Власть едина с народом. Вопрос: где в этом единстве место политического автора, публициста?

Обратимся к свидетельствам самих политиков и публицистов.

Сергей Шойгу, министр по чрезвычайным ситуациям, критикует партийную раздробленность. Он пишет, что главная цель возглавляемого им политического объединения «Единство» — «добиться единства интересов каждого человека и Государства Российского. И ради этой цели мы готовы объединить всех и вступить в единство со всеми»[1].

Шойгу противопоставляет партийную раздробленность единству каждого человека с государством. Это не единство всех отдельных граждан, а подчинение каждого интересам «Государства»[2].

Губернатор Александр Лебедь, говоря о тяжелом положении России, писал: «В этой ситуации (когда Россия, наконец, обратится “к своим исконным ценностям “общины” с ее иерархичностью и элементами авторитаризма...”) основная роль российских политиков, их искусство должны состоять не только в умении навязывать свою волю народу, сколько в способности чувствовать, осознавать и реализовывать скрытый общественный потенциал нации»[3].

А вот как крупный российский правительственный чиновник говорит о причине недопущения представителей прессы на заседание правительства: «Когда в семье, скажем, взрослые решают какие-то серьезные... вопросы, они же не разрешают, чтобы дети их слушали...»[4].

Современные российские политики не придумали ничего нового. Идеологию единства власти и общества проповедовали в нашей стране и раньше.

М.Н. Катков, известный и чрезвычайно влиятельный публицист консервативного направления, в 1863-1887 гг. — редактор газеты «Московские ведомости» и журнала «Русский вестник», писал: «...Истинная сущность русского самодержавия... в том, что самодержавная власть нераздельна и едина с целым народом...»; «Зачем между Верховной Властью и народом, который не отделяет себя от нее и видит в ней свое истинное и единственное представительство, втирать какие- то еще представительства...»[5]. То, что у консервативного публициста можно найти идеи, близкие взглядам представителей нынешней власти, не странно, однако и в рассуждениях демократических публицистов, скажем, некрасовского «Современника», мы найдем трактовку идеальных отношений народа и власти как единения.

Официальная риторика последних десятилетий советской власти строилась на бесконечно повторяемых декларациях о «единстве», о полном единении народа и власти, народа и партии. Лозунги типа «Партия и народ — едины!» еще памятны многим. Современный автор писал о ситуации после августа 1991 г.: «Они (представители власти. — АЛ.) были нашими товарищами. Без всякого сомнения, это была наша, демократическая власть!»[6]

Все эти политики и публицисты — разные по своим политическим убеждениям люди. Но в их суждениях заключена одна и та же концепция отношений власти и публики. В чем смысл этой концепции, этой идеологической парадигмы? — Идеальные отношения между народом и властью понимаются как отношения полного единства. Общественный идеал представляется как целостное, нерасчленимое единство власти и народа.

Что же представляет собой идеал единой с народом власти? — Власть как бы обнимает собой общество, как материнское лоно обнимает плод, как отец, патриарх обнимает детей и заботится о них. Общество объято властью и неотделимо от нее. А власть «чувствует» народ, по выражению Лебедя, как чуткая мать чувствует плод. Единство власти и народа, как единство плода и матери, — залог жизни плода. Раздельное существование власти и народа, плода и матери, патриарха и детей немыслимо и невозможно.

В реальной же действительности, говорит большинство из этих авторов, единства нет, идеальные отношения оказались нарушенными. (Только советский лозунг заявлял о реальном существовании, об осуществлении идеала единства.) Для М.Н. Каткова причиной нарушения единства являются происки внешних и внутренних врагов. У современного автора нарушение идеальной картины произошло из-за предательства власти: власть предала идеал, соблазнилась материальными выгодами и отделилась от «народа», «простого человека». И в некоторых других приведенных примерах нарушителем идеала, причиной того, что отношения неидеальны, что народ и власть не составляют единства, является испорченность самой власти. Интересно, что народ, его действия вообще чрезвычайно редко трактуются как причина разъединения. Народ в подобных рассуждениях по сути своей непогрешим, а если и грешен, то по неведению или по неискушенности. Враг единства, провокатор, вне его. Наилучший выход из сложившейся ситуации разъединения: уничтожая внешнего врага, стремиться к воссоединению власти и народа.

Эта же мысль о ценности цельного, спаянного общества и гибельности разделения видна в многочисленных противопоставлениях так называемого духа партий (разъединенности, преследования частных, сословных, групповых интересов) единству общих интересов в российском обществе. Последняя тема развивалась на протяжении по крайней мере двух последних веков представителями самых разных политических направлений — от консерваторов до революционеров, она слышна в приведенных современных высказываниях, т.е. актуальна до сих пор[7].

Какова же роль политического публициста в том обществе, которое вырастает из описаний Лебедя, Каткова, Шойгу? У Александра Лебедя власть должна «чувствовать» «потенциал нации». То, что «нация», «народ» могут сами высказаться о своем «потенциале», Лебедь даже не подозревает. Нация, такая, как ее видит генерал Лебедь, молчит, и это принципиальный момент. Если же нация молчит, то роль политического комментатора, публициста может состоять в чем угодно, но не в выражении мнения молчащего народа. В пределе же, если пристальнее всмотреться в ту картину общества, общие черты которой набрасывает Лебедь, о которой подробно писали Катков и многие консерваторы, политический публицист, политическая журналистика как общественный институт не нужны вовсе.

В обществе, которое понимается как идеальное единство народа и власти, политический публицист не нужен. Единый, целостный организм сам знает о своих потребностях и вполне может обойтись без внешних интерпретаторов. Между частями органической целостности не нужен внешний посредник. Более того, такой посредник может представляться даже вредным: оказаться своекорыстным, как у Каткова, или даже стать «диктатором», как характеризует российские масс-медиа Шойгу[8].

Истоки представлений об идеальной власти, единой с народом, уходят в давнюю историю. В текстах Священного писания, в течение 1000 лет являвшегося доминирующей и авторитетной мирозвоззренче- ской парадигмой, власть всегда от Бога. Народ вручен властителю как стадо пастырю, как дети отцу. В фольклорных текстах, средневековых и более поздних, мы находим, что идеал отношений между царем (князем) и народом состоит, в частности, в том, что царь доступен, к нему всегда можно обратиться, в ноги броситься, а возникающая бюрократия и дворянство воспринимаются как ненужные посредники, как нарушающие единение между царем и народом, так же, как нанятый приказчик нарушает патриархальное единство между добрым барином и мужиком.

В советские времена произошло оживление архаичной модели[9]. Партии, которая «едина с народом», не нужен посредник между ней и этим народом, не нужны гласность, свободная пресса и свободный парламент. И действительно огромному большинству общества до поры до времени это было не нужно! Архаизация оказалась возможной, так как опиралась на существовавшие в обществе представления об идеальном народном целом (в противопоставлении самостоянию индивидуумов) и об идеальной власти как о единой с народом. Единство обусловлено действием высших сил, воплощением которых выступает власть. Декларируемое единство Советской власти и народа, как и стремление современных политиков достичь единства интересов народа и государства — это лишь отчасти демагогия, а отчасти — тоска по еще существующему в нашем сознании идеалу, неосознанное стремление вернуться к ставшему привычным за многие столетия состоянию общества. Поэтому не стоит с высокомерным презрением относиться к призывам современных политиков и публицистов к единству, целостности общества и власти. Именно эти идеи (а не идеалы личной свободы и индивидуализма) составляют наше идеологическое наследие; пропагандируя ценности «единства», политики играют на реально существующих мировоззренческих стереотипах. Попытка же осуществить в современной реальности единство народа с властью, с государством грозит нам новым выпадением из трудной «взрослой» жизни. На практике это будет означать, что общество и каждый конкретный человек отказываются в пользу государства (а вернее, партии власти) от ответственного участия в решении проблем как личного порядка, так и общественного и государственного уровней; это, в частности, включает отказ от реальной возможности периодической смены власти. А чтобы поддерживать эту систему и контролировать молчащее общество, необходимо будет вновь усилить репрессивный аппарат.

Лозунг идеального единства нации использовался не только в сегодняшней России. Один из распространенных символов американского политического дискурса — это символ единства, лозунг «Единые, мы выстоим!» («United we stand!»), «миф о единстве», как назвал его политолог Муррей Эдельман, что-то вроде нашего «Если мы едины, мы непобедимы»11. Франклин Рузвельт, четырежды (с 1933 по 1945 г.) избиравшийся президентом США, считается символом «единства американской нации». С этим лозунгом пришел в Белый дом Джон Кеннеди. И у президента Линдона Джонсона (1963-1968) «единство нации» было одним из важнейших для его риторики символов. Даже свой неожиданный уход с политической арены, отказ от борьбы за переизбрание он обставил именно как желание избежать партийного, фракционного разделения, как стремление избежать нарушения достигнутого нацией единства. Главным врагом единства выступили, по мнению Джонсона, влиятельные политические комментаторы, масс-медиа, критиковавшие его политику. В демократической Америке многие политики, опирающиеся в своей риторике на идеал единства нации, трактуют некоторые выступления в свободной прессе, в критической политической публицистике как реальную угрозу осуществлению своего идеала. [10]

  • [1] Шойгу С. Взгляд на будущее России // Известия. 1999. 29 октября.
  • [2] «Государство Российское» (обратим внимание на прописные буквы) отсылает к российской имперской, государственнической традиции, к государству как высшей ценностив сравнении с интересами отдельных граждан.
  • [3] Лебедь А. «Новая империя» наступает. На старые грабли // Известия. 1997. № 84.
  • [4] 0 Савватеева И. Заседание правительства: мужской разговор... // Известия. 1994.
  • [5] мая. 6 Московские ведомости. 1881. № 104, 119.
  • [6] ' Независимая газета. 1992. 1 дек. С. 5.
  • [7] Все это отнюдь не означает, что между всеми консерваторами и всеми революционерами на идеологическом уровне нет различий. Однако наша российская история даетнам примеры, когда архиконсерваторы и радикальные демократы в своем пониманииотношений между властью и народом оказывались очень похожими друг на друга.
  • [8] «...Четвертая власть не должна превращаться в диктатуру. ...Закон должен защищатьне только прессу от произвола власти, но и общество от произвола прессы» (Шойгу С. Известия. 1999. 29 октября). Страх, что звучащее слово может стать «диктатором», — это,конечно, страх чиновника, не желающего оставаться один на один с прессой, обладающейсвободой критиковать любые его действия. При свободе прессы иногда случаются эксцессы,но эта свобода никогда не превращалась и не может превратиться в «диктатуру». Природа«четвертой власти» принципиально иная, чем власти исполнительной. А вот стремление политиков освободиться от свободной прессы, т.е. от критики, всегда чревато диктатурой.
  • [9] Называя идеал единой с народом власти «архаичным», мы лишь фиксируем его архаичные истоки. Советское государство и в самых общих положениях, и в частностях своейполитики утверждало идеал единства и дискредитировало идеалы индивидуализма. Вотхарактерная деталь: В.И. Ленин корил прессу начала 1920-х гг. за чрезмерное вниманиек «тем мелочам политики, тем личным вопросам руководства, которыми капиталистывсех стран стремились отвлечь внимание народных масс от действительно серьезных...коренных вопросов их жизни». «Буржуазный», якобы, интерес прессы к «мелочам»личной жизни руководителей государства — это, конечно, стремление прессы удовлетворить интерес рядового гражданина, обывателя к тому, как живут его вожди.Этот критический, разоблачающий взгляд прессы, считающий комнаты в квартирах,уточняющий содержание пайков, конечно, не нравился новым власть имущим. Типичный для частного человека интерес к «мелочам» жизни политиков противопоставлен«коренным» проблемам народных масс: индивидуум в самих априорных посылкахленинского мировоззрения оказывается поглощен массой, «целым», «классом». К архаичным чертам общественных отношений мы также относим и постоянноеподчеркивание народности, доступности власти (возможности для доярки послатьписьмо съезду КПСС) и стремление КПСС, властей охватить своим вниманием («заботой») весь народ — все это должно было напоминать об идеологическом единственарода и власти.
  • [10] Edelman М. Politics as symbolic action. New York: Academic Press, 1971.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >