Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Культурология arrow Культурология

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА КАК АККУМУЛЯТОР ЦЕННОСТНОГО СОЗНАНИЯ

Русских писателей «объединяло нечто общее: преемственность задач, разработка общественного идеала, которого от них ждали (и в положительных, и в отрицательных образцах), а главное, освещение этим идеалом жизни так, чтобы была видна общая дорога»[1].

Говоря об «идеале, которого от них ждали», П. Палиевский имеет в виду «... тот, прежде всего, хорошо известный факт, что русская классическая литература, по стечению разных обстоятельств, взяла на себя роль, которую в других европейских странах выполняли философия, социология, политика и иные формы общественного сознания. Роль эта лишь отчасти была вынужденной: художественный образ позволял говорить обо всех проблемах вместе, не расчленяя их, был наиболее близок к жизни в ее непредвзятых оттенках... наконец, был понятен большинству, то есть давал ряд преимуществ, к которым обращались сознательно. Можно сказать, что художественный образ был избран в России главнейшим выразителем духовной жизни как некоторая возможность, вариант, дорога к цельному мировоззрению вообще. Это, конечно, сказалось не только в литературе, но и в русской музыке, театре, кинематографе и т.д.».[2]

В данном контексте ценностное ядро русской классической литературы может быть понято как:

  • - осознание нерасторжимой связи с действительностью, из которой проникают («поднимаются») в литературу ее высшие цели, живой связи художника с реальностью во всей ее полноте, какой бы суровой и «нехудожественной» она ни была;
  • - опора на народный идеал, обусловленный изначальным (естественным) единством человека с землей и традиционными ценностями коллективного народного мировоззрения. «Мерило народа, - по убеждению Ф. Достоевского, - не то, каков он есть, а то, что считает прекрасным и истинным»[3].
  • - опора на духовные ценности русского православия, связанные с идеями соборности, братского всеслужения, «любви Христовой»;
  • - «мысль о России», ее исторической судьбе и предназначении;
  • - вовлеченность русской литературы в решение всех «проблем» и всех «вопросов»: поиска истины, нравственного идеала на пути преодоления трагического разрыва низших и высших сословий, что особенно обозначилось с наступлением буржуазной цивилизации; попытки объединения всего народа вокруг высших духовных ценностей. «Мысль всего более меня занимающая: в чем наша общность, где те пункты, в которых мы могли бы все разных направлений сойтись?».[4]
  • - гуманизм, разглядевший сквозь цивилизационный панцирь неповторимую индивидуальность и ценность любого человека (в том числе - и «маленького»). «Искусство, - по мнению И. Бродского, чье творчество не выпадает из общей гуманистической традиции русской литературы, - вольно или невольно поощряет в человеке его ощущение индивидуальности, отдельности..., может оказаться если не гарантией, то формой защиты от порабощения...Именно в этом, скорее прикладном, чем платоническом, смысле следует понимать замечание Достоевского, что «красота спасёт мир»[5].
  • - борьба за каждую личность без окончательного и безусловного деления на «положительных» и «отрицательных»;
  • - усвоение литературой важнейших общественно-философских идей своего времени (особенно наглядно проявившееся в творчестве Ф. Достоевского, В. Белинского, А. Платонова, В. Шукшина, А. Солженицына, например), что, по мнению, П. Палиевского, становится одной из магистральных традиций русской культуры в целом;
  • - «совиновность»,- по выражению А. Солженицина,- во всём зле, совершающемся у него на родине или его народом».[6]
  • - «неучастие во лжи», стремление «победить ложь!...помочь миру в его раскалённый час»[4] (Там же);
  • - передача литературой жизненного опыта от «поколения к поколению», от «нации к нации». «Так она становится живой памятью нации. Так она теплит в себе и хранит её утраченную историю - в виде, не поддающемуся искажению и оболганию. Тем самым литература вместе с языком сберегают национальную душу»[8]

В русской литературе XIX - начала XX вв. был накоплен огромный духовный потенциал, выходящий далеко за рамки литературы. «Русская художественная литература,- отмечает А. С. Волжский,- вот истинная русская философия, самобытная, блестящая философия в красках слова, сияющая радугой мыслей, облечённая в кровь и плоть образов художественного творчества. Всегда отзывчивая к настоящему, временному, русская художественная литература в то же время всегда была сильна мыслью о вечном, непреходящем; почти всегда в глубине её шла неустанная работа над самым важным, неумолимыми и значительными проблемами человеческого духа; с проклятыми вопросами она почти никогда не расставалась. И какой роскошью и линией красок, какой дивной прелестью образов и картин развёртывалась эта работа в художественнофилософских, бессистемных системах русских писателей, в их, казалось бы, таких далёких от философии повестях, романах и стихотворениях... Многие стали понимать, что истинную русскую философию следует искать больше всего именно здесь».[9] В этом ключе и следует понимать вопрос Л. Толстого «Так что же нам делать?».

А.П. Чехов, более других далекий от провозглашения окончательных истин или приговоров, в письме к А. С. Суворину отмечал, что «писатели, которых мы называем вечными или просто хорошими, имеют один общий весьма важный признак: они куда-то идут и Вас зовут туда же».[10] В конечном итоге, художественный мир русской классической литературы - есть самое адекватное и полное выражение рождённых народом ценностей.

В XX же веке, по мере превращения кинематографа - «гадкого утёнка» балаганных зрелищ - в «прекрасного лебедя» и широкого его «хождения в народ», главным выразителем духовной жизни становится киноискусство. В произведениях С. Эйзенштейна, А. Довженко, А. Роома, В. Пудовкина, М. Калатозова, С. Бондарчука, А. Тарковского, С. Параджанова, В. Шукшина, Г. Данелии, М. Хуциева, Г. Панфилова, В. Абдрашитова, К. Муратовой, А. Германа, Н. Михалкова, А. Сокурова... с разной художественной силой, но с любовью и верой, явлен зримый облик духовного мира России XX века. В творчестве как признанных мастеров, так и представителей «нового» кино России продолжают жить, рождаясь, каждый раз заново, ценности русской культуры.

Духовный потенциал русской культуры, запечатленный в слове, звуках музыки, красках, в чуде сценического действия, в зримых образах экрана, продолжает жить в душах и умах людей - читателей, зрителей, слушателей. Фильм А. Сокурова «Русский ковчег» (2002), совершенно не похожий на все, прежде им сделанное, есть, своего рода, определенный итог размышлениям о сохранении и дальнейшей эволюции в отечественном киноискусстве духовных ценностей русской культуры. Если в его же «Скорбном бесчувствии», плывущий «без руля и ветрил» корабль-ковчег (дом капитана Шатовера), в некотором смысле, символизировал потерявшую управление и приблизившуюся к самому краю бездны постсоветскую Россию 80-х, то в «Русском ковчеге»(2002) ковчегом названо величайшее собрание шедевров человеческого гения - Эрмитаж. «Русский ковчег» - своего рода исторический ответ современного художника знаменитому французскому путешественнику де’Кюстину (ставшему сквозным персонажем фильма, совершающему вместе с незримо присутствующим на экране режиссером путешествие по Эрмитажу через 200 лет русской истории), обвинившему два века назад русских в неспособности к самостоятельному творчеству. Нельзя не признать справедливости многих наблюдений Кюс- тина. И все же, весь последующий период культурного развития России XIX-XX в.в., несмотря на чудовищные бедствия, не подтвердил скепсиса просвещенного француза. Для Сокурова же, как представляется, главное в понимании Эрмитажа то, что он, одновременно, и хранитель красоты, и, в совокупности всех собранных творений, - воплощенная в искусстве Красота, и пример интеграции этой Красоты в русскую культуру. Здесь особенно ценно то, что художник, долгие годы исследующий проблему смерти в ее метафизическом измерении, сумел разгадать в этом хранилище шедевров почти буквальное осуществление гениального прозрения Достоевского о том, что мир спасет красота.

Необходимость экономического обустройства страны не вызывает сомнений, но, как и прежде, евангельское: «не хлебом единым жив человек» чрезвычайно актуально для России. И сколь бы обоснованным не представлялся нигилистический скепсис, и сколь бы не преуспели в упразднении «устаревших» ценностей столпы постмодерна и масс-медиа, мысль и искусство в России всегда опирались на некую «сверхидею», абсолютная ценность которой неотменяема и по сей день: как и прежде спасение России в Красоте и Истине «Слова о полку Игореве», «Троицы Ветхозаветной», «Войны и мира», «Братьев Карамазовых», «Андрея Рублёва», «Калины красной», Эрмитажа...

В истории российской культуры, в силу стечения разных обстоятельств, именно, художественный образ был избран главнейшим выразителем духовной жизни как некоторая возможность, вариант, дорога к цельному мировоззрению; а художественный идеал, являлся (хотелось бы надеяться, являетсятся и поныне) средоточением народных ценностей. Большое искусство (во всяком случае, в России) никогда не ограничивалось чисто эстетическими задачами, сколь бы значительными они не казались - протекая через душу художника, выработанные народом духовные ценности обретают своё образное выражение и актуализируются.

В конечном итоге, нельзя не согласиться с тем, что существенной особенностью всех ценностных философий, в отличие от предшествующих, является то, «что их содержание столь же полно и адекватно может быть раскрыто и в художественно-образной форме».[11] Безусловно, философские взгляды Ж.-П. Сартра и А. Камю в «Тошноте», «Чуме» и «Постороннем» раскрыты не менее содержательно, чем в «Бытии и ничто» или «Бунтующем человеке», а такой «органичный философско-художественный синтез»[12], как романы Ф. Достоевского, особенно, «Братья Карамазовы», содержат в себе все основные проблемы современного аксиологического учения.

  • [1] Палиевский П.В. Русские классики. М.: Художественная литература, 1987. С. 7.
  • [2] Там же, с. 8.
  • [3] Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 т. Л.: Наука, 1984. С. 431.
  • [4] Там же.
  • [5] Назаров, М. Два кредо: Этика и эстетика у Солженицина и Бродского // Русское зарубежье в год тысячелетия Руси. М.: Прогресс, 1991. С. 412.
  • [6] Там же, с. 417.
  • [7] Там же.
  • [8] Там же, с. 418.
  • [9] Волжский А.С. Из мира литературных исканий // Хрестоматия по истории философии. М.: Владос, 2001. С. 5-6.
  • [10] Чехов А.П. Полное собрание сочинений в 30 т. М.: Правда, 1950. С. 133.
  • [11] Выжлецов, Г.П. Аксиология культуры. СПб.: СПбГУ, 1996. С. 31.
  • [12] Там же, с. 32.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы