Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Культурология arrow Избранные работы по теории культуры

Таксономические уровни субъектов идентичности

Приступая к рассмотрению этого вопроса, прежде всего нужно отметить тенденцию постоянного изменения таксономического уровня сообществ, в рамках которых становится доминантной та или иная идентичность, ведущая, судя по всему, к постепенному повышению этого уровня.

На раннем первобытном этапе таким базовым сообществом выступал род — малая социальная группа, все члены которой хорошо знали друг друга лично и постоянно общались, чем обеспечивалась необходимая культурно-коммуникационная плотность. На позднем первобытном этапе эту функцию стало выполнять племя, размеры которого, как правило, тоже позволяли практически всем соплеменникам лично знать друг друга и регулярно общаться. Племя отличается от рода не столько большими размерами, сколько иным режимом личных взаимоотношений своих членов [262]. В последующей истории встречаются функциональные наследники типологии первобытного рода в виде фамильных кланов, тейпов и т. п. Современным продолжателем этого типа общности является нуклеарная семья (основанная на институте брака).

В аграрную эпоху основным типом социальной общности, в рамках которой можно выделять доминантную идентичность, был этнос [250]. Этнос — это уже слишком крупная общность, чтобы все его члены лично знали друг друга и непосредственно общались. Но единство языка и системы обычаев в принципе позволяет всем членам одного этноса легко понимать друг друга в любых формах коммуникации и быть не только понятными лингвистически, но и предсказуемыми в поступках, регулируемых общими для всех обычаями, нравами, традициями. Этническую общность можно определить как «отложенную коммуникацию», вполне возможную и совершенно несложную в случае необходимости.

В аграрную эпоху развивались в качестве столь же актуальных сословная и религиозная (конфессиональная) солидарность и идентичность. Сословная общность (к ней принадлежат также варны и касты) может быть в определенном смысле рассмотрена как своеобразное продолжение родовой общности, поскольку принадлежность к тому или иному сословию была связана преимущественно с биологическим происхождением человека от определенных родителей, предполагавшем соответствующие социальные последствия такого происхождения. Следует отметить, что принадлежность к определенному сословию не обязательно сопровождалась какими- либо имущественными или профессиональными преимуществами или ущемлениями (хотя на практике чаще всего так и было). Главное в данном типе социального устройства заключалось в том, что жизнедеятельность членов разных сословий регулировалась разными юридическими основаниями, заметно отличавшимися друг от друга. Они не столько имели разные практические возможности, сколько разные права для осуществления таких возможностей [об этом см.: 775; 697]. Члены одного сословия также не знали друг друга лично, но культурно обычно были ближе друг к другу, нежели представители разных сословий. Т.е. это тоже была в своем роде «отложенная коммуникация».

Религиозная (конфессиональная) идентичность аграрного периода истории отличалась большим разнообразием вариантов. В тех случаях, когда речь шла о национальных религиях, фактический состав верующих, как правило, совпадал (или не очень различался) с общим составом этноса. При этом национальная религия и этническая идентичность составляли целостный синкретический комплекс, в большой мере дополняя, а порой и заменяя друг друга[1]. В этой ситуации о параметрах собственно конфессиональной идентичности можно сказать то же самое, что и об этнической; по своим социально-коммуникативным функциям они не очень отличались друг от друга.

Несколько иной была картина в ситуации с мировыми религиями, которые исповедовали разные народы. Здесь сочетание конфессиональной и этнической идентичности носило ситуативный характер. Обычной нормой было преобладание по значимости конфессиональной идентичности над этнической. Но известно немало исторических примеров, когда в рамках мировых религий национальное начало оказывалось более важным. При этом сегментировались национальные варианты этих религий, что нередко приводило и к образованию самостоятельных направлений в рамках той или иной мировой религии. Например, шиизм в исламе или англиканство, а затем и другие направления протестантизма в христианстве в существенной мере прошли именно такой путь.

В целом в системе доминантных идентичностей аграрной эпохи следует отметить преобладание общностей, в рамках которых тотальное коммуни- цирование всех со всеми было теоретически возможным, если бы в этом возникла необходимость. Разумеется, такие сообщества не обладали технической возможностью территориально собрать всех своих членов вместе, но серьезных проблем взаимопонимания при такой встрече не возникло бы.

Совершенно иную картину мы наблюдаем, когда беремся рассматривать доминирующие идентичности индустриальной эпохи. Здесь социальными общностями, в рамках которых складываются основные типы солидарности и идентичности, являются не коллективы, сплоченные единством языка, нравов и обычаев, как в аграрную эпоху, а такие общности, в основе единства которых лежит единообразие социальных ролей, которые людям приходится играть в той или иной ситуации. Имеются в виду прежде всего роли политического гражданства и роли принадлежности к тому или иному социально-экономическому классу [об этом см.: 230].

В большинстве индустриальных государств членами гражданской нации[2] являются люди, имеющие в большем или меньшем масштабе разное этническое происхождение, принадлежащие к разным религиям, культурам, традициям, нередко даже говорящие на разных языках и придерживающиеся разных этно-бытовых обычаев. Они объединены в целостное сообщество институционально — едиными законами, единой системой образования, единой национальной идеологией и политическим самосознанием, национальными СМИ, национальной литературой и т. п. Это создает принципиально иную ситуацию ощущения их социальной общности, нежели при стихийном единстве этнических (по существу соседских) обычаев. Это общность, в каком-то смысле «навязанная сверху», от лица государства. Именно государство в данном случае выступает главным системообразующим фактором единства нации, оно является инстанцией, наиболее заинтересованной в поддержании и сохранении ее единства, а с распадом государства распадается и соответствующая нация (примеры чего мы в последние десятилетия наблюдаем своими глазами)[3].

Еще сложнее ситуация с социально-классовым единством и идентичностью. В отличие от социально-сословного единства, которое в той или иной мере обеспечивалось различием в юридических правах представителей разных сословий, классовое единство и различие складываются экономически, отражают различное имущественное положение людей и их вовлеченность в разные структуры собственности и трудовой деятельности, в конечном счете, их разные социальные роли в имеющейся социальной системе. Сословное деление отражало различие в возможностях потребления, классовое — разную вовлеченность в процессы производства.

Следует подчеркнуть, что члены классовых общностей находятся в непосредственной социальной коммуникации главным образом с теми, кто работает с ними в одной организации (на предприятии). И если процесс возникновения в их среде корпоративной (по месту работы) солидарности и идентичности более или менее очевиден, то возникает вопрос о том, насколько солидарность и идентичность более общего, классового масштаба в их среде рождается стихийно, а в какой мере она искусственно провоцируется и стимулируется заинтересованными политическими структурами. Я полагаю, что в той или иной мере (ситуативно) имеет место и то, и другое, но доминирует в этом процессе именно «навязанная идентичность», стимулируемая идеологически (властью или ее оппонентами).

Так или иначе, можно заключить, что для солидарности и идентичности индустриального этапа развития в целом специфичны характеристики и особенности, в большей или меньшей мере искусственно сконструированные и тем или иным техническим способом навязанные извне заинтересованными инстанциями. Я не вкладываю в это заключение никаких отрицательных коннотаций. Просто я отмечаю, что для индустриального этапа социального развития характерен именно такой путь становления солидарности и идентичности[4].

Таким образом, можно заключить, что система сообществ, в рамках которых формируется доминантная идентичность, эволюционирует в сторону постепенного укрупнения [об этом см. также: 836].

Сначала это малая социальная группа, в рамках которой все ее члены лично знакомы и постоянно коммуницируют (первобытная эпоха).

Затем средняя социальная группа, отличающаяся высокой коммуникативной проницаемостью в плане понимания, и в пределах которой людей технически разделяют в основном расстояния между поселениями. Идентичность такой социальной группы формируется преимущественно стихийно, и внешними границами ее распространения являются именно пределы зон свободного понимания между людьми — языковые, религиозные и др. (аграрная эпоха).

И наконец, огромная социальная группа с разнообразной (неоднородной) коммуникативной проницаемостью в плане понимания и постепенно возрастающими техническими возможностями для коммуницирования на расстоянии (средствами связи и массовой информации). Идентичность такой общности носит во многом сконструированный и навязанный извне характер (прежде всего, навязанный политически), а ее внешние границы очерчиваются границами полномочий той институции, которая эту идентичность конструирует (индустриальная эпоха).

Что же наступает ныне? Теоретически развивая выявленную тенденцию, можно предположить, что доминантные идентичности постиндустриальной эпохидолжнытерриториальноикультурноохватыватьужетранснациональные пространства [об этом см.: 650], технические возможности для коммуникации при этом должны радикальным образом вырасти, но содержание этих коммуникативных контактов может оказаться затрудненным для понимания неподготовленными участниками. Пока можно с определенностью отметить, что масштабы общностей, в пределах которых становятся актуальными новые идентичности, действительно растут. Полтора века назад начали появляться международные движения (например, коммунистическое или движение феминисток), а в последние полвека — транснациональные организации, компании, в рамках которых люди ощущают интернациональную солидарность, базирующуюся на том или ином основании: идеологическом, корпоративном, профессиональном и др. [об этом см. также: 376]. Одновременно имеет место действительно лавинообразное возрастание технических возможностей коммуницирования, фактическое разрастание этих возможностей до общечеловеческих масштабов, благодаря современным средствам связи и особенно Интернету. Вместе с тем, пока трудно сказать что-либо определенное касательно упрощения или возрастания сложности понимания между участниками коммуникаций.

На чем же основывается современная идентичность? Прежде всего, еще далеко не исчерпали себя основания солидарности, характерные для индустриальной эпохи — национальное, классовое, профессиональноотраслевое. Но в последние полвека начали активно проявлять себя и новые основания, связанные преимущественно с впечатлениями и увлечениями: со стилевыми направлениями в искусстве и отдельными исполнителями, видами спорта и отдельными командами, с молодежными движениями культурной саморепрезентации и экстравагантными религиозными учениями и т.п. [376]. Эти увлечения, благодаря современным средствам коммуникации, имеют более или менее интернациональный характер. Но пока не понятно, какие собственно социальные интересы они выражают, и какие типы социокультурных общностей на этой основе могут сложиться. Насколько устойчивой останется такая идентичность, станет ли она доминантной и какие еще основания общности ее дополнят со временем, сегодня предположить трудно.

  • [1] Характерные примеры: русские земледельцы называли себя крестьянами,т.е. христианами; в древнерусских летописях при сообщениях о татарских набегахговорилось не о числе погибших людей, а о числе погибших христиан и т.п.
  • [2] Я придерживаюсь англо-французского понимания нации как политического гражданства (отсюда Организация Объединенных Наций, т.е. национальныхгосударств; национализация, т.е. переход в государственную собственность, и пр.).Это не следует путать с русско-немецким пониманием нации как высшей формы эт-низма (отсюда нацизм как экспрессивный этнизм или бывшая в советском паспортеграфа «национальность», означавшая биологическое происхождение человека отопределенных родителей). И сегодня слово «национальный» в России, как правило,используется в значении «этнический», в отличие от западных стран, где «национальный» используется в значении «государственный» [см. об этом: 252].
  • [3] Это замечательно описывается конструктивистской моделью национальной общности [см.: 473]. Мне представляется, что известное противоречие междуэтнологическими концепциями примордиализма и конструктивизма находит своеразрешение именно в понимании того, что эти концепции рассматривают разныеобъекты. Примордиализм описывает возникновение этносов позднепервобытногои аграрного периодов, сложившиеся стихийно, а конструктивизм — нации индустриального периода, сконструированные политически. Естественно, что их функционирование строится на разных основаниях и протекает по разным алгоритмам.
  • [4] Обстоятельный анализ исторической эволюции вариантов и доминантных типов идентичности проводит И.В. Малыгина [см.: 256].
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы