцизм исходит из той предпосылки, что поскольку предсказания в естествознания основываются на общих законах природы, то и в общественных науках следует искать такие универсальные законы, из которых можно было бы выводить предвидения фундаментального характера. Но при этом не учитывается тот несомненный факт, что законы общественного развития отличаются от законов природы и являются законами целесообразной деятельности людей. Если материалистический подход считает, что эта деятельность направлена прежде всего на добывание средств для жизни, производство материальных благ, то идеалистический историцизм подчеркивает роль сознания, духовных факторов развития. Но в реальном историческом развитии и материальные и духовные факторы выступают в нерасторжимом единстве. Все это показывает, что как законы, так и основанные на них социально-исторические предвидения отличаются особой сложностью.

В своей речи на 10-м Международном философском конгрессе «Предсказание и пророчество в социальных науках»1 Подпер выступил с резкой критикой историцизма в социальных науках, начатой в книге «Открытое общество...». Он доказывал, что эти науки «должны выявлять ненамеренные социальные последствия интен- циональных человеческих действий»[13] [14]. Например, если человек решил застраховать свою жизнь, то этим он способствует вложению средств в страховой бизнес, хотя это явно не входило в его намерения. Изучение таких ненамеренных последствий действий людей должно, по его мнению, стать главной задачей теоретических социальных наук. В связи с этим он упоминает, что «Маркс одним их первых подчеркнул важность для социальных наук этих неожиданных следствий. В своих зрелых работах он говорит, что все мы включены в сеть социальных взаимодействий»[10]. Но именно в ходе исследования таких ненамеренных социальных последствий людей наука устанавливает свои законы, а на их основе строит свои предсказания.

В этом отношении социальные науки аналогичны экспериментальному естествознанию, как признает сам Поппер. Но если Маркс признает такие социально-исторические законы, то Поппер вообще отвергает их или считает их тривиальными утверждениями. С особой резкостью он нападает на фундаментальные законы и обожествление истории, видя в них источник происхождения революционных идей. Поппер считает, что не революции, а реформы и социальная инженерия помогают решать повседневные насущные задачи человечества.

По его мнению, популярность идей историцизма состоит в том, что «они выражают глубоко укорененное чувство неудовлетворенности миром, который не соответствует и не может соответствовать нашим моральным идеалам и мечтам о совершенстве»[16]. Именно такое чувство неудовлетворенности испытывали, в частности, великие античные философы Гераклит, Платон и Аристотель в тот период, когда происходила крутая ломка общественных отношений в процессе перехода власти в древнегреческом обществе от родовой аристократии к демократическим слоям. Под влиянием этих обстоятельств и условий Платон провозгласил программу реформирования афинского общества и построения идеального государства, которое Поппер характеризует как одну из форм исторического пророчества. Таким пророчествам он противопоставляет социальную инженерию. «Сторонник социальной инженерии, — указывает Поппер, — не задает вопросов об исторических тенденциях или о предназначении человека. Он верит, что человек — хозяин своей судьбы и что мы можем влиять на историю или изменять ее в соответствии с нашими целями, подобно тому, как мы уже изменили лицо земли»[17].

Однако следует проводить четкое различие между теми сторонниками социальной инженерии, которые настаивают на том, что социальные реформы и другие улучшения в общественной жизни зависят от знания хода истории, тенденций ее развития или фундаментальных законов развития человечества. Поппер характеризует взгляды таких людей как сторонников утопической социальной инженерии или историцистов. К ним он относит, в частности, Платона.

Подлинная социальная инженерия, по его мнению, не зависит от такого рода допущений. Она ориентируется на осуществление вполне конкретных социальных целей и программ, и поэтому ее часто называют также социальной технологией. Такая технология должна, например, помочь нам выбрать такие меры, чтобы избежать спада производства и сокращения числа безработных, что необходимо сделать для уменьшения социальной напряженности и т.п.

С интересующей нас точки зрения социальную инженерию или технологию можно рассматривать как специфический вид прогноза в социально-исторических исследованиях. Эффективность такого прогноза зависит, во-первых, от точного определения его цели и, во- вторых, от полного и тщательного анализа тех средств и методов, посредством которых она может быть достигнута. Разумеется, частичная, поэтапная социальная инженерия имеет значительно больше шансов на успех, чем весьма обширная, а тем более глобальная социальная инженерия, цели которой сформулированы только приблизительно, а средства достижения тщательно не изучены и ясно не определены. Предсказания, основанные на предпосылках подобного рода, можно действительно назвать пророчествами, ибо они опираются на совершенно необоснованное предположение о том, что законы, известные в настоящее время, можно экстраполировать, или переносить на будущее. Иными словами, такой взгляд утверждает, что будущее ничем не отличается от настоящего.

  • [1] Милль Я. С. Система логики силлогистической и индуктивной. — М., 1914. —С. 798.
  • [2] Там же. С. 830.
  • [3] Там же. С. 832.
  • [4] Милль Д. С. Указ. раб. С. 819.
  • [5] Там же. С. 832—833.
  • [6] Рижский М.И. Библейские пророки и библейские пророчества. — М., 1987.
  • [7] Нострадамус М. Центурии. — М., 1991. — С. 22.
  • [8] Там же. С. 22.
  • [9] Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1. Чары Платона. Т. 2. Времялжепророков: Гегель, Маркс и другие оракулы. — М., 1992.
  • [10] Там же.
  • [11] Там же. Т. 1. С. 32.
  • [12] Там же. С. 38.
  • [13] Поппер К. Предположения и опровержения. — М., 2004. — С. 556—574.
  • [14] Там же. С. 566.
  • [15] Там же.
  • [16] Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1. С. 35.
  • [17] Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1. С. 35.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >