Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Культурология arrow Избранные работы по теории культуры

ДИНАМИКА КУЛЬТУРЫ КАК СИСТЕМЫ ПОЗНАНИЯ И СОХРАНЕНИЯ ИНФОРМАЦИИ

Одной из характерных черт психики человека является стремление к упорядочению и систематизации им своих представлений об окружающем мире.

Культура познания

Потребность в познании окружающего мира в принципе свойственна и животным. Люди хорошо знакомые с поведением домашних животных знают, насколько они любопытны. Да и дикие животные, судя по их поведению в зоопарке, а тем более в естественных природных условиях (наблюдаемом дистанционным образом) проявляют повышенный интерес к любым непонятным для них событиям и ситуациям. Такая любознательность животных стимулируется сразу несколькими причинами и потребностями (естественно, у животных, она осуществляется на уровне инстинкта).

Во-первых, наблюдаемое активное любопытство обусловлено стремлением животного контролировать ситуацию в окружающей среде. Это напрямую связано с задачами обеспечения собственной безопасности («предупрежден, значит защищен»). У абсолютного большинства животных (пожалуй, кроме самых крупных хищников) так много врагов в окружающей природе, что в естественных условиях обитания животное постоянно находится в состоянии готовности к моментальной реакции на опасность. Поэтому животных всегда привлекают события, звуки, запахи, нарушающие стандартное (привычное) состояние окружающей среды и потому опасные (или предупреждающие о возможной опасности).

Во-вторых, только сравнительно небольшой процент существующих видов животных кормится активной охотой (образно говоря, питается «свежей кровью»). Это в основном кошачьи (львы, тигры, леопарды, рыси и пр.), часть собачьих (волки, лисы и др.), а также некоторые хищные птицы, рыбы и насекомые. Но абсолютное большинство животных по модели своего кормления — собиратели. Они питаются либо растительной пищей (плоды, коренья, грибы, листья, травы, водоросли), либо. А кормовой эффект собирательства напрямую зависит от поисковой активности и любознательности собирателя. Не будем забывать, что в природе между собирателями имеет место жесточайшая конкуренция [об этом см.: 165], и выигрывает ее наиболее активный и любознательный участник. Впрочем, подобная активность и любознательность способствует и эффективному кормлению хищников.

В-третьих, вполне вероятно, что повышенный интерес к тому, что непонятно, неопределенно, не идентифицировано, свойствен животным и в порядке развлечения, в их игровой деятельности. Детеныши животных необычайно игривы и любопытны, да и взрослые животные (опять-таки на примере домашних животных) любят поиграть. Подобная игривость расценивается этологами как постоянное самообучение, игровая «репетиция» деятельности по кормлению, спасению, спариванию, воспитанию потомства [см.: 338]. Т.е. игровое любопытство тоже связано с проблемами обеспечения повседневной жизнедеятельности, по крайней мере, в форме самообучения этому.

Несомненно, что и стремление человека к познанию окружающего мира ведет свое происхождение от этих животных инстинктов. Человек также стремится контролировать окружающую ситуацию посредством обладания должной полнотой знаний о ней (инстинкт безопасности), ищет пищу или объект для деятельности (инстинкт продуктивной занятости), он интересуется тем, что интересно само по себе (инстинкт развлечения и игрового тренинга). Но человек, судя по всему, еще и психологически не в состоянии жить в обстановке интеллектуального хаоса, не достаточной структурированности своих знаний об окружающем мире. Необходимость в выстраивании высоко системных и структурных представлений о Бытии реализуется человеком одновременно, как в деятельности по познанию, пониманию и структурированию своих знаний о Бытии на рациональной основе, так и в активном стремлении человека к тому, чтобы сформировать картину этого Бытия в образно-мистических ощущениях.

Рискну предположить, что стремление человека к рациональному постижению мира (основанному на наблюдении и опыте, т.е. научном знании) удовлетворяет его интеллектуальную потребность в адекватном системном понимании мира. Одновременно потребность человека в формировании образно-мистических представлений о Бытии (что в основном выражается в мифологии, религии и художественной деятельности) удовлетворяет его эмоциональную потребность в психологически комфортном восприятии мира и ощущении мира как некой познанной целостности [об этом см.: 267]. В целом это можно считать четвертой причиной стремления человека к познанию окружающей реальности.

Таким образом, религию и искусство надлежит рассматривать как «другие формы познания», наряду с наукой и рациональным повседневным наблюдением окружающего мира [529]. Быть может, религия и искусство не очень полезны с точки зрения удовлетворения непосредственных утилитарных нужд человека (обеспечения безопасности, питания и главных направлений материально-производственной деятельности), но они необходимы для удовлетворения его психологических потребностей, его эмоционального «успокоения» и, как правило, играют значимую роль в организации и регуляции социальных процессов в жизни общества. Поэтому религия и искусство рассматриваются здесь как системы познания окружающего мира, совершенно эквивалентные рациональной науке. Вопрос об истинности того знания, которое они несут, в данном случае совершенно не актуален. Истинное знание (т.е. соответствующее объективной реальности) нужно для технико-технологического развития производства. Но для общественного сознания, регуляцией которого занимается культура, потребным является не то знание, которое более истинно, а то, в которое больше верят; в каком-то смысле это то знание, которое больше соответствует вкусам толпы [755]. Оно позволяет регулировать социальное поведение людей и направлять его в желаемую сторону.

Так или иначе, но утилитарная необходимость познавать окружающий мир (а без этого было бы практически невозможно выжить, уберечься от хищников, прокормиться, а, возможно, и продлить свой род) вошла во взаимодействие с психической потребностью человека каким-то образом систематизировать эти знания о наблюдаемой реальности. Нужно заметить, что наши непосредственные биологические предки — человекообразные обезьяны и род Homo ранних стадий антропогенеза — также являлись собирателями; активная охота на живую дичь была начата только в верхнем палеолите, т.е. уже собственно людьми современного вида [об этом см.: 141]. Поэтому повышенная любознательность для предков человека играла роль важного и непосредственного условия выживания. И важно не то, насколько верно или неверно отражали представления древних людей подлинное устройство мира (мы и сейчас знаем это не очень хорошо). Главное, что на определенном этапе интеллектуально-психического развития человека они способствовали более полной упорядоченности и системности его представлений о мироздании, окружающих его объектах, социальных отношениях и самом человеке как таковом. Порядок в знаниях и представлениях здесь был важнее истинности этих знаний и представлений [см.: 796].

Если на первобытном этапе знакомства с миром человек приходил к выводу, что все Бытие создано великими предками (как варианты — богами, духами, Великим Небом и т.п.) и ими же управляется, — это было не просто интеллектуальным заблуждением; это являлось великим открытием нового варианта объяснения торжествующего в мире порядка, игравшее важнейшую роль в достижении человеком психологической комфортности, понижении тревожащего его уровня неизвестности и неопределенности, обретения им психологически необходимого сбалансированного представления об упорядоченности мира [385]. Эту проблему достаточно подробно исследовал М. Фуко, составивший систематическую картину эволюции представлений европейской культуры об упорядоченности мира в Новое время [см.: 605].

Вместе с тем в течение веков методы получения рациональных знаний и их систематизации неуклонно совершенствовались, особенно за последние два-три века, что и принято называть научно-технической революцией. Сложнее дело обстояло с гуманитарным знанием, не поддающемуся непосредственной опытной проверке и измерению, что стимулировало ученых - естественников относиться к гуманитарному знанию как к чему-то среднему между журналистикой и художественной литературой. У этой позиции есть сильные аргументы; другое дело, что степень точности, измеримости и доказуемости естественнонаучных знаний тоже сильно мифологизирована на волне научно-технических успехов последнего столетия. Но главное заключается в том, что естественнонаучное знание действительно играет выдающуюся роль в решении массы практических, материально-производственных задач существования человечества. Но оно существенно уступает гуманитарному знанию, религиозному и художественному мироощущению в решении задач воспитания человеческой личности и приведения ее в психически равновесное состояние, обеспечения основных порядков социального существования людей [об этом см.: 471].

Какую роль играет во всем этом культура? Дело в том, что рассматриваемая система знаний и представлений о мире и есть культура в ее самом непосредственном воплощении. Формирование системы доминирующих в каждую эпоху представлений о сущности и упорядоченности мира, связанных с этим социальных отношений между людьми, порядков социального общежития и т.п., — это и есть одна из самых важных функций культуры [606]. Однако культура не только сосредотачивает в себе сами знания о мире в той или иной форме их упорядоченности. Она осуществляет и психологическую компенсацию недостаточности этих знаний с помощью воображения и образных способностей человека; нивелирует огромную массу неудовлетворяющих, пугающих, психически изматывающих человека фактов наблюдаемого состояния реальности; обеспечивает нахождение определенного баланса психологической комфортности пребывания человека в мире и стимулирования его социальной активности. Низкий уровень системности и целостности представлений о мире, его структуре и порядках функционирования, неудовлетворительная вероятность предсказуемости будущего и т.п. подводят человека к грани психологической фрустрации. И вот здесь на авансцену регуляции человеческой психики приходят религии и искусство, которые мало что рационально объясняют (по сравнению с позитивной наукой), но на уровне образного мировосприятия компенсируют возникающую тревожность человеческого самоощущения [об этом см.: 248].

Вместе с тем в историческом развитии систем познания можно увидеть определенный вектор его направленности.

О системах познания первобытной эпохи мы можем судить в большой степени гипотетически. Несомненно то, что первобытные люди обладали огромными и весьма детальными знаниями об окружающей их природе, в первую очередь о тех ее проявлениях, которые были значимы для жизнедеятельности первобытного человека, и тех, которыми он в какой-то мере мог управлять. А способность человека влиять на природные процессы развивалась. Нужно понимать, что переход людей на стадии неолита к производящему сельскому хозяйству — это и есть принципиальное развитие возможностей управлять природными процессами — размножением и ростом съедобных растений, а также поведением прирученных животных.

Одновременно развивались и те представления человека, в которых первобытный охотник мог проявить себя скорее как фантазер, нежели как исследователь. Это направление познавательной активности принимало форму мифологии, а также художественной деятельности древних людей. Оно касалось в первую очередь тех сторон жизни, на течение которых человек императивно повлиять не мог, но пытался воздействовать на природу посредством «задабривания» ее, т.е. вступать с природой в какие-то договорные отношения. Реально это воплощалось в мифо-ритуальной обрядовой практике, а также в изобразительной (и, возможно, еще какой-то иной художественной) деятельности человека.

При переходе человечества к аграрной стадии технологической эволюции его познавательная активность получила определенное развитие. Что касается рационального знания, то в нем появились первые и довольно успешные попытки систематического описания и теоретического обобщения наблюдаемых природных и социальных явлений и процессов, и даже в какой-то мере тенденций (например, в конфуцианстве). Это воплотилось в первых научных школах, деятельность которых наблюдалась во всех городских цивилизациях древнего мира — Египте, Вавилоне, Иране, Индии, Китае и, разумеется, Греции и Риме. Следует обратить внимание на то, что объектом внимания и интереса ученых той эпохи уже была не только природа, но и человеческое общество, его история и структурные проблемы [см.: 695].

Столь же серьезное развитие получило и иррациональное познание мира. В первую очередь это воплотилось в становлении «религий великих учений», появившихся в основном в период «осевого времени» в первой половине — середине 1 тысячелетия до н.э., явившегося в культурном отношении не меньшим переломом в цивилизационном прогрессе, нежели «неолитическая революция» [об этом см.: 296]. Именно тогда родилась этика как попытка систематизации комплекса норм социальных отношений; и значимость этого события нельзя переоценить. По сравнению с «натуроцентрической» мифологией первобытности и раннего периода аграрной стадии эти «антропософский» и «социософский» повороты в сознании людей «осевого времени» (и прежде всего в слое образованных горожан) явилось существенным шагом в развитии познавательной деятельности людей. «Религии великих учений» обозначили собой важную новацию в области систематизации мистических представлений о Бытии, их определенной рационализации, развития принципов «сакральной конвенции» с небесными силами. Важно отметить, что и в эволюции иррациональных представлений о Бытии наметился сдвиг в сторону их определенной рационализации.

Развитие художественной культуры аграрной эпохи хорошо изучено наукой: это искусство Античности и европейского Средневековья, классические искусства Востока. Хотелось бы обратить внимание на то, что искусство аграрной эпохи не только отличалось выдающимися достижениями в изображении видимого мира, т.е. его непосредственной иллюстрации — живописной и скульптурной, а также театральной и пластической (принцип «что вижу, о том и пою»). Но помимо этого художественная деятельность существенным образом развилась и в репрезентации представляемого мира и его умозрительной концептуализации («пою о том, о чем думаю и о чем мечтаю»). Конечно, это было связано с процессами, имевшими место в религиозном сознании и практике того времени, но, видимо, не только с ним. Вообще вопрос о том, до какой степени происхождение и развитие искусства до Нового времени было детерминировано и обусловлено мифо-религиозным сознанием людей, до сих пор еще остается предметом научных дискуссий [об этом см.: 280; 58; 587].

В индустриальную эпоху система познания еще более существенно развилась и дифференцировалась. Поскольку этот этап в развитии науки, религии и искусства обстоятельно описан и систематизирован в научной литературе [см.: 796], я не буду повторять уже неоднократно сказанное. Но хочу заострить внимание на дихотомии, о которой говорилось чуть выше: порядок соотнесенности знания, описывающего наблюдаемый мир, и знания, изображающего представляемый мир (с учетом того, что для культуры, преследующей цель воздействия на социальное сознание общества, оба типа знания равно значимы).

В первобытную эпоху рациональное знание фактически растворялось в репрезентациях представляемого мира; его даже трудно специальным образом выделить из общего корпуса мифологических представлений. В аграрную эпоху рациональное знание уже в той или иной мере дифференцировалось от иррационального, но пользовалось еще очень незначительным социальным авторитетом, оставаясь уделом закрытого сообщества специалистов. А в иррациональных миропредставлениях абсолютным приоритетом пользовалось религиозное знание, по отношению к которому художественные образы, как правило, играли роль «обслуживающих» феноменов, в каком-то смысле иллюстрирующих религиозные установки.

В индустриальную эпоху эта наметившаяся тенденция автономизации рационального знания активно развивалась. Научное рациональное знание не только окончательно отделилось от религиозного, но и противопоставило себя ему, нередко вступая в ожесточенные конфликты с религией (вспомним Дж. Бруно, Г. Галилея и еще множество ученых, пострадавших от рук церкви). Само научное знание прошло эволюцию от классической науки к неклассической, а затем на закате индустриальной эпохи и к постнеклассической [388], существенно развив свою практическую полезность обществу в обеспечении его интересов. Таким образом, точность, достоверность и внутренняя диверсификация научного знания возрастали, а методология расширялась. Вместе с тем наука отказалась от иллюзии о возможности достижения абсолютной полноты знания о чем-либо.

Важнейшим событием в развитии рационального знания стал радикальный рост его социальной значимости [см.: 341]. В XX веке наука превратилась в непосредственный инструмент технико-технологического развития, стала одним из средств социального управления (что раньше осуществлялось только политикой и религией). Именно в XIX-XX веках рациональное знание в полной мере превратилось в явление культуры, проявив себя в качестве одного из эффективнейших функциональных инструментов регуляции общественного сознания.

Иррациональное знание в индустриальную эпоху тоже прошло определенный путь. Религиозное знание в каких-то случаях рационализировалось (Реформация), в каких-то аспектах серьезно скорректировало набор своих социальных функций, отойдя от непосредственного и активного вмешательства в публичную жизнь общества и сосредоточившись главным образом на регулировании разных сторон приватной жизни человека и его индивидуальной нравственности. Принципиально новых описаний представляемой реальности в рамках традиционных религий за индустриальный период создано не было. Зато активно развились разного рода нетрадиционные эзотерические учения, которые, впрочем, не получили серьезного социального влияния. Поскольку в жизни наиболее развитых обществ наметился углубляющийся разрыв между прогрессистской и традиционалистской тенденциями развития общественного сознания, религия в существенной мере взяла на себя функции представительства интересов традиционалистской части общества, что и стало ее основной социальной задачей.

Очень серьезные сдвиги наметились в развитии литературы и искусства. Художественное творчество в основном перестало выполнять функции наглядной иллюстрации религиозных и политический идей, а превратилось в мощный креативный центр порождения новых образов рациональных и иррациональных представлений о мире [об этом см., напр.: 501]. Если общественное сознание аграрной эпохи можно определить как религиозно ориентированное и регулируемое в первую очередь средствами религии, то общественное сознание индустриальной эпохи стало в существенной мере литературно ориентированным и основанным прежде всего на литературных образах.

В целом же в течение индустриальной эпохи произошла определенная дифференциация основных групп населения в их ориентации на разные области знания, что выразительно демонстрирует и их общую культурную ориентированность. Наиболее консервативная и отличающаяся низкой социальной конкурентоспособностью часть населения привязана в основном к религиозному знанию, психологически компенсирующему ее социальную неудовлетворенность. Высоко конкурентоспособная часть населения, активно задействованная в общественном производстве, в большей мере ориентирована на научное знание, как практически наиболее актуальное с точки зрения обеспечения продуктивной деятельности современного человека. И наиболее креативная часть населения, в деятельности которой значимое место занимают проблемы предвидения и проектирования грядущего социокультурного развития, в известной мере ориентирована на художественное знание, превентивно предчувствующее будущее [об этом см.: 164]. Таким образом, склонность человека к тому или иному типу знания в существенной мере манифестирует и его общую культурную ориентацию.

В последние полвека наиболее продвинутые в социальном и экономическом развитии страны вступили в стадию постиндустриального/информационного развития. Конечно, пока еще рано говорить о том, какие перемены ожидаются как наиболее вероятные в ситуации с развитием знания. Пока ясна лишь главная тенденция: производство знания поставлено на индустриальные рельсы, оно стало основой общественного производства, как материального, так и символического [509; интересные размышления на этот счет см.: 248]. Информационно-знаниевая обеспеченность всякой деятельности превратилась в условие ее успешности и перспективности [см.: 170].

В области практического развития знания со всей очевидностью выделились два направления, олицетворяющих постнеклассическую науку, видимо, наиболее характерную для постиндустриальной стадии развития (на наблюдаемом участке ее становления), и имеющих не узко дисциплинарный (отраслевой), а проблемный характер. Такой тип знания называется «научной парадигмой» [688]. Это, во-первых, синергетическая парадигма познания (в естественных науках), исследующая закономерности самоорганизации сложных систем. И, во-вторых, постмодернистская парадигма познания (в социальных науках), исследующая культуру как власть, как средство социального контроля и управления. Возможно, третьей такой парадигмой, еще только оформляющейся в этом качестве, является культурология (также в социальных науках), исследующая культуру как форму социальной самоорганизации и коммуникации (фактически на пересечении синергетики и постмодернизма).

 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы