Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow Психолингвистические аспекты перевода

Три аспекта перевода

[1]

Как было сказано, большая часть подходов к переводу проецируют его лишь на одну из двух плоскостей - систему языка или текст (тексты). Язык в данном случае является не чем иным, как лингвистическим конструктом, построением учёного, а текст - застывшей данностью, набором предложений-высказываний; столь же статичным в таком случае оказывается и сам перевод. Всё многообразие определений перевода, предлагаемое «Толковым переводоведческим словарём» Л.Л. Нелюбина [Нелюбин 2003: 137-140], сводится по сути своей к двум: перевод - это либо соотношение систем языков, либо соотношение текстов. Ни то, ни другое не имеет ровным счётом никакого отношения к субъекту деятельности - переводчику. Аргументированная критика подобных трактовок, ставших традиционными, высказывалась параллельно с их разработкой (см., например, статью А.Н. Крюкова [Крюков 1984]), а также в наши дни (например, работы А.Г. Витренко [Витренко 1999; 2005а]). Вполне возможно, что эта критика осталась незамеченной потому, что не несла в себе серьёзной содержательной альтернативы традиционным взглядам, которые были целесообразны и приемлемы для современного им этапа развития науки. Непродуктивность «классических» моделей и теорий для решения насущных сегодня проблем видится нам не только в том, что из них элиминирован сам переводчик, но ещё и в том, что такой односторонний взгляд на перевод ограничивает исследователя дизъюнкцией «перевод - либо процесс, либо продукт процесса (текст)», не оставляя возможности выйти за эти рамки или попытаться понять взаимосвязи между процессом, его продуктом и той психической и социальной «средой», в которой оба они существуют. Формальная постановка союза и между «процессом» и «продуктом» особой ясности не вносит. Не вносит её и констатация того, что между процессом и текстом находится осуществляющий перевод переводчик, так как следует выяснить его роль во внутренних взаимодействиях этой системы.

Очевидно, что подобной точки зрения на перевод не достаточно, необходимо ввести какое-то промежуточное звено, соединяющее процесс с его продуктом, либо вообще пересмотреть «составляющие части» перевода. По-видимому, именно такие стремления являются основой для толкования перевода как межъязыкового обслуживания или посредничества [Комиссаров 1990], однако и в этом случае взаимосвязи между переводом как процессом, переводом как посредничеством и переводом как продуктом остаются не прояснёнными.

В попытках поиска «промежуточного звена» мы опираемся на знаменитые идеи Л.В. Щербы о трояком аспекте языковых явлений [Щерба 2004: 24-39], которые в науке получили несколько различные интерпретации и различное развитие.

Так, А.А. Леонтьев утверждает, что предлагаемая им триада «язык как предмет, язык как процесс, язык как способность» близка триаде Л.В. Щербы, но отличается от неё тем, что перечисленные категории являются частями единого объекта - речевой деятельности [Леонтьев 2007: 23]. С последним заявлением трудно согласиться: вряд ли три аспекта языковых явлений Л.В. Щерба понимал не как части единого целого, хотя, возможно, мы делаем слишком категоричные выводы из высказываний А.А. Леонтьева.

Вот что относительно единства трёх аспектов Л.В. Щербы пишет С.Д. Кацнельсон: «Три аспекта языковых явлений - это абстрактные моменты живой целостности, невозможные один без другого и в сумме составляющие противоречивое единство. Каждый из аспектов должен быть выделен в его отличии от других, но определение своеобразия каждого аспекта невозможно без оглядки на другие аспекты, без выяснения условий его взаимодействия с другими моментами» [Кацнельсон 2009: 101-102].

В.М. Павлов в сноске к основному тексту высказывает важное замечание: «Заслуживает внимания, что у Л.В. Щербы речь идёт о “говоримом и понимаемом”, а не о “сказанном и понятом”, т.е. не о “текстах” (“на языке лингвистов”), которые здесь же характеризуются - вне процессов говорения и понимания - как нечто “мёртвое”» [Павлов 2008: 71]. Следовательно, говоримое и понимаемое, по Л.В. Щербе, как и другие аспекты, никогда не теряют своей динамической, процессуальной, деятельной сущности.

Интересное развитие суждения Л.В. Щербы получают в теории

A. А. Залевской, которая обращает особое внимание на то, что Л.В. Щерба называл речевой организацией, и делает вывод, что говорить следует не о трёх, а о четырёх аспектах [Залевская 2005: 32-37; 2007: 88-95]. Четвёртый аспект (речевая, или языковая организация) является не просто фактором, обусловливающим речевую деятельность и её проявления в языковом материале и языковой системе; речевая организация может рассматриваться «...как единство процесса переработки и упорядочения речевого опыта и получаемого в результате этого процесса продукта - индивидуальной языковой системы...» [Залевская 2005: 33]. Становление речевой организации индивида не ограничивается лишь языком и речью, оно «...связано со своеобразной переработкой не только речевого, но и всего многогранного опыта взаимодействия человека с окружающим его миром...» [там же: 400]. Постоянной переработке подвергается не только содержание речевого опыта, но также и сами способы его переработки и хранения.

Принимая во внимание, что перевод как вид речемыслительной деятельности неминуемо входит в состав более широкой коммуникативной деятельности индивида и поведения в целом, играя в нём определённую роль, и имеет своим продуктом текст, также функционирующий в рамках взаимодействия индивидов, мы выделяем во всех переводных явлениях три аспекта: перевод как вид речемыслительной деятельности (перевод- речь), перевод как вид общения (перевод-общение) и перевод как продукт деятельности (перевод-текст). Заметим, что это не три отдельных объекта, а три стороны одного объекта или три ракурса его рассмотрения.

Выражая в общем ту же мысль, что Л.В. Щерба, С.Д. Кацнельсон,

B. М. Павлов и А.А. Залевская, А.А. Леонтьев указывает, что «соотношение языка как общественного явления и как явления психологического, языка как системы и языка как способности есть соотношение динамическое, раскрывающееся в их взаимопереходах» [Леонтьев А.А. 2007: 63]. Точно так же и между тремя аспектами перевода нет непроходимой и однозначной границы. Триединство перевода - это динамическая система, существующая только в деятельности переводчика, ни один из названных аспектов не существует сам по себе, находясь в постоянном взаимодействии с другими аспектами и с деятельностью в целом, каждый из них суть момент (в смысле движущая сила) других.

Тогда здесь возможны три «стыка»; рассмотрим каждый из них отдельно:

а) перевод-речь - перевод-текст

Сразу следует подчеркнуть психолингвистичность нашего подхода к тексту - последний не существует сам по себе, без человека, означивающего знаки текста. К тому же человек «работает» не с текстом как таковым, а с тем, что лежит за текстом, со смыслом и значениями [Залевская 2002, 2005; Леонтьев 1997: 142-144], с образом содержания текста [Леонтьев А. А. 2003: 263-266], или его ментальной проекцией [Залевская 2005: 394-481; Рубакин 2006: 106]. «...Мы отражаем в образе не внешние перцептивные признаки предметов; они, эти предметы, а значит, и их образы для нас с самого начала “одушевлены” значением предмета - не его прагматической функцией в индивидуальном поведении, а именно значением, социально значимым, имеющим социальную природу и закреплённым в языковых формах» [Леонтьев А.А. 2003: 262].

Текст, таким образом, может рассматриваться как сложный языковой знак [Залевская 2002: 63], своего рода многократное наслоение превращённых форм (значения которых при вхождении в эту сложную систему дополнительно преломляются ею), которое способно вызывать к жизни в сознании индивида не просто группы значений слов или высказываний, а многократно наслаивающиеся друг на друга и взаимопроникающие смыслы, связанные с различными по характеру и «объёму» единицами и элементами многомерного опыта индивида.

Мы считаем совершенно нецелесообразной в рамках данной работы саму постановку вопроса: оригинал и перевод - это лики одного текста или же разные тексты. Единая общепринятая типология текстов если и возможна, то лишь в перспективе развития науки [Залевская 2005: 341-345], а потому не понятно, по каким общим критериям разграничивать или объединять перевод и оригинал; к тому же однозначный ответ на этот вопрос зависит от того или иного исследовательского подхода и определён рамками конкретной модели или теории. Более того, «...образ содержания текста, как и любой предметный образ, принципиально динамичен. Он не есть, он становится, и лишь в постоянном становлении - его бытие» [Леонтьев А.А. 2003: 263]. Следовательно, и отношения между «текстом» оригинала и «текстом» перевода не могут быть статичными и однозначно данными.

Текст не существует отдельно от речемыслительной деятельности по его порождению или восприятию, и лишь лингвист отрывает, абстрагирует его от деятельностной реальности. «В письменном тексте оказались сжатыми деятельности, начиная от предметной, в которой в качестве её внутреннего момента возникли идеальные образования-значения, и кончая производством речевого высказывания, а, оторвав в анализе текст от этих деятельностей, лингвист придаёт тексту самостоятельность, которую он в реальной жизни людей не имеет. Опускание связей письменного текста с деятельностями, стоящими за ним, которое происходит в лингвистическом анализе, может восприниматься как их отсутствие и вести к представлению о выводимости характеристик текста из его анализа, а не из анализа деятельностей, сжатых в тексте» [Тарасов 1987: 146].

Вместе с тем текст существует и как комплекс знаков, и как смысл, за этими знаками скрывающийся, ими выражающийся, и многочисленные переходы от одного «состояния» текста к другому выявить непросто. Говоря о классическом рисунке «Два профиля и ваза», В.П. Зинченко со ссылкой на М.К. Мамардашвили и А.М. Пятигорского указывает, что невозможно точно сказать, ваза это или профили: «В действительности, на психологическом языке, это чувственная ткань возможного одного или другого образа, для порождения которого (т.е. для появления его в сознании - А.Я.) должен быть совершён тот или иной перцептивный акт» [Зинченко 2010: 35]. Сами «тексты» оригинала и перевода как различные в сущности своей тексты или их единство - это чувственная ткань образа, которая наряду с биодинамической тканью процесса восприятия и осмысления представляют собой «строительный материал» образов и действий. «...Но этот материал может пойти в дело, а может остаться неиспользованным, неопредмеченным, некатегоризованным» [там же]. Благодаря си- мул ьтанизации, обеспечиваемой чувственной тканью образа, о которой упоминалось в предыдущей главе, тело текста оригинала и тело порождаемого текста могут осознаваться как неразрывное целое. Следовательно, нельзя однозначно утверждать, что переводчик относится к переводу и оригиналу всегда как к отдельным текстам или всегда как одному и тому же тексту. По всей видимости, многочисленные переходы от одного такого состояния к другому насквозь пронизывают весь процесс перевода.

Для нашего анализа наиболее перспективен подход, при котором мы имеем дело не с привычной оппозицией двух «внешних» по отношению к сознанию текстов, а с внешней и внутренней формой единого целого (процесса?), которое представляет собой «метаформу» [там же: 227]. Отсюда следует, что при переводе из одной, первой, внешней формы текста рождаются его «внутренняя» (в сознании переводчика) и «вторая внешняя» формы (разумеется, что рождаются они не сами, а в результате деятельности переводчика). Это триединство как раз и составляет «метаформу» текста, ей и оперирует переводчик, а не отдельными только её формами. Значит, говорить о том, что переводчик порождает другой текст, не совсем верно, и мы будем употреблять подобные выражения лишь для простоты изложения, всегда помня, что порождается не текст во всей его полноте, а одна из форм его бытия.

Следовательно, то, что принято называть текстом перевода, или переводным текстом (ПТ), отражает лишь часть того многообразия процессов, которые можно наблюдать при психолингвистическом подходе к переводу. Важно помнить, что иллюзия прямого отображения в «теле» текста стоящей за ним психологической реальности, идеального образа редуцирует перевод лишь к одному из его важнейших аспектов. Впрочем, такой частный случай, такой односторонний взгляд на участвующий в переводе текст целесообразен и часто используется в исследованиях, например, сопоставительного или литературоведческого толка, но в анализе перевода с психолингвистических позиций оказывается неэффективным.

Перевод характеризуется среди прочего тем, что он есть средство «передачи сведений» о реальной или идеальной действительности (то есть в идеальной форме, что не отрицает её реального существования) - переводный текст является превращённым, «второочередным», косвенным изображением действительности, а зачастую не действительности, а части знаний автора исходного текста об этой действительности. Коль скоро текст - это отражение действительности, тогда перевод - отражение отражения (или отражение изображения), своего рода метаотражение. Впрочем, с последним заявлением можно и поспорить, ведь перевод как метаотражение не относится к какому-то более высокому уровню, не является суперординатой. Перевод тогда можно назвать «вторичным» отражением, «вторичной» формой. В отличие от превращённой формы, где содержание непосредственно не выражается, во вторичной форме содержание выступает непосредственно, но с остатками связей с первичной формой; непосредственное выражение содержания в превращённой форме исключено, во вторичной не исключено, оно возможно, но необязательно. Вторичность формы определяется не её подчинённостью первичной форме, а, так сказать, очерёдностью, тем, что первичная форма существует вне и до деятельности переводчика, вторичная появляется, порождается в результате такой деятельности, она невозможна без прохождения через сознание переводчика.

Интересно здесь высказывание Л.Г. Васильева: «При метаотражении устанавливается уже не сам денотат, а его трансформированный сознанием говорящего облик - сигнификат...» (цит. по: [Залевская 2005: 273-274]). С этой точки зрения, переводчик работает не с денотатом, а с сигнификатом. Но так как понимается не текст, а то, что лежит за текстом, то в норме, без дополнительного обдумывания и переходов от одного уровня осознавае- мости к другому переводчик относится к тексту не как к сигнификату, а как к денотату. Тем более, что текст приходится переводить в рамках конкретной ситуации общения, с которой он всегда соотнесён. Скорее, как к сигнификату к тексту относится лингвист, изучающий перевод.

Возможно, для дальнейших исследований есть смысл особого рассмотрения различий между условно обозначенными понятиями «сигнификативного» перевода и «денотативного» перевода. В некоторых ситуациях имеет место именно отношение к тексту как к сигнификату (обучение, письменный перевод), текст продолжает функционировать для переводчика не как часть ситуации общения, а как трансформированный сознанием облик содержания.

Итак, переводчик в своей речевой деятельности оперирует не собственно текстом, не с его формальной оболочкой, а сознательным образом этого текста. И если мы далее будем говорить об оперировании с текстом, то только для краткости, всегда помня психолингвистическую трактовку текста.

Перевод-речь, с одной стороны, есть деятельность, которая переводит отражаемое в отражение, в образ, а этот образ - в продукт деятельности в соответствии с отражающимся предметом. Но, с другой стороны, само это отражение, образ опосредствует деятельность и в определённой мере управляет ею, хотя и соответствует ей, то есть наличествует двойное, так сказать, двунаправленное опосредование, о котором говорилось в предыдущей главе. Образ содержания текста не только является как бы «переходным» результатом деятельности, но и опорой для переводчика, корректирующей его дальнейшие действия. Действия же переводчика опосредованы смыслом, образом содержания текста и теми общественными отношениями, в которых используется текст (что относится уже к следующей рассматриваемой паре). Однако не следует это понимать так, будто сначала в сознании переводчика формируется цельный образ, а лишь затем он служит как застывшая опора для дальнейшей деятельности. Текст с самого начала используется в деятельности как опора для формирования динамического образа, и по мере формирования его второй вещественной формы образ содержания текста не остаётся неизменным. Переводчик может по мере осуществления перевода опираться и ориентироваться на те элементы смысла текста, которые он уже воспринял и осмыслил, но ещё не выразил, и на те, которые он уже выразил.

Справедливым, впрочем, было бы замечание, что при переводе используется не только значение и смысл текста, важная роль принадлежит также и конкретным языковым средствам выражения этого смысла (такая их роль наиболее явственно выступает, например, в случаях игры слов). Однако здесь нет противоречия изложенному только что мнению об использовании переводчиком в своей деятельности текста. Языковые средства являются единицами чувственной ткани образа текста, которые содержатся в нём (образе) как бы латентно, и могут быть при необходимости активно использованы. Конкретные языковые единицы как воспринимаемой, так и порождаемой формы текста могут быть наделены значимостью и способностью корректировать процесс перевода, будучи в различной мере осознанными или неосознаваемыми.

б) перевод-речь - перевод-общение

Необходимо сразу предостеречь читателя от вульгарного и упрощённого понимания общения, которое часто сводят к передаче сообщения от отправителя получателю по каналу связи. Общение - это «не передача информации, а взаимодействие с другими людьми как внутренний механизм жизни коллектива. Не передача информации, а именно обмен... идеями, интересами и т.п. и формирование установок, усвоение общественно-исторического опыта» [Леонтьев А.А. 2005: 13]. Общение - это явление общественное, которое «...не есть по своей природе интериндивидуальный процесс (и тем более не есть простая стимуляция, за которой автоматически следует невербальная или вербальная реакция), но процесс социальный, процесс, осуществляемый внутри общества для нужд общества» [там же: 132-133]. «Опираясь на Марксово понимание превращённой формы... можно общение и общественное отношение рассматривать как превращённые формы деятельности. Общение возникает первоначально как элемент совместной деятельности, а общественные отношения формируются как отражение в сознании людей повторяющихся актов общения» [Тарасов 1987: 141].

Е.Ф. Тарасов особо подчёркивает одно из основных положений теории речевой деятельности о том, что речевая деятельность вообще не может рассматриваться вне «общедеятельностной» системы: «...Общение понимается не только как необходимое звено совместной деятельности, но и как внутренняя активность общества - следовательно, находится место речи и в структуре всего общества (общение в этом понимании, естественно, шире речевого общения, которое есть лишь форма общения, опосредованная языковыми знаками)» [там же: 130]. Речевое общение есть всегда общение сотрудничающих в той или иной форме людей. Участвующие в общении люди являются всегда социальными и непрерывно социализирующимися индивидами, приобретающими новый и перерабатывающие уже имеющийся у них социальный опыт, закрепляемый в виде их собственных знаний, представлений, умений, стереотипов и т.д. Даже индивидуальное знание и личностный смысл так или иначе связаны с обществом, в котором человек живёт, так как они служат его ориентации и деятельности в этом обществе.

Объектом (объектом-целью) речевого общения Е.Ф. Тарасов называет другого человека, которого субъект деятельности хочет побудить к некоторой деятельности путём передачи некоторой информации, и «изменённый» таким образом объект, сформировавший готовность совершить эту деятельность, есть продукт первой деятельности - речи [там же: 150]. Однако нам подобная трактовка представляется несколько узкой. На наш взгляд, субъект деятельности стремится изменить всю ситуацию общения

целиком (а другой индивид в этом случае - часть этой ситуации), хотя и не всегда значительно и полностью, в конце концов - изменить мир вокруг себя, тот мир, который предстаёт перед ним в его сознании, о чём Е.Ф. Тарасов также пишет: «В письменном тексте опредмечен и замещён весь процесс речевого общения, и необходимым условием понимания текста является распредмечивание в процессе мысленного представления всей ситуации общения, включающей в себя взаимодействующих коммуникантов, социальные отношения, связывающие их в данном акте совместной деятельности, этические правила общения» (курсив наш - А.Я.) [там же: 145]. Понимание абсолютно всех компонентов ситуации общения далеко не всегда возможно и не нужно, для перевода, в частности, как представляется, достаточным является распредмечивание общих, наиболее значимых в данной ситуации общения (ситуации восприятия текста) смысловых компонентов текста.

Говоря в § 2.2 об обоснованности трактовки перевода как вида речевой деятельности, мы не касались очень важного вопроса - вопроса мотива (см. об этом: [Зимняя 2001: 132-133; Леонтьев А.А. 2003: 192]).

Основной «единицей» взаимодействия перевода-речи и перевода- общения является мотив. Мотив - в той ситуации, которая только должна быть достигнута с помощью перевода, или в таком изменённом её состоянии, к которому стремится переводчик. «Представление об изменённом предмете управляет действием...» (курсив наш - А.Я.) [Леонтьев А.Н. 2001: 94]. Именно образ такой изменённой ситуации общения (или отдельные её компоненты) и подталкивает переводчика к переводной деятельности, задаёт общее её направление.

Речевую деятельность Е.Ф. Тарасов характеризует как активность, направленную на «свою» цель, но побуждаемую «чужим» мотивом [Тарасов 1987: 108] (вспомним в этой связи мысль А.А. Леонтьева о том, что с одной только речью человеку делать нечего). «Мотивом, т.е. целью, ради достижения которой осуществляется речевое воздействие, является цель неречевой деятельности» [там же: 150], в которую вовлечены несколько взаимодействующих индивидов. Речевое воздействие осуществляется с целью, прежде всего, создания их готовности к взаимодействию. Речевая деятельность детерминирована двумя целями: целью общения и целью неречевой деятельности, в структуре которой развёртывается общение, эта вторая цель и является, с точки зрения теории речевой деятельности, мотивом речевого общения [там же: 151].

Относительно участников общения мотив состоит в коррекции речевого поведения, мотивов и целей деятельности собеседников, то есть, в конечном счёте, мотив деятельности переводчика состоит в изменении образов мира находящихся в сотрудничестве людей и корректировке их ориентации в речевой ситуации (результат такого изменения находится в сознании переводчика в виде образа потребного будущего). Корректировка, или коррекция - это внесение внешних ориентиров деятельности, которые направят её по тому, а не другому пути. Такое понимание мотива может быть приложено не только к устному, но и к письменному переводу: переводчик стремится к тому, чтобы образ мира конечного получателя текста изменился соответственно смыслу и прагматике текста. Нельзя сказать, что мотив всецело находятся «внутри» сознания переводчика или только лишь во внешних условиях осуществления перевода, хотя бы уже в силу того, что любая деятельность полимотивированна: для переводчика важны не только изменения внешней ситуации, побуждающие его к тем или иным действиям, но и то, каким образом эти изменения осмысляются и переживаются. Переводчик переводит текст так, а не иначе не из собственной прихоти и не только в соответствии с некоторыми «внешними» причинами, а в соответствии с целью и условиями деятельности, однако восприятие и осмысление значимых характеристик и элементов ситуации общения личностно обусловлены, преломлены сознанием. Значимыми можно назвать элементы (от смысловых блоков и условий ситуации общения до конкретных словоформ), переживаемые или осознаваемые переводчиком как необходимые для конечного получателя текста, т.е. через них этот реципиент будет способен понять смысл текста или его отрывка.

Итак, мотив представляет собой то, чего ещё нет в действительности, а есть лишь в сознании переводчика как образ будущего. Однако при этом мотив, а вместе с ним и цель деятельности обусловливают и корректируют саму деятельность либо целиком, либо в каких-то отдельных её аспектах. Достижение промежуточного результата каждый раз как бы отодвигает горизонт вероятностного прогнозирования и изменяет образ потребного будущего, задавая всё новые мотивы деятельности; без такого отодвигания деятельность прекратилась бы, что и происходит с достижением конечной цели всей деятельности. Можно заключить, что мотив является одной из главных задающих переменных [Зинченко 1998: 212] переводной деятельности: будущий результат не только задан наперёд в виде изменяющегося в ходе деятельности образа, но также и сам этот будущий результат по мере его достижения оказывает влияние на отдельные компоненты деятельности, общую её структуру, характер и особенности её осуществления.

Потребность в переводе всегда коллективная в том смысле, что субъект деятельности (переводчик) удовлетворяет не свою собственную потребность, а потребность взаимодействующих индивидов, во взаимодействие, т.е. общение, которых он вовлечён. Характер и, так сказать, социальный статус этой потребности определяет роль и место переводчика в социуме.

Возвращаясь к сказанному ранее, мы можем заключить, что движение от наличной ситуации общения к ситуации желаемой может быть реализовано за счёт перевода как вида речевой деятельности, и перевод-речь, являясь механизмом и средством осуществления перевода-общения, обеспечивает такую ориентировку участников коммуникации в наличной ситуации, которая приведёт образ потребного будущего у каждого участника коммуникации к некоторому инварианту, создаст в их сознаниях этот инвариант - нечто неизменное и схожее, понимаемое ими одинаково. Но постепенно, по мере «продвижения» переводчика в пространстве общения, а лучше - по мере «построения» такого пространства создаваемая ситуация общения сама становится наличной и, во-первых, обусловливает возникновение новых мотивов, а во-вторых, является опорой для дальнейшей деятельности переводчика, дальнейшего общения.

Даже когда мы говорим об устном (например, последовательном) переводе, мы не должны забывать, что ориентация всех его участников на ситуацию общения проходит через образ мира, образ ситуации при её восприятии встраивается в образ мира, изменяет его и сам строится и изменяется под его влиянием. В каждом конкретном случае участник ситуации перевода-общения ориентируется не столько на некие «объективные» характеристики и условия ситуации, а на то, как именно он её воспринимает, на её идеальный образ в своём сознании, который неминуемо наделяется эмоциональной, смысловой и другой «ценностью». Ещё более такой подход приемлем для изучения письменного перевода, когда переводчик не вступает в непосредственный контакт ни с автором текста, ни с его конечным получателем. В таком случае перевод полностью осуществляется на идеальной основе образов, существующих в сознании переводчика. Представление ситуации перевода-общения и отдельных её компонентов как идеальных образов снимает, как нам представляется, противоречия некоторых трактовок перевода, в которых перевод представляется как совместное бытие всех возможных его участников [Леонтьева 2012: 82], что далеко не всегда приемлемо при изучении письменного перевода. Ориентация на «объективно существующие» компоненты и характеристики ситуации является лишь частным случаем, упрощением ориентации на их образы в сознании переводчика.

в) перевод-текст - перевод-общение

Начать здесь придётся с общеизвестного факта: любой текст всегда существует в культуре, в социуме, однако совсем не так, как препарат в формалине. Думается, что идеи некоторых исследователей о внутренней жизни или внутренней энергии текста связаны как раз с подобным упрощением места и роли текста в культуре (социуме) и культуры (социума) в тексте, в частности, с представлением о влиянии культуры на текст или текста на культуру непосредственно, минуя индивидуальное сознание с присущим ему идеальными образами, превращёнными формами, смыслами. О некоторых культурных и социальных особенностях перевода уже говорилось, но сейчас этот вопрос будет рассмотрен под иным углом зрения.

Текст, по слову А.А. Залевской, «обитает» в культуре [Залевская 2002: 64; 2005: 353], и мы бы со своей стороны добавили: обитает, но не сам по себе, а через людей, с этим текстом соприкасающихся, «работающих». «Текст написан обществом, но он записан в индивидах» [Мамардашвили 2011: 231]. Как и структура текста, отвечающая принятым в коллективном знании общества требованиям и стандартам, та или иная культурная отнесённость текста возникает именно благодаря коллективному знанию индивидов о разных культурах и в соответствии с этим знанием [Залевская 2002: 64; 2005: 353-354]. С другой же стороны, через тексты коллективное знание об определённой культуре может изменяться, но и здесь следует пристально разобраться, каким образом и за счёт чего.

Переходным звеном, своего рода мостиком между переводом-речью и переводом-общением является перевод-текст, так как, с одной стороны, одна его форма является продуктом речемыслительной деятельности переводчика и, с другой стороны, в процессе своего становления он функционирует, играет роль медиатора создания желаемой ситуации в переводе- общении. Текст есть в некотором смысле то средство или тот механизм, с помощью которого осуществляется корректировка образов мира коммуникантов. Вместе с тем характеристикой, связующей те же два аспекта перевода, может обладать не текст целиком, а конкретные языковые и невербальные единицы (которыми осуществляется или сопровождается перевод- речь), выбираемые переводчиком соответственно будущей функции текста и получающие определённое назначение, играющие определённую роль в общении. Переводчик выбирает языковые средства не просто для выражения смысла текста, а для выражения его смысла соответственно конкретной ситуации общения (впрочем, текст и может иметь смысл только в рамках ситуации общения). Разумеется, употребляя здесь словосочетание «ситуация общения», мы пока имеем в виду некоторый инвариант тех образов этой ситуации, которые существуют в сознаниях её участников, но от понимания его как инварианта нам в дальнейшем изложении придётся отказаться.

В первой главе говорилось о предметах и о деятельности как взаимодействии с предметным миром, и в этом смысле текст (то есть текст оригинала и текст перевода в их совокупности) рассматривается не сам по себе, а с точки зрения его места и функции в деятельности переводчика, взаимодействия последнего с другими участниками общения. Те или иные элементы текста (от формальных до семантических) могут выступать как цели

(то, что нужно перевести, выразить), как орудия (то, как выразить), как мотивы (то, почему это нужно выразить) и т.д. И эти их функции не статичны, они обладают высокой степенью динамики и гибкости: то, что выступало в качестве цели, при её достижении может выступать в качестве орудия, средства.

Многие межкультурные особенности перевода также могут быть объяснены с позиций образа мира и образа ситуации общения. Между образом мира переводчика и конечного получателя - текст, который создаётся для удовлетворения тех или иных потребностей человека, этим текстом пользующимся. Так как текста не существует, пока нет означивающего его субъекта, то, строго говоря, текст при переводе не переходит из одной культуры в другую - это человек живёт в той или иной культуре и через её призму (образ этой культуры в его сознании) относится к тексту как части другой культуры (или части своей культуры, отражающей не свойственные ей черты). Текст является одновременно частью двух культур для человека, а не сам по себе. Он не переходит (буквально) из одной культуры в другую, а начинает относиться и к другому «участку», «месту» образа мира индивида.

Следует особо подчеркнуть, что высказывания о том, что текст при переводе якобы переходит из одной культуры в другую, являются либо натяжкой, либо метафорой. Как именно взаимодействуют текст и культура и какую роль в их взаимодействии играет человек - носитель культуры, как правило, в таких случаях остаётся без внимания. Но, во-первых, культура существует не сама по себе, а в сознаниях культурных, социальных индивидов (объекты культуры являются таковыми благодаря приписыванию людьми им некоторой культурной ценности, а не по своей природе), во-вторых, межкультурное общение представляет собой не взаимодействие разных сознаний, а взаимодействие, соотношение образов разных культур в одном сознании [Залевская 2005: 207]. Переведя, скажем, «Мёртвые души» на французский язык, переводчик не сделал их частью французской культуры, а лишь, так сказать, упростил, сделал более непосредственным для носителей французского языка и французской культуры приобщение к этой части русской культуры. «Мёртвые души» не стали для французов произведением их литературы и культуры, а стали доступной частью русской литературы и культуры.

Можно сказать, что культура (и ситуация общения, в частности) налагает ограничения на текст, она «диктует», чтобы его структура и средства выражения смысла соответствовали принятым в культуре ориентирам и нормам. Такие ограничения принимаются переводчиком как данность (иногда и не осознаются): он либо «повинуется» им и приспосабливает к ним своё речевое поведение (т.е. общение), либо как-то нарушает, временно изменяет их, трансформирует в соответствии со своим речевым поведением. Культурные ограничения обеспечивают достаточное единообразие в понимании текста представителями данной культуры, а также высокую степень идентичности текстов, относящихся к одним жанрам или речевым регистрам. «Выражаясь метафорически, культура - своего рода указатель оптимального способа действий в мире и понимании мира, а также границ, влияющих на выбор такого оптимального способа» [Леонтьев А. А. 2003: 135]. Можно заметить, что те же ограничения накладываются на перевод при рассмотрении его с ракурса «перевод-речь - перевод- общение». Впрочем, диктат культуры не является абсолютным, весьма часты случаи, когда сам текст вносит изменения в культуру, например, в случае произведений искусства. И подобные изменения больше, если рассматривать перевод не в общекультурном контексте, а в контексте конкретной ситуации общения.

Возникает интересный вопрос: за счёт каких текстовых и внетекстовых опор человек, воспринимающий текст, относит его к той или иной культуре? Только ли так называемые реалии играют здесь значительную роль? Какую роль в формировании опор играют фоновые и выводные знания переводчика, а какую - собственно смысл текста? Логично предположить, что такие опоры следует искать не в тексте, а в человеке. Для этого важно разрабатывать соответствующие экспериментальные процедуры и методики, которые позволили бы в будущем изучать названные аспекты перевода и внедрять результаты в теорию и методику обучения переводу. Здесь, естественно, переводоведение должно идти рука об руку с социальной психологией, социолингвистикой, социопсихолингвистикой, литературоведением, чтобы понять, каким образом и какие аспекты культуры могут накладывать какие отпечатки на какие аспекты деятельности переводчика.

По мнению Ю.М. Лотмана, «поскольку имеется в виду не просто акт передачи, а обмен, то между его участниками должно быть не только отношение подобия, но и определённое различие. Можно было бы сформулировать простейшее условие этого вида семиозиса следующим образом: участвующие в нём субстраты должны быть не изоморфны друг другу, а изоморфны третьему элементу более высокого уровня, в систему которого они входят» (цит. по: [Зинченко 2010: 304]). По всей видимости, перевод невозможен при стремлении переводчика к абсолютной тождественности оригинального и переводного текстов, иначе не останется «не оприходованного» пространства, во имя заполнения которого и осуществляется деятельность. Переводчик должен чувствовать и различие между этими текстами (или, как сказано выше, двумя формами одного текста), в каком-то смысле стремиться к такому различию. Однако перевод, с другой стороны,

имеет смысл в том случае, когда все участники коммуникации имеют схожие мотив и цель поведения - той более широкой деятельности, в которую вплетён перевод. Конкретные средства и способы достижения этой цели должны в их сознаниях быть различными, осознанными или неосознанными - не важно. Говоря иначе, все участники коммуникации, и переводчик - в первую очередь, должны чувствовать или осознавать различия в конкретных средствах достижения цели коммуникации. Перевод имеет смысл (может существовать), когда мотив и цель деятельности в сознании участников коммуникации инвариантны, средства же достижения цели - это комплекс вариантов, но не инвариант.

В скобках заметим, что эта идея не только невозможности, но и нецелесообразности стремления к абсолютному равенству текста перевода и текста оригинала вступает в серьёзное противоречие с такими понятиями, как эквивалентность и адекватность (что бы под ними ни понималось) и с распространённым мнением о том, что переводчику следует стремиться к как можно более полной передаче смысла и значений исходного текста. К такому максимально полному выражению смысла текста переводчик может стремиться в том случае, если условия и значимые характеристики ситуации общения, а также цель деятельности требуют именно этого. К тому же образ мира и образ ситуации у двух коммуникантов не могут быть одинаковы уже хотя бы в силу их личностной обусловленности (один образ в двух сознаниях существовать не может), следовательно, сам вопрос о достижении эквивалентности и/или адекватности в переводе теряет смысл.

В таком случае текст выступает перед нами, прежде всего, как способ и средство изменения ситуации общения или некоторых её аспектов и лишь вторично как продукт речепроизводства.

Как уже было отмечено, перевод-текст является своего рода стыком, медиатором взаимодействия между переводом-речью и переводом- общением. С точки зрения общения, текст сам по себе является лишь средством или способом достижения цели, которая, в свою очередь, состоит не в том, чтобы перевести текст, а в том, чтобы изменить наличную ситуацию общения (или же, если смотреть на это с позиции участников общения, изменить их образ данной ситуации и образ мира в целом). Следовательно, текст выступает в качестве комплекса орудий для осуществления деятельности. Тогда о смысле текста следует говорить только по отношению к изменяющейся ситуации общения, вне которой текст может обладать лишь значением. С этой же точки зрения, целью выступает не образ содержания текста в соотношении с его второй формой, а образ потребного будущего, образ той изменённой формы текста, которая в качестве орудия и приведёт к нужному изменению ситуации общения.

Перевод-текст, с одной стороны, является продуктом (в большой степени также и опорой) осуществления перевода-речи, но, с другой стороны, именно он за счёт своей вторичной формы предоставляет возможность другим участникам ситуации ориентироваться в ней. Возможно и «обратное» влияние перевода-общения на перевод-речь через перевод- текст: переводчик в своей речевой деятельности выбирает не только те средства, которые в необходимой степени выражают и формулируют смысл текста, но и те средства, которые, будучи в тексте, будут соответствовать условиям перевода-общения. Перевод-общение обусловливает выражение в переводе-тексте средств, необходимых и достаточных для достижения конкретной цели общения, средств, соответствующих и не противоречащих этой цели.

* * *

До сих пор мы, однако, не касались четвёртого аспекта языковых явлений - речевой/языковой организации индивида. Этот ракурс рассмотрения перевода может позволить ответить на ряд интересных и важных вопросов, в частности: каковы те изменения, которые вносятся в рече- вую/языковую организацию индивида в результате переводной деятельности? Каким образом используются различные «части» речевой/языковой организации в переводе? Эти и другие вопросы могут быть рассмотрены с точки зрения теории билингвизма, что, впрочем, наталкивается на некоторые трудности и не входит в задачи нашей работы. По большому счёту единой теории билингвизма до сих пор не существует [Залевская 2009], а под билингвизмом, или двуязычием и полилингвизмом, или многоязычием понимают большое число не всегда соотносимых друг с другом явлений, которые трудно подвести под одно определение или непротиворечивую типологию [Башкова, Овчинникова 2013; Девицкая 2008; Завьялова 2001; Корниевская 2012; Черничкина 2007]. К тому же проблемы многоязычия не могут рассматриваться без учёта теорий овладения вторым языком [Залевская 2013: 11], что тоже не входит в цели настоящей книги. Остаётся надеяться, что рассмотрение перевода с этих позиций ждёт своего развития.

Итак, перевод предстаёт перед нами в виде динамической системы, существующей только во взаимодействии трёх аспектов и только в деятельности переводчика, ни один из аспектов перевода не существует в отрыве от остальных. Разумеется, что при рассмотрении некоторых частных, например прикладных, вопросов, мы не только можем, но и должны игнорировать один или два аспекта, сконцентрировав своё внимание только на одном. Однако мы никогда не должны забывать об их существовании,

не должны полностью отрывать один аспект от других. Иными словами, даже затрагивая только какой-либо один из аспектов перевода, следует рассматривать вместе с ним и его связи с другими.

Анализируя роль языкового знака в общении, А.А. Леонтьев указывает, что когнитивный аспект языка выступает в трёх ситуациях его использования: «...Во-первых, язык как орудие общественного познания, как орудие получения обществом новых знаний... Во-вторых, язык является орудием индивидуального познания, способом решения человеком познавательной задачи... В-третьих, язык является средством “распредмечивания” объективной действительности, важнейшим орудием социализации личности...» [Леонтьев А.А. 2005: 111-112]. Эти три «ситуации» использования языка как когнитивного орудия усвоения и переработки общественного и индивидуального опыта в точности соответствуют нашим трём аспектам перевода. Перевод в каждом из своих аспектов осуществляет в той или иной мере три названные «функции» языка. Поместив в центр триединой системы субъект переводной деятельности, личность переводчика, можно схематически представить всё разнообразие переходов между общественным и индивидуальным опытом (рис. 1). Перевод наряду с другими деятельностями обеспечивает вхождение осуществляющего его субъекта во всё многообразие внутрисоциальных связей, общественной практики.

Создавая текст, переводчик даёт обществу новые знания, опыт, получаемые другими индивидами через этот текст как продукт деятельности. Решение познавательной и любой другой, не входящей непосредственно в перевод задачи осуществляется за счёт речи, обеспечивающей индивидуальное познание переводчика. Предметные значения усваиваются и изменяются в общении, в котором переводчик овладевает обобщённым образом действия, схемами и нормами поведения, через них присваивая культуру, социализируясь. Можно сказать, что это центробежное рассмотрение трёх аспектов перевода относительно трёх «ситуаций» использования языка. С другой стороны, воспринимаемый переводчиком оригинальный текст есть источник и движущая сила социализации индивида и его индивидуального познания, так как содержит в себе в снятом, превращённом виде социальное знание, формы взаимодействия людей и некоторую информацию о действительности. Те же формы социального взаимодействия содержатся в языковых элементах (точнее - в их значениях) как орудиях и средствах осуществления перевода-речи. Подобное «наложение» случаев использования языка характерно и для других аспектов перевода. Это - центростремительное их рассмотрение.

Это даёт дополнительные основания отказаться от сведения перевода к одному из его аспектов и только к коммуникативной или только к когнитивной его стороне: перевод есть всегда процесс и общественного познания, и индивидуального познания, и социализации личности.

Перевод в структуре общественной практики деятельной личности

Рис. 1. Перевод в структуре общественной практики деятельной личности

Из сказанного становится ясно, что для всестороннего изучения перевода необходим междисциплинарный подход, не только объединяющий достижения традиционных направлений в лингвистике и психолингвистике и разработки в области психологии общения, социолингвистики, этноп- сихолингвистики, невербальной семиотики и других науках, но способный на новом уровне объяснять и прогнозировать эмпирические данные. Такой интегративный подход неминуемо требует пересмотра понятийного аппарата переводоведения и выработки новых методов разностороннего, в том числе экспериментального, исследования перевода для более глубокого понимания (т.е. на качественно ином уровне) его существенных характеристик и факторов, на него влияющих. Это, в свою очередь, означает возможность разных (при этом равноправных и не обязательно равнозначных!) точек зрения на перевод, а также разных путей и способов решения соответствующих задач. Однако в таком случае важно не забывать, что эти различные точки зрения должны быть не противопоставлены друг другу, а взаимодополняемы и, если можно так выразиться, взаимообогащаемы.

В заключение этого параграфа существенным представляется отметить, что интегративный подход к переводу, о котором неоднократно говорилось выше, возможен только тогда, когда в переводоведение не вводятся априорно заданные категории и понятия с уже установленным содержанием, а формулируются положения на основе принятых принципов, из которых затем выводятся категории и понятия. Потому каждое приводимое далее понятие мы буем стараться делать двунаправленным: корнями оно должно уходить в речь и иметь в то же время функцию в общении. Таким образом, вводимые понятия должны характеризовать особенности взаимных связей между переводом-речью и переводом-общением через перевод- текст.

  • [1] В основу этого и пятого параграфов положена статья: Яковлев А.А. Перспективы моделирования перевода как вида речевой деятельности // Вест. Твер. гос. ун-та. -Сер. «Филология». - 2012. - № 10. - Вып. 2 «Лингвистика и межкультурная коммуникация». - С. 179-186.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы