ИРАН И ЗАКАСПИЙСКИЙ КРАЙ В ПОЛИТИЧЕСКИХ ПЛАНАХ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

СОСТОЯНИЕ ДЕЛ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ В КАСПИЙСКОМ РЕГИОНЕ К СЕРЕДИНЕ XIX В.

К середине XIX в. в реализации внешнеполитической концепции Российской империи на Среднем Востоке наметился определенный застой. На протяжении полуторастолетней истории внешнеполитических и внешнеэкономических отношений империи со странами Каспийского региона Россия рассматривала Иран, кавказские и среднеазиатские ханства (Хива, Бухара) как собственную сферу влияния и потенциальный плацдарм для проникновения в соседние государства: Китай, Афганистан, Индию, княжества Персидского залива. Стагнация внешнеполитических и внешнеэкономических контактов возникла как результат разнонаправленных тенденций внешней политики николаевской России, стремившейся увязать воедино восточные и европейские интересы государства. В результате подобной политики к середине XIX в. Россия подошла обремененная грузом накопившихся проблем и последствий необдуманных политических шагов на европейской и кавказской арене. Вместе с тем нельзя отрицать и наличие большого потенциала для развития и укрепления связей с сопредельными государствами, базирующегося на очевидных военных, политических и коммерческих успехах первой трети XIX в.

С одной стороны удалось в полной мере воспользоваться результатами военных побед, закрепленных статьями Гюлистанского (1813 г.) и Туркманчайского (1828 г.) договоров, превративших империю в единственную военную силу на Каспийском море. Организация в 1844 г. в одностороннем порядке постоянного крейсерства военных кораблей Каспийской флотилии на о. Ашур-Аде открывало широкие перспективы для развития отношений с Закаспийским краем, северо-восточным Ираном и Афганистаном. Хотя в инструкции Главного Морского штаба вновь назначенному командиру - капитану I ранга Путятину, значилось водворение «строгого полицейского надзора в Каспийском море» и пресечение «хищничества туркмен, безнаказанно производящих грабежи в персидских владениях и простирающих нередко дерзость на наших промышленников»[1], истинная цель организации крейсерства было понятна как шахским властям, так и иностранным дипломатам. Наиболее откровенно по этому поводу спустя 20 лет высказался граф В. Бобринский: «...положить конец фантастическим притязаниям Персии на острова Каспийского моря»[2].

Регулярное пароходное сообщение, открытое в навигацию 1846 г. еще более упрочило позиции Российской империи в регионе. Два военных судна «Ленкорань» и «Куба» осуществляли перевозки гражданских грузов и пассажиров по маршруту Астрахань - Порт Петровский - Баку - о. Сары (близ г. Ленкорань) - Астрабад[3]. За первый год навигации было осуществлено 10 рейсов. Пароходное сообщение было намного выгодней старых караванных маршрутов, поскольку путь в один конец занимал по времени чуть более 3 суток[4]. Стабильный спрос на транспортные услуги со стороны российских оптовиков позволил провести реорганизацию пароходного маршрута и приблизить морские стоянки к основным сырьевым рынкам. В 1848 г. российские суда стали ходить по новому пути: Бирючья коса - Петровское укрепление - Дербент - Баку - о. Сары - Энзели - Астрабад[5]. Было составлено расписание, в соответствии с которым корабли из Астрахани регулярно отправлялись 1 и 15 числа каждого месяца. В последующие 1849-1852 гг. по этому маршруту ежегодно совершалось по 13 рейсов пароходов с грузами и пассажирами[6].

Укрепление в Астрабадском заливе и на южно-каспийском берегу позволили российской стороне инициировать торговую деятельность в соседних иранских провинциях. В сентябре 1846 г. посол в Тегеране Д. И. Долгорукий добился от шаха разрешения для «Торгового дома И. Баранова, Елизарова, Ремезова и Ко» открыть торговлю в Хорасане. Губернатору Хорасана - Асиф уд Доуле был послан фирман, удостоверяющий право торговли российских купцов. Старший приказчик конторы Мардашев был избран для поездки в провинцию[7]. В 1846 г., благодаря личному содействию шаха, Мардашеву выдали пропуск и в столицу провинции - Мешхед. Сведения о состоянии дел в Мешхеде особенно интересовали императорское внешнеполитическое ведомство. Отсюда в сторону Герата пролегали три вполне годные для торговых дел дороги. Первая - через Турбет - Хейдари - Хаф - Турьян; вторая - через Тур- бет - Шейх-Джам - Кериз - Кафыр-Кала; третья - по реке Герируд на Пуль-и-Хатун. Причем только вторая, проходящая через Теджен, населенный туркменскими племенами, могла представлять угрозу для караванов[8]. Прочие дороги на всем протяжении имели колодцы, караван-сараи, источники пищи для тяглового скота и купцов.

Единственной неудачей морского строительства империи стала попытка закрепиться на энзелийском рейде. На протяжении многих лет Россия стремилась превратить этот небольшой порт в основной перевалочный пункт для экспорта и импорта товаров в провинцию Гилян. Энзели считался «воротами» в Решт - столицу провинции. Однако осуществлять погрузку и выгрузку товаров в Энзели было сложно. Даже для пассажиров этот процесс представлял немало трудностей. Дело в том, что традиционно корабли, доставлявшие пассажиров и грузы для гилянской провинции, останавливались на рейде, не защищенном молами. Здесь грузы и пассажиры пересаживались на плоскодонные лодки (киржимы), которые и доставляли все на берег. Войти в залив было невозможно в силу ряда причин гидрографического характера. Сам Энзелийский залив отделен от акватории Каспийского моря широкой полосой отмелей, достигавших 200-300 футов. Глубина моря на этих отмелях не превышала 7-8 футов, что не позволяло войти во внутренние воды залива, так называемый мурдаб, не только пароходам, но и парусным судам, имеющим большую осадку[9]. Частые штормы, случающиеся на Каспийском море, срывали все погрузочные операции. Гилянский консул Лев Ивановский по этому поводу отмечал, что совершить погрузку товаров и пассажиров бывает «часто совершенно невозможным весной и особливо осенью и зимой»[10]. Кроме того, следует учитывать небольшую грузоподъемность киржим - от 300 до 1000 пудов. Несмотря на тот факт, что самое большое количество киржим, по данным Гагемейстера, обслуживало именно гилянский берег, они не могли обеспечить надежную и бесперебойную доставку товаров с берега на корабль. (Ср: в Гиляне киржим насчитывалось 538, в Мазандеране - 45, у прикаспийских туркмен - около 250)[11].

Правительство Российской империи неоднократно предлагало провести необходимые работы по углублению и расширению фарватера, что позволило бы входить в залив кораблям с большим водоизмещением. В свою очередь это привело бы к реконструкции самого порта: современные причалы, склады, защитные молы и т. п. Таким образом, удалось бы исключить зависимость грузоперевозок от превратностей стихии. Для дипломатов было очевидно, что такая зависимость наносила серьезный урон отечественному престижу, подрывая доверие местных поставщиков к транспортным (и транзитным в том числе) возможностям Российской империи.

Однако активные попытки российского дипломатического корпуса, предпринимаемые с 1843 г., решить «энзелийский вопрос» в свою пользу наталкивались на стойкое нежелание шахских властей видеть русские корабли в заливе. Напротив, в 1846 г. Мохаммед шах предпринял ряд шагов, призванных еще более затруднить России использование энзелийских вод. Специальный порученец шаха Мирза Ибрахим, был послан на побережье с задачей военного укрепления фарватеров. И если первый пункт шахской инструкции напоминал военные действия из стратегии времен Кира Великого и Дария, а именно «взять из арсенала цепь и загородить ею вход в Залив»[12], то второй пункт отвечал современным требованиям военного искусства. Мирзе Ибрахиму было приказано заложить два бастиона на казвинской и энзелийской стороне, разместив в каждом по 3 18-фунтовых орудия[13]. Принимая во внимание приезд большой группы английских артиллеристов для службы в шахской армии, этот пункт инструкции мог серьезно повредить планам империи в отношении иранских берегов Каспия. И хотя в инструкции рекомендовалось оказывать военным судам России «надлежащее внимание и почести», им по-прежнему была разрешена стоянка только «на открытой воде».

Не смогли изменить ситуацию ни демарш 1846 г. российского посла князя Долгорукого, ни письмо канцлера Нессельроде Мохаммед шаху, где отмечалось, что подобные действия - запрет захода в порт военного корабля дружественной державы во всем мире «почитается явным оскорблением флагу, коему оно принадлежит». Согласно международному праву такое оскорбление государственному флагу было «достаточной причиной к разрыву»[14]. Угроза дипломатического разрыва и начала военных действий оказали свое влияние. Иранское правительство было вынуждено пересмотреть свою позицию, но решение было вынесено компромиссное. С одной стороны, Энзелийский залив был признан «внутренним озером» шахского государства, не относящимся к акватории Каспийского моря, и потому не подпадающим под положения Туркманчайского трактата. С другой стороны, военные суда России получили право входить в Энзелийский залив, но не более чем одно судно за раз. Приказ о новом порядке судоходства в заливе был отдан Гилянскому губернатору Мохаммед Эмин хану, который становился ответственным за соблюдение правил[15].

В дальнейшем, после восшествия на иранский трон Наср эд-Дин шаха, русские дипломаты попытались пересмотреть установленные нормы. Гилянский консул Ковалевский и кавказский наместник граф Воронцов настаивали на праве русских военных судов преследовать контрабандистов на всей территории моря. Основанием для требований служили факты доставки с иранской стороны воюющим против России горцам пороха и вооружений по время Кавказской войны. Но все предложения российских официальных лиц потерпели неудачу. Напротив, в 1852 г. под предлогом ограничения

  • 14
  • 15
  • 16

входа в залив военных судов, в мурдаб не пропустили корабль, доставивший в Гилян товары Московского торгового дома[16].

Поэтому Энзели плоть до середины XIX в. так и остался поселком, насчитывающим не более 300 домов[17], соединенным со столицей провинции разбитой проселочной дорогой. Состояние этой дороги расстоянием всего в 6 фарсахов (10-12 верст) напрямую зависело от пропускной способности порта. Отказ шахских властей интенсифицировать товарооборот через Энзели сказался на ее плачевном состоянии. Консул Ивановский, преодолевший верхом на лошади за 6 часов всего половину пути констатировал, что дорога не приспособлена ни для какого транспорта. Местные жители окрестили ее «адское ущелье»[18].

Тем не менее морскую политику Российской империи 40-х гг. XIX в. нельзя признать неудачной. Напротив, удалось блокировать инициативу Мохаммед шаха по организации в 1841 г. на о. Челекен специального погранично-таможенного поста. Поскольку северная оконечность острова прикрывала вход в Красноводский залив, владеть которым империи собиралась единолично, предложение, сделанное первым визирем, было «естественно отклонено»[19].

Укрепление империи в Астрабадском заливе позволило не только серьезно освоить в коммерческом плане сырьевые и потребительские потенциалы астрабадской провинции Ирана, но и наладить сбыт своих экспортных товаров в Хорасан и центральные районы сопредельного государства. Устойчивые связи Астрабада с центрально-иранскими рынками позволяли российским купцам надеяться на получение доступа к табаку и вину из Шираза, шелку из Иезда, пуховым шалям из Кермана и т. п. Эти торговые маршруты были удобными для караванной торговли. Путь от Астрабада до Иезда занимал всего 12 дней, а до Шираза - 24 дня. Отсюда еще за 2 недели можно было добраться до морского порта в Персидском заливе - Бендер-Бушира, через который, как считалось, идут «во все места Персии, вывозимые из Индии разные товары»[20].

Осуществляя открывшиеся возможности, российские дипломаты приступили к организации дистрибьюторского пункта в Тегеране. По инициативе российского посла, поддержанной директором Азиатского департамента МИД, в 1852 г. был открыт постоянный магазин русских товаров. Попытки открыть оптово-розничный центр до этого предпринимались дважды. В 1850 г. известный купец Елизаров пытался организовать в Тегеране магазин по продаже предметов роскоши, но понес убытки[21]. В начале 1852 г. в Иран с аналогичной целью выезжали купцы Шевелев и Виппер, но прибыв на место и ознакомившись с условиями торговли, они отказались от организации постоянного магазина[22].

Помимо незнания местного спроса и предпочтений, торговцы предметами роскоши не учитывали специфики иранской социальной структуры. Особенность общества проявлялась в тесном сплетении интересов культовых служащих и купечества. Верхушка духовенства зависела от финансовой поддержки базара. Кроме того, главные мечети всегда находились на базаре, и базари отдавали до 20% своих прибылей на содержание этих мечетей[23]. В свою очередь улама, как влиятельная духовная прослойка, на протяжении десятилетий роднились с представителями купечества. Поэтому когда в Иране в середине XIX в. проявился финансовый и промышленный кризис, большинство базари и улама обнищали. Без их спроса, предметы роскоши были доступны только очень узкому кругу вельмож. Негативные уроки этого опыта позволили Мануфактурному совету, МИД и Министерству внешней торговли сделать вывод о необходимости ориентировать российских фабрикантов и купцов на выпуск для Ирана продукции, рассчитанной на массового потребителя.

Воспользоваться полученными рекомендациями удалось приказчику Московской торговой конторы Е. Д. Макинцеву, назначенному заведующим новым магазином. В результате правильного подбора товаров ему удалось сбыть на тегеранском рынке в период с 1 января по 1 июля 1852 г. русских изделий на сумму 56 820 руб. серебром[24]. В списке реализованного значилось: железо полосовое на 25 тыс. руб., сталь на 7 тыс. руб., медные изделия на 5,5 тыс. руб., хрустальная посуда на 1,85 тыс. руб., фарфоровая посуда на 2,25

тыс. руб., кошениль на 4 тыс. руб., писчая бумага на 1,2 тыс. руб., ткани на 1,2 тыс. руб. и др.[25].

Вместе с тем европейский вектор внешней политики России, отчетливо обозначившийся после победы европейской коалиции над Наполеоном, к 40-м гг. XIX в. стал существенным сдерживающим фактором восточных инициатив государства. Не последнюю роль в выработке политической стратегии, основанной на неверных представлениях и приоритетах, сыграл сам император Николай I. Наиболее показателен результат визита императора в Англию в июле 1844 г. Встречаясь с королевской четой и представителями “Foreign office”, он озвучил свое видение будущего Османской империи. Считая, что она вот-вот испустит дух, Николай I предложил совместно подумать о разделе ее имущества[26]. Эта точка зрения императора коренным образом отличалась от той политики, которую проводило правительство Екатерины II и Александра I. Взвешенной позиции русского правительства в отношении Османской империи пришел конец. Когда некоторое время спустя, канцлер Нессельроде попытался получить письменную копию достигнутых соглашений, то лорд Абердин заверил канцлера: «...мы были вполне солидарны... во всех отношениях касательно Востока»[27]. Пока император пребывал в убежденности, а вслед за ним и весь российский дипломатический корпус, что его политические проекты принимаются в Европе, Великобритания начала готовиться к войне (Крымской).

В итоге англо-русские отношения обострились как по поводу османского наследия, так и по поводу отечественных намерений укрепиться на границах с Афганистаном. Уже с 30-х гг. XIX в. в британском кабинете все отчетливее стал звучать тезис о необходимости защищать интересы короны от российских поползновений и необходимости создавать «бастионы Индии» на Кавказе[28]. Подогрела антироссийскую истерию и знаменательная миссия Виткевича в Кабул.

В качестве первичной меры противодействию России была использована потребность шахского режима в квалифицированных кадрах. Из Великобритании и британской Индии в Тегеран устремились специалисты широкого профиля: артиллеристы, медики, географы, финансовые советники и пр. Параллельно был нанесен удар по самому чувствительному месту - торговой монополии империи в северном Иране. Для этого был задействован неоптимальный транзитный режим, учрежденный николаевским правительством 4 мая 1831 г. Предполагалось, что положения, так называемого Кавказского транзита, приведут к активизации российских купцов 1 и 2 гильдий в транспортировке иранского шелка через Астрахань и Таганрог «в разные заграничные места». Взимаемая в Астрахани 5% пошлина возвращалась в Таганроге при действительном вывозе сырья за границу[29]. Напротив, ввозимые непосредственно в Закавказский край товары 5% пошлиной облагались[30]. Эффект от нового порядка организации транзита и торговли оказался прямо противоположным. Армянское и грузинское купечество, ведущее дела на местном рынке, предпочло не участвовать в организованном торге, а либо вести дела нелегально, либо ввозить сырье в Россию, а вырученные средства вкладывать в иностранные товары, которые затем поступали на рынки Ирана и Закавказья через Константинополь и Трапе- зунд. По подсчетам Гагемейстера, оборот товаров, провозимых по такой схеме, был огромен, доходя до 4-5 млн руб. в год. Собственно из России вывозился только фарфор, стекло, железные изделия и сукна[31]. Товары английского, немецкого, голландского и французского производства стали составлять жесточайшую конкуренцию продукции российских фабрик и заводов.

Динамика ввоза иностранного товара через Трапезунд демонстрирует именно с 30-х гг. XIX в. резкий скачек в сторону увеличения. Так, транзит через Трапезунд в Иран в 1830 г. равнялся нулю. После получения в 1836 г. от шаха льгот в налогообложении, англичане сумели довести ввоз до 19 743 товарных мест груза, а к 1853 г. ввоз иностранных товаров на тавризский рынок достиг 24 846 мест груза.

Аналогичная картина наблюдается и в случае экспорта сырья из Ирана. По отчетам консула России в Трапезунде в среднем за период

  • 30
  • 31
  • 32

1830-1834 гг. из Ирана в Европу вывозилось 8305 мест. Но уже в 1835 г. было вывезено 19 327, в 1836 г. - 27 039 мест, в 1837 г. - 20 661 и т. д. К концу 40-х гг. XIX в. транзит иранского сырья через турецкий порт достиг отметки 53,5-54 тыс. мест, а в 1851 г. был установлен рекорд - 59 003 мест[32].

Неутешительная для российских производителей и экспортеров ситуация, предстает и при анализе экспорта и импорта в стоимостном исчислении. В 1830 г. русскими купцами в Тавриз было завезено товаров на 4 820 000 руб., из которых изделий собственно российского производства насчитывалось на сумму 3 300 000 руб.[33]. До 1834 г. положительный баланс ввоза российских фабричных изделий на тавризский рынок сохранялся. Но уже в 1835 г. из ввезенных на местный рынок товаров на сумму в 2 769 502 руб., собственно русских было всего на 600 924 руб., а остальные были из Лейпцига (2 124 578 руб.) и из Константинополя и Трапезунда (44 000 руб.). Главная «заслуга» в изменении баланса принадлежит новым гражданам России, поскольку в отчетах тавризских консулов, фиксировавших динамику и объемы товарооборота, отмечен только один перс из Шемахи - Абдулла Мешеди[34]. Европейские товары в Тавриз везли армяне из Акулиса, Тифлиса, Шуши, Карабаха. Уже к 1837 г. сложилась катастрофическая ситуация. Из ввезенных сюда товаров на сумму почти 6,8 млн руб., ввоз российских фабрикатов составил только 15%[35]. Причем тенденция к сокращению российского ввоза в 40-е гг. XIX в. только окрепла.

В итоге, ввозя европейские товары на местный рынок, армянское купечество империи искусственно поднимало конкуренцию, что не могло не сказаться на росте цен на русские мануфактурные изделия и на падении спроса на эти товары. Так, цены на российскую нанку и ситцы выросли за эти годы на 30%[36]. Напротив, в 1835 г. британский торговый дом Борджесов впервые за всю историю работы на североиранских рынках достиг рекордных отметок сбыта английских тканей, выручив 1,2 млн руб. Увеличила свои прибыли и фирма Бонома, доведя размер продаж до 315 тыс. руб.[37].

Падение сбыта отечественной мануфактуры на североиранских и закавказских рынках не было исключительно результатом действий армянских коммерсантов. Серьезный просчет допустили российские дипломаты и представители экономического ведомства в Петербурге. С одной стороны, надеясь на подъем Закавказского края за счет фискальных отчислений, правительство изменило порядок товарного транзита через Закавказье. С другой стороны, был разрешен беспошлинный ввоз в этот край мануфактуры «азиатского происхождения». В 1840 г. Посол в Тегеране А. О. Дюгамель настоял, чтобы в список разрешенных к беспошлинному ввозу в Закаспийские провинции внесли ткани, сделанные по английской технологии в Индии и Кашане. В Иране эти ткани окрашивали и набивали, и они становились «азиатскими». Единственное исключение было сделано для так называемых материй «зари», или «зарбар», - набитых или тканных золотом[38].

Для анализа проблем, возникших со сбытом российских товаров, в Иран был отправлен чиновник аппарата Новороссийского губернатора Л. А. Гагемейстер, который и подтвердил наличие порочной торговой практики в регионе. Инспекторская поездка вскрыла две основные причины падения торгового оборота: большая роль контрабанды, в которой замешано огромное число коммерсантов закавказского края, и отсутствие надежной пограничной стражи.

Действительно, на всей ирано-закавказской границе к середине 40-х гг. XIX в. насчитывалось всего 200 человек пограничных объездчиков, которых иногда поддерживали местные отряды милиции и расквартированные на границе казачьи отряды. Такому небольшому числу охраны приходилось контролировать до 3 тыс. верст государственной границы[39], что делало вопрос ее перехода легко осуществимым мероприятием. Кроме того, высокая смертность от периодически возникающих вспышек эпидемии холеры и малярии, и как следствие огромная текучесть кадров, значительно снижала боеспособность этих частей. Так в период с 1840 по 1844 г. в казачьем полку (штатной состав 800 чел.) на границе по р. Куре и в Талышенском уезде умерло около 1000 человек[40]. Часть

  • 39
  • 40
  • 41

российской границы (от Баку до Сальян) длиной в 1256 верст вообще не обслуживалась никакой карантинной службой[41].

Конечно, в таких условиях заниматься контрабандой было не только выгодно, но и безопасно. Центром такой торговли стал Карабах, откуда иностранные ситцы расходились во все крупные города: Елисаветполь, Нуху, Шемаху, и даже в Астрахань. По подсчетам Га- гемейстера только в 1843 г. из Тавриза было вывезено контрабандно товаров на сумму в 1 млн руб. К этим товарам можно прибавить и ткани иностранного производства, которые либо окрашивались, либо набивались в Иране, и подпадали под азиатский (льготный) тариф. Ввоз таких тканей в пределы Российской империи достигал 350 тыс. руб.[42].

К середине 40-х гг. XIX в. в незаконный оборот товаров была втянута вся береговая линия как Каспийского, так и Черного морей. Товары эти свободно распродавались через розничную сеть, и ими пользовались не только местные обыватели, но и чины пограничной морской стражи. Гагемейстер с определенной долей иронии по этому поводу замечал, что «скоро в Закавказском крае контрабанда сделается между жителями почетным ремеслом, и народные песни будут, как в Испании, прославлять подвиги отважных контрабандистов»[43].

В определенной степени расцвет контрабандной торговли стал закономерным результатом сдерживающей политики Российской империи, препятствовавшей модернизационным устремлениям шахского правительства с одной стороны и растущими потребностями внутреннего потребительского рынка Ирана с другой. В качестве иллюстрации можно привести российский ответ на шахский запрос о присылке в Иран наравне с английскими отечественных мастеров и инструкторов. В депеше из Петербурга за 1839 г. графу И. О. Симонину отмечалось, что желая оказать «дружественное расположение» император повелел направить в Иран своих специалистов. Из казенных Арсеналов отправили мастеровых лафетного, колесного, сверлильного и кузнечного дела, под надзором артиллерийского офицера[44]. Однако такая помощь в организации национального производства была ограничена рядом соображений государственного характера. Так, получила отказ просьба шаха направить в Иран специалистов горного дела. Николой I сослался на сложности технологического характера по добыче железной руды и руд других металлов, и их последующей переработки. Император убеждал шаха, что одних мастеровых для организации производства недостаточно, а необходимо иметь горных инженеров и соответствующую технологию для создания замкнутого производственного цикла. В качестве альтернативы канцлер Нессельроде сделал следующее предложение: «Буде же Персидское правительство изъявит желание получать из России чугун, железо и сталь, то оно может быть от нас снабжаемо сими металлами, а, равно, и весьма потребными из оных изделиями»[45]. Императорская власть опасалась (на фоне роста английского влияния на шахский двор) оказывать помощь в строительстве материальной базы, способной в будущем обеспечить создание современного военного производства. В итоге в Иран не были откомандированы не только специалисты военного дела, но и мастеровые гражданской специальности.

Очевидным просчетом внешней политики Российской империи 30-40-х гг. XIX в. следует признать недостаточное внимание к нуждам и интересам местного духовенства. Представляется, что и в данном вопросе определяющее значение оказала позиция российского императора, привыкшего при выработке политических ориентиров опираться на силу оружия, а не на общественное мнение или экспертное суждение. В результате в МИД не сочли нужным адекватно ответить на инициативы англичан по установлению прочных связей с местным духовенством. Из печального опыта предыдущего периода (убийство А. Грибоедова) не был извлечен никакой урок. Робкие попытки наиболее дальновидных политиков изменить ситуацию не получили поддержки. В частности в 1840 г. для установления дружественных отношений со служителями церкви посол Дюгамель рекомендовал консулу Аничкову взять на себя расходы по организации «могаремных представлений»[46].

Однако у консульства недостало наличных средств для организации полномасштабного представления, на которое требовалось всего 120-130 туманов. Аничков полагал, что «при тех издержках, кои мы делаем в Персии... 60-70 лишних туманов не составят уж расчета, когда дело идет о приобретении нам расположения духовенства и народа»[47]. Руководство в Петербурге посчитало иначе и к вопросу об организации религиозных мистерий больше не возвращалось.

Объективно затруднило положение империи к середине XIX в., развернувшееся антишахское движение баббитов (1844— 1852 гг.), охватившее, как раз северные иранские провинции, где положение России казалось бы было особенно прочным. Движение наиболее широко охватило провинции Азербайджан, Мазандеран и Гилян. Именно в этих провинциях восстание вылилось в ожесточенное вооруженное противостояние шаха с последователями Мохаммеда Али барфрушского и Мохаммеда Али зенджанского. Требования социальной справедливости, изгнания иностранцев, признание ростовщических процентов справедливым делом, тайны торговой переписки и прочее[48], отражали настроения местного купечества, заинтересованного в ослаблении позиций иностранных, в данном случае, русских купцов. После подавления восстания и «очищения» баббитского учения от антифеодальной направленности мирзой Хусейном Бехауллой, реформированное учение нашло поддержку в среде компрадорской буржуазии Ирана, особенно положение о неприкосновенности частной собственности. Несмотря на официальный запрет беха- изма, распространение духа коммерции в шиитской среде, совпавшее с государственными реформами мирза Таги хана (Эмир Низама), открывшего двери иностранцам - специалистам и коммерсантам, подготовило почву для экономического проникновения любой иностранной державы. В таких условиях расширение, или сокращение экономического присутствия в регионе стало напрямую зависеть от политического влияния и авторитета конкретной страны.

В 1847-1848 гг. по Хорасану прокатилась целая серия голодных бунтов, спровоцированных попыткой шахских властей изъять продовольствие для снабжения армии[49]. В январе 1848 г. волнениями были охвачены Решт и Тавриз: частью из-за агитации бабидов, частью из-за слухов о свержении шаха и вторжении туркменских боевых отрядов. Поскольку эти провинции входили в сферу влияния России, при дворе шаха возникли подозрения в причастности своего северного партнера к этим событиям. Этим не замедлили воспользоваться английские дипломаты, стоявшие за спиной «турецкой партии» при шахском дворе. По инициативе этой партии в неспокойные районы были отправлены мухассили - стражи порядка[50]. Появление представителей Каджаров в Астрабаде и Мазандеране с одной стороны, и распространение бабидских требований социальной справедливости, с другой, вынудили мелких землевладельцев (серкер- де) и крупных землевладельцев искать поддержки и защиты у российских консулов. В частности, два крупнейших землевладельца Аббас Кули хан (сардар Лариджана) и мирза Мохаммед- хан Кульбатский (владел берегом от Джагри-Кульбата до Фе- рахабада) в марте 1848 г. обратились к астрабадскому консулу Черняеву с просьбой о переговорах[51].

Оппозиционные землевладельцы заявили, что не доверяют Каджарам и бояться преследования со стороны правящей династии за свои связи с русскими. Владельцы предложили, не дожидаясь карательных мер, поднять против шаха восстание и признать Россию своим новым сюзереном. Они убеждали Черняева, что со времени нахождения Астрабада и Мазандерана под контролем российского правительства, сохранилось в здешних жителях убеждение, что «рано или поздно они должны сделаться российскими подданными»[52]. Оппозиционеры были уверены, что стоит только начать восстание и все местные серкерде поддержат эту идею[53]. О существе состоявшегося разговора Черняев информировал посла Долгорукого. Последний рекомендовал консулу любой ценой удержать местных жителей от бунта и проявлений недовольства центральным правительством[54].

Спустя четыре месяца в поддержку Баба, восстал Хорасан и мазандеранские серкерде присоединились к восставшим. Нейтралитет, проявленный русским дипломатическим корпусом во время бабидского восстания, имел для России двоякие последствия. С одной стороны, было завоевано доверие нового шаха Наср эд-Дина и его первого визиря мирзы Таги хана, с другой - потерян авторитет у части населения северных провинций и туркменских степей. В пику российской политике поддержки центральной власти, английское консульство, предоставило убежище мазанде- ранским бунтовщикам[55].

Таким образом, политика империи, проводимая русскими дипломатами и коммерсантами в период с 1829 по 1852 г. в северных провинциях Ирана оказалась крайне неэффективной. Финансовые потери, недальновидные шаги в таможенном и транзитном вопросах, недооценка международных обстоятельств, провал социальной программы в присоединенных землях, - все это стало причиной резкого падения авторитета империи и ее влияния.

  • [1] АВПРИ. Ф. 194. On. 1. Д. 259. Л. 9-9об.
  • [2] Там же. Ф. 144. Оп. 488. Д. 383. Л. 17об.
  • [3] Там же. Ф. 194. On. 1. Д. 238. Л. 334.
  • [4] Там же. Л. 336.
  • [5] Там же. Ф. 194. On. 1. Д. 351. Л. 14-14об.
  • [6] Там же. Ф. 194. On. 1. Д. 457. Л. 2-55.
  • [7] Там же. Ф. 194. On. 1. Д. 315. Л. 68-68об.
  • [8] Кишмишев С. О. Походы Надир-шаха в Герат, Кандагар, Индию и события в Персии послеего смерти: составил генерал-лейтенант С. О. Кишмишев. Тифлис, 1889. С. 21.
  • [9] АВПРИ. Ф. 194. Оп. 1.Д. 333. Л. 31.
  • [10] Там же. Ф. 194. On. 1. Д. 332. Л. 25об.
  • [11] Там же. Ф. 161. П-З. Оп. 34. Д. 8. 1844. Л. 206.
  • [12] Там же. Ф. 194. On. 1. Д. 2066. Л. Зоб.
  • [13] Там же. Л. 4.
  • [14] Там же. Л. 5.
  • [15] Там же. Л. боб.
  • [16] Там же. Л. 9об.
  • [17] Там же. Ф. 194. On. 1. Д. 332. Л. 26об.
  • [18] Там же. Л. 26.
  • [19] Там же. Ф. 144. Оп. 488. Д. 383. Л. 17.
  • [20] Там же. Ф. 144. Оп. 488. Д. 1783. Л. 20.
  • [21] Там же. Л. 95.
  • [22] Там же. Л. 95об.
  • [23] Годе М. Реза. Иран в XX в. Политическая история. М.: Наука, 1994. С. 28.
  • [24] АВПРИ. Ф. 194. On. 1. Д. 361. Л. 85-85об.
  • [25] Там же. Л. 88.
  • [26] Виноградов В. Н. Николай I в «крымской ловушке» // Новая и новейшая история. 1992.№ 4. С. 28.
  • [27] Там же. С. 29.
  • [28] Никонов О. А. Кризис внешней политики Российской империи в Иране во второй четверти XIX в. // Российский научный журнал. 2010. № 3(16). С. 39-42.
  • [29] АВПРИ. Ф. 161. П-З. Оп. 34. Д. 8. 1831. Л. 3-4об.
  • [30] Там же. Ф. 144. Оп. 488. Д. 382. Л. 17.
  • [31] Там же. Ф. 161. П-З. Оп. 34. Д. 1 б/г. Л. 72.
  • [32] Там же. Ф. 144. Оп. 488. Д. 386. Л. 47.
  • [33] Там же. Ф. 161. П-3. Оп. 34. Д. 8. 1831. Л. 12.
  • [34] Там же. Ф. 194. On. 1. Д. 170. Л. ЗОоб.
  • [35] Там же. Ф. 161. II-3.On.34. Д. 8. 1831. ЛЛ. 114-114об, 148,200.
  • [36] Там же. Ф. 194. On. 1. Д. 46. Л. 80.
  • [37] Там же. Л. 81 об.
  • [38] Там же. Ф. 161. II-21. Оп. 36. Л. 13-14об.
  • [39] Там же. Ф. 161.11-3. Оп. 34. Д. 8. 1844. Л. 53.
  • [40] Там же. Л. 160.
  • [41] Там же. Л. 161об.
  • [42] Там же. Л. 49об.
  • [43] Там же. Л. 48об.
  • [44] Там же. Ф. 194. On. 1. Д. 193. Л. 110.20
  • [45] Там же. Л. 111.
  • [46] Мохаррем - первый месяц мусульманского лунного года. Первые 10 дней Мохаррема считаются у шиитов святыми, которые тогда оплакивают смерть Хуссейна, убитого в 10-йдень Мохаррема 680 г. Днем разыгрываются мистерии, ночью ходят процессии с факелами: участвующие в них неистово воют, потрясают оружием, бьют себя кулаками в грудьи кинжалами в голову, которую предварительно обривают. Подробнее см: Берже А. О народных праздниках шиитов // Кавказский Календарь на 1856 г.; Евлахов Н. И. Имам Гус-ссйн // Кавказ. 1857. №№ 74, 75; Дубровин Н. История войны на Кавказе. Т. I. Кн. II. СПб.,1871. С. 334-345.
  • [47] АВПРИ. Ф. 194. On. 1. Д. 2066. Л. 167-168.
  • [48] Губер А. А, Ким Г. Ф., Хейфец А. Н. Новая история стран Азии и Африки. М., 1975. С. 187.
  • [49] Берже А. П. Самсон Яковлев Макинцев и русские беглецы в Персии // Русская старина.T. 15. 1876. С. 800.
  • [50] АВПРИ. Ф. 194. On. 1. Д. 317. Л. 69об.
  • [51] Там же. Л. 24об.
  • [52] Там же. Л. 24.
  • [53] Там же. Л. 25об-26.
  • [54] Там же. Л. 29.
  • [55] Там же. Л. 71.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >